Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

30

Лорд Рональд Хаулетт Хей покинул Сент-Эндрюс незадолго до того, как Патрику исполнилось пятнадцать. У родичей в Йестере появились свои планы на Рона или вышли деньги на его содержание в колледже – это ему предстояло уяснить уже дома.

– Куда теперь? – спросил граф.

– Понятия не имею, – хмуро отозвался Рон. В Йестерском замке для него и ребенком-то места не находилось, и о возвращении туда думал он без восторга. – Кабы у них были деньги купить мне хоть какой приход, это уж было бы сделано. А так… наверное, в монастырь, на постриг. Вот прямо сдохнуть лучше, чем в монахи.

Слова, оброненные Брихином, упали на благодатную почву и жгли душу изнутри.

– Так, может, тебе и не надо в монахи, Рон? Коли есть земля…

– От Хаулетт-холлоу только расходы, – практично пояснил Хей. – У меня самого нет ни полпенни. И не хочу, но куда деваться мне, кроме церкви? Да и потом, посмотри вон на дядюшку своего… по Брихину так и не скажешь, что в тяготах проходит путь земной, несмотря на постриг.

– Оставайся, – предложил ему Патрик. – Ты же знаешь, у меня есть деньги, и я поговорю с Брихином… он не будет против.

– Еще бы не будет, – хмыкнул Рональд. – Спасибо, граф, на добром слове, но Хаулетты ни у кого не одалживаются… – и мрачно пошутил напоследок. – Выйдешь в верхи, приезжай навестить меня в Джедбург или, скажем, в Мелроуз. Может быть, к тому времени стану аббатом.

Хепберн отнесся к этому предположению весьма скептически:

– Из тебя получится никакущий аббат, дружище.

– Да знаю, знаю. Но должен же я иметь перед собой хоть некий образ судьбы…

Они обнялись и расстались.

Детство определенно закончилось.

Шотландия, Абердиншир, Хантли, июнь 1527

В то лето Джордж Гордон Хантли уезжал домой, на север, и звал кузена Босуэлла с собой.

– Твоя бабушка мне голову оторвет… – поморщился Брихин.

– Ваше преподобие, пожалуйста! – Патрик даже унизился до мольбы.

– … если узнает. Поэтому, пожалуй, я ей ничего не скажу, да и ты не болтай лишнего – ни здесь, ни там, в Хантли. Постарайся не бахвалиться тем, что ты Босуэлл. Будь Стюартом, одним из кузенов, тем паче, ты и похож на Стюарта. Поосторожней в горах, чтобы нам не пришлось потом выкупать тебя у каких-нибудь чокнутых Кемпбеллов или МакКензи. И не женись там случайно, по обычаю – твоя рука принадлежит семье и роду. Будешь шляться в бордель…

Патрик помотал головой. Вид у него при том был самый искренний.

… – выпорю, – договорил железный Джон. – Иди, ликуй, и пришли ко мне МакГиллана.

Визитом племянника на север Джон Хепберн воспользовался, чтоб навестить собственную епархию. В Брихине они простились, и дальше Патрик отправился абсолютно свободным – столь опьяняюще свободным, как никогда в жизни ранее.

Абердиншир, Хантли, предгорья, горы, вересковые пустоши… из сравнительно близкого к Хантли Ущелья, как еще называли по-старому Кемпбелл-Касл, в те же поры нагрянул еще один гость, двоюродный брат Джорджи, пятью с лишним годами старше Патрика – мастер Аргайл, наследник графа Колина, Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл. Из всех имен он предпочитал свое второе, Рой, а также за масть, за короткую красноватую с подпалинами шерсть, покрывающую круглый череп, имел прозвище «Бурый». Иногда к этому с почтением добавляли – «Волк», и, несмотря на молодость, уже было за что, о том могли бы порассказать МакЛеоды Льюиса. Коренастый, плечами растущий вширь, с глазами светлыми, с белым отблеском в них лютости неприрученного зверя – от Роя Кемпбелла исходила первобытная сила, перед которой, восхищаясь, порой отступал даже Хепберн. В Рое Кемпбелле было не больше пяти с половиной футов роста, но внутренней силы, угрюмого упорства, крепости духа имелось столько, что выглядел он, войдя под любой кров, ровно на все те шесть. Он был как раз из тех самых, по выражению Брихина, «чокнутых», не знающих ни одной границы, кроме собственной воли и верности долгу перед семьей; все же, кто не входил в семью, были либо целью, которую следовало поразить, либо средством, которое надлежало использовать. В Хантли мастер Аргайл остался вплоть до Лугнасада, порой уходил в горы в одиночку при полной луне, чего не делал никто, порой брал с собой младших кузенов. Как всякий человек, Патрик Хепберн тогда рос любовью, которую в него вкладывали окружающие, ибо только по любви приходит настоящая сила, и знания, и вера. Юный Хантли обернул его тартаном Гордонов, научил двенадцати способам его носить, выдал клеймор и баклер, жизненно необходимые на время охоты в горах, вложил настоящий скин ду за голенище сапога. Они неделями пропадали вне дома, охотясь на коз и на девчонок, вопреки жесткому предупреждению Аластера Гордона Стретхейвена, пообещавшего, что не даст и полуфунта за обе графские головы, вместе взятые, коли парни обидят женщин МакКензи. Не обделили вниманием кузены и публичный дом в Абердине, когда наконец выбрались в город.

Это было, определенно, лучшее лето в жизни Патрика, и он узнал о себе и о мире в эти три месяца больше, чем за предыдущие десять лет в колледже: о том, как легко засыпать на вереске под затухающим в горах закатом, о своем теле и его жадности до женской ласки, о теплой крови первого убитого им кабана, вымазавшей лицо и руки, о вынимающем сердце вопле волынок, о джиге и риле до тех пор, пока взмокшая от пота рубаха не прилипнет к спине, о варварском танце среди мечей, на который он не решился, завороженно следя за отточенной, в прямом смысле, грацией движений Джорджи Гордона, о набегах, пожарах и угонах скота, и о первом шраме на предплечье, о ране, которую он не заметил в горячке боя… Это было как бы приготовление и посвящение в его дальнейшую судьбу приграничного лэрда, и в пятнадцать такая жизнь казалась истинным призванием.

К завершению этого волшебного путешествия Хепберн недурно говорил и отлично понимал речь на хайленд-гэльском, хотя до конца дней предпочитал не очень раскрывать этот навык, виртуозно бранился, прилично метал на дальность бревно и владел скин ду, как горец. Теперь кузена не стыдно отпустить и во взрослую жизнь, как, ухмыляясь, определил это Аластер Стретхейвен. И меньше всего на свете хотелось ему, хлебнувшему вольной жизни, возвращаться к латыни Сент-Леонардса.

– Так оставайся, – пошутил Джорджи, – принеси присягу, прими имя Гордонов, и все дела… Ты же и так на четверть наш!

31

Шотландия, Сент-Эндрюс, сентябрь 1527

Очень странно было вернуться в те стены, которые помнил он, сколько жил, вернуться – уже другим, с послевкусием нового опыта на губах. Брихин встретил его так, словно они видались только вчера:

– А, это ты… как кстати, зайди-ка на пару слов!

Патрик, спешившись у аркады, бросил поводья Раннего Снега пажу, поднялся вслед за дядей в большой холл, где Брихин, улыбнувшись, похлопал его по плечу:

– Слыхал, ты неплохо провел время… ну что ж, я рад, что путешествие пошло тебе на пользу. Однако, друг мой, есть небольшая формальность, которую лучше решить сейчас же – касательно абердинских шлюх…

Он еще не закончил фразы, как графа взяли в клещи два дюжих парня с конюшен, и одного взгляда на дядю Патрику было достаточно, чтобы понять, к чему все идет. Граф проклял про себя феноменальную память Брихина и его дьявольское чутье. Внезапность нападения сделала его относительно легкой добычей, но он, тем не менее, не собирался сдаваться. На каждой руке у Патрика висело по конюху, он мотал их из стороны в сторону, но сбросить не мог, как кабан – вцепившихся в шею гончих, осыпая при этом дядю такими точными и непристойными ругательствами на гэльском, что побагровел даже горец МакГиллан. Хантли был бы доволен своими педагогическими талантами…

– Жеребец-то уже здоровенный! – с уважением произнес, наблюдая это, Брихин. – Эй, вы, двое, что встали, помогите его милости… ну, живо! И десять плетей сверху за сквернословие.

А сам поймал за шиворот метнувшегося было к Патрику слугу:

– Назад, Йан МакГиллан, не твоего ума дело!

Вчетвером графа мигом растянули вдоль лавки, разоблачили от дублета, задрали рубаху, и свистнула, врезаясь в тело, первая плеть. Он не потерял сознания от бешенства, как в детстве, но вцепился зубами в край доски и молчал все время, пока сыпались удары. Ни рукой, ни ногой он не мог пошевелить, даже если б хотел. Кожа горела огнем, на спину лечь будет немыслимо, но дядюшкин экзекутор – человек умелый, ни одного следа не останется. По завершению сам встал, сплюнул опилки пополам с кровью из прикушенной от злости губы и сказал, натягивая рубаху, глядя на дядю в упор:

– Это была большая ошибка, ваше преподобие…

Джон Брихин без смущения выдержал этот взгляд:

– Ты дал мне обещание, не так ли? Граф должен держать свое слово. И тщательно выбирать себе женщин. От них еще дурные болезни бывают, кроме удовольствия, если ты не слыхал. Переоденься к ужину и спускайся в холл…

Дядя и племянник провели вечер за весьма светской, шутливой и теплой беседой, обсуждая особенности нравов и быта горцев в сравнении с лоулендерами. Патрик ни словом, ни жестом не дал понять, что спина болит почти нестерпимо, но сослался на дорожную усталость и рано ушел к себе.

Распутству Джон Хепберн предавался тем более вдохновенно, что во дни мира и спокойствия, вне интриг, противостояний, налетов, грабежей, военных единоборств, женское тело было единственным – и спасительным – вместилищем, куда епископ мог выплеснуть переполнявшую его бешеную жажду жизни. С томным вздохом девица приняла в себя фамильное достоинство Хепбернов, и епископ принялся объезжать подругу, не жалея сил, исторгая у нее тонкие сладкие попискивания, но неожиданно весь этот процесс был остановлен самым циничным образом. Железный Джон замер, не шевелясь, глядя прямо перед собой. В сонную артерию ему упирался острейший скин ду, подаренный графом Хантли любознательному кузену, и над ухом у епископа прозвучал вкрадчивый голос племянника, так похожий по интонациям и оборотам на его собственный:

– Ты больше не сделаешь со мной ничего подобного, дорогой дядя, или, Богом клянусь, я отрежу тебе яйца и засуну в задницу, яйца священнику все равно без надобности, а вот немного святости не повредит…

Кинжал, вовремя приставленный к горлу, как не раз говорил воспитаннику Джон Хепберн, способен поменять в убеждениях человека практически все, включая вероисповедание. Сейчас ему предлагалось на своей шкуре убедиться в справедливости этой аксиомы.

– Я не сделаю, – согласился Брихин, лезвие на горле чуть подавалось вверх-вниз от его дыхания. – А теперь пошел вон, если не хочешь присоединиться, конечно.

Патрик ухмыльнулся:

– Нет… но спасибо за радушие. Меня ждут.

На следующий день Брихин заменил в своих покоях мягкие войлочные ковры на скрипучие плетеные циновки, пояснив, что людям Господа приличествует смирять плоть. Но и руку больше на племянника не поднимал, это правда.

С тех пор и Патрик стал держать себя так, что стало понятно – робкое ученичество кончилось, но он готов считаться со старшим родичем, с учетом ума и опыта железного Джона. Два Джона Хепберна, молодой и старый, отковали какую-то часть его души под себя, и Рональд Хей, хорошо помнивший хищные ухватки епископа Брихина, и много лет спустя не удивлялся тому, как в определенных условиях – войны, обмана и блуда – третий граф Босуэлл мгновенно делается похож на своего младшего дядю.

От Хантли Хепберн вернулся не только более просвещенным, но и жадно стремящимся к светской жизни. Графу исполнилось пятнадцать, и он рвался в Эдинбург, раздразненный рассказами Джорджи Гордона. Брихин, уже рукоположенный владыка в своей епархии, ценил не только юношеский задор племянника, но и возможности, которые его душеведению представились бы в столице. Кроме всего прочего, имелась такая формальность, как вассальная присяга третьего графа Босуэлла королю Шотландии – и чем быстрей с ней будет покончено, тем лучше.

Именно последним аргументом Джон Хепберн и воспользовался в письмах к матери, объясняя их с племянником отъезд ко двору.

– А тебе не кажется, – услыхав о том, сказал брату Патрик Болтон, – что Джонни опять всех нас обвел вокруг пальца?

Но прежде отъезда надо было еще уладить дела приората, в частности, решить, кого поставить во главе Сент-Эндрюса. И тут железный Джон сделал совсем неожиданную вещь – написал в епархию Морэй…

– Вы уступите приорат Бинстону Морэю? – Патрик не поверил своим ушам.

– Ну, а что делать? Твоя судьба на юге, я из Эдинбурга уеду в Брихин. Жаль, конечно, но выбора нет. Да и потом, Морэй тебе еще пригодится, мерзавец он, конечно, редкостный, но у него есть шарм, у этого подлеца.

Прелаты не стеснялись в выражениях друг о друге.

– Если сейчас кинешь ему такой кусок, он поневоле будет тебе обязан.

– Точно нельзя найти никого другого?

– Наверное, можно… но не нужно. Морэй – подонок, но он – Хепберн, и черт с ним, что Бинстон. На самом деле, это не так мало значит.

– Да уж, городская управа не помянет меня добрым словом за такого преемничка… Но только после того, как мы уедем, – твердо заявил Патрик. – Не собираюсь смотреть, как он втискивает свою жирную задницу в кресла старого Джона…

– Понимаю твои чувства, – согласился с усмешкой Брихин.

32

Дорогой до Стерлинга Патрик вспоминал все то, что успел узнать о короле за последние три-четыре года – начиная от болтовни Гордона до емких и неромантических рассказов Брихина. Они ведь много говорили долгими зимними вечерами в Сент-Эндрюсском замке, дядя и племянник, один – глядя в огонь, другой – наблюдая, как на скалу внизу набрасывается бушующее море.

В тысяча пятьсот двадцать четвертом королева Маргарита – сомнительный ход – объявила сына взрослым, могущим осуществлять правление самостоятельно (понимай так, под ее руководством), и герцога Олбани попросили обратно во Францию. Однако, почуяв ветер перемен и запах жареного, в Шотландию немедленно возвратился неверный муж королевы Арчибальд Дуглас, граф Ангус… Когда Ангус подошел к Эдинбургу, разъяренная супруга велела открыть огонь из пушек замковой скалы. Ангус отступил в Танталлон, но он был куда более успешным стратегом, нежели Маргарита, и в один прекрасный день ему удалось выкрасть юного короля. Постфактум лорды вынужденно доверили Ангусу охрану королевской особы, и сделали его регентом, и главою регентского совета. Силами семьи и кинсменов Арчибальд либо удерживал Джеймса в Эдинбургском замке, выкурив королеву-мать с присными в Стерлинг, либо таскал короля за собой по всей стране, куда бы не понесло его беспокойное регентское ремесло – король же постоянно предпринимал попытки от него сбежать, и из духа противоречия, и подстрекаемый матерью. Пока что получалось плохо. За Ангуса также стояли Гамильтоны, сильные как своими наследственными претензиями на престол, так и Арранским бастардом Финнартом, чья жестокость и бешенство в бою зачастую решали исход схватки. Джеймс Гамильтон Финнарт порой выступал и как палач – скажем, именно так впоследствии завершилось несчастливое дело Леннокса…

Вести в Сент-Эндрюс доходили когда вовремя, когда и с огромным опозданием. Брихин охотно привечал в замке бродячих торговцев, менестрелей, актеров – а кто еще лучше осведомлен о положении дел в стране, как не купцы и бродяги? Брихин держал голубиную почту, по своим каналам вызнавая такое, что нипочем не узнаешь, не будучи причастным. Брихин был и напрямую извещаем о некотором от архиепископа Джеймса Битона также, а об ином – от Джона Максвелла, отчима Патрика, который уже лет пять носил высокое звание капитана охраны короля. Выслушав новости, епископ с Патриком обсуждали, что имело бы смысл предпринять королю – или Ангусу, или королеве, или Аррану – в настоящий момент. Иногда случалось и предугадывать события… Патрик очень негодовал на Арчибальда Дугласа, который именем короля творил, что хотел, да еще держал того при себе неотлучно, практически, на руке, вроде сокола в колпачке.

Выслушивая это юношеское пылкое возмущение, Джон Хепберн только плечами пожимал:

– Ангус? А что Ангус? Ему просто повезло, повезло дважды – он выжил после Флоддена, и королева оказалась… хм… податливей, чем следовало бы. Или ты думаешь, любая другая знатная семья, доведись им заполучить в руки такой подарок, живого короля – вела бы себя по-другому? Или ты думаешь, что твой дед на тех же позициях вел себя иначе? Дугласы не первый век при королях, как бывали там Бойды, бывали и Хепберны… Впрочем, если не считать того, что Арчибальд высокомерен, груб и недальновиден в личных отношениях – что вполне подтверждает история его брака с Маргаритой – он обладает некоторым числом достоинств… к примеру, превосходный воин и неплохой государственный деятель. Конечно, он натащил ко двору низкородной швали, но, надо признать, хоть это и ставленники Дугласов, а люди-то толковые…

– Дядя, но это негоже, в конце концов, он же распоряжается всем самолично, отстраняя короля от государственных дел, держит его в Эдинбурге, словно в тюрьме, и у Дугласов нет никакого почтения к особе государя!

– Почтения? – перепросил епископ с усмешкой. – Патрик, запомни, король – всего лишь Стюарт, один из баронов Шотландии… просто его баронская корона чуть пошире и потяжелей сидит на голове. Но, не спорю, при удачном стечении обстоятельств обиды короля, если ими умело воспользоваться… – и Брихин умолк, задумавшись.

– Что? – переспросил граф в нетерпении.

– А! – отмахнулся дядя. – Пока это неосуществимо. Я только хотел сказать, что семья, которая поможет королю скинуть Дугласов, может оказаться в очень большом выигрыше…

Неосуществимость бродила молодым вином в жилах юного графа. Патрик жаждал настоящего дела и нередко за мечтами пренебрегал учебой, за что ему немедленно прилетало от дяди. В двадцать шестом году, по весне, спускаясь с голубятни, был раздражен уже не граф – тот обиделся чуть поздней – но сам епископ. Арчибальд Дуглас решил, что пора взяться за Приграничье, и проследовал туда на усмирение воров, убийц, рейдеров и контрабандистов, попутно назначив себя Верховным лордом-хранителем всех трех Марок.

– Это же титул моего отца! – так и взвился Патрик.

– Да, – неохотно согласился Брихин. – Но не наследственный, к сожалению, и даруется он королем… а кроме титула – это еще и очень большие деньги.

Брихин находился на распутье: пока Ангус в Приграничье, можно было попытаться его свергнуть, но Хепберны, ввиду пятнадцатилетнего безвластия в клане, уже не обладали той коварной мощью, что прежде. Ролландстон запрашивал совета, Болтон сетовал, что подлизаться к Ангусу не удалось – еще бы, Арчибальд слишком хорошо помнил, чей на самом деле замок Хермитейдж, чтобы желать усиления Белой лошади. Когда не знаешь, что делать – не делай ничего. Вдогон первым известиям от Уильяма Ролландстона пришли новости о разгроме Уота Вне-Закона – категорическом разгроме, учиненном Ангусом вблизи Мелроуза дерзкому Уолтеру Скотту Бранксхольму-Бокле, попытавшемуся освободить короля…

Патрик мерял шагами кабинет прадеда от стены к стене, громко сетуя на то, что дядья упустили благоприятный момент помочь государю.

– Собственно, это я велел им не вмешиваться, – сказал добрую четверть часа молчавший Брихин.

Граф Босуэлл остановился, как вкопанный:

– Дядя, это ведь был такой удобный момент…

– Насколько удобный – спроси у Бранксхольма.

– Ну, он просто не так повел дело…

– Не так⁈ Да ты в уме ли? Бранксхольм-Бокле – самый отчаянный и самый опытный рейдер юго-запада Приграничья, Злобный Уот, Грешник Уот, Уот Вне-Закона – его, по-твоему, так зовут за красивые глаза? Он родился в седле и с джеддартом наперевес! Я стоял против него в схватке – это подлинный дьявол! Это он не так повел дело⁈

– И вовсе незачем орать, ваше преподобие, – вздохнул юный граф. – Что, мне епитимия за самонадеянность, да?

– Евангелие от Матфея наизусть, до стиха «не судите», завтра после мессы спрошу, – буркнул железный Джон.

– Изуверство бессмысленное и безобразное…

– Но-но, рассуждать мне тут про Святое писание! Но что до Злобного Уота – не нужно его недооценивать.Ангус много сильней и опытней в полевой войне, и в одиночку с ним справится далеко не любой. А вместе с Ангусом выступили еще и Керры – тем все равно, с кем, хоть под черта лысого лечь, лишь бы против Бранксхольма.

– Все так, ваше преподобие, но нам-то Бранксхольм сосед, и мы с ним не на ножах, если я не путаю ничего… и мы могли бы позвать Максвеллов…

– Патрик, ты правда считаешь Джона Максвелла идиотом? Едва лишь он поднимет голову, Ангус сыграет на кровной вражде его клана с Джонстонами, и начнется резня. Это будет только на руку Арчибальду – ведь он отправился усмирять Границу и одновременно кичиться своей властью…

Патрик непонимающе взглянул на дядю.

– Вот он ее и усмирит, – подсказал тот. – Завалит трупами, и некому бунтовать. Ведь мертвец, как известно…

– … на вороту не виснет, – угрюмо завершил фразу юноша.