Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
33
А насколько прав был Брихин, стало понятно, когда летом того же года при Линлитгоу-Бридж сошлись в битве за освобождение короля уже не налетчики, а трое знатнейших лордов государства – граф Леннокс, которого король слезно призывал вызволить его, граф Ангус и граф Арран…
– Не суйся, – внушал Брихин племяннику, – вот сейчас – не суйся! Пусть они выбьют друг друга, как полагается, наше дело – подойти к раздаче. У Леннокса одиннадцать тысяч, у Аррана – две с половиной, у Ангуса шесть, куда ты собираешься вклиниться со своей одной? Это пока что не наша драка…
– Но мы же можем поднять еще людей, дядя! От земель Крайтона и Хейлса, если уж с границы собирать далеко.
Брихин посмотрел на него, как на помешанного:
– Милый мой, вилланы не родятся так скоро, как быстро ты собираешься их пустить на бойню! Пусть Леннокс с Ангусом перережут своих хоть полностью, а мне мои кинсмены дороги, даже когда я их отправляю на смерть! Люди – тонкий материал, и расходовать его нужно разумно, только тогда, когда все иные средства исчерпаны.
– И какое у нас осталось средство? – Патрик изнывал от нетерпения.
– Ждать, – улыбнулся епископ. – Ждать подходящего случая!
Ангус жестоко разбил вдвое превосходящие силы противника, Гамильтон Финнарт обезглавил в темнице пленного Леннокса, бедняга король проливал горькие полудетские слезы. А Джон Хепберн, Брихинский епископ, выждал еще почти два полных года, словил слух о том, что королева Маргарита запросила и почти получила развод с Арчибальдом Дугласом, и понял – вот оно. Ангус еще стоит на двух ногах, но не ведает, что под одной из стоп – болотная жижа. Тот, кто сейчас поможет столкнуть его в трясину, может заполучить и денег, и власти, сколько душа желает. Пора было двигаться на юг, в Стерлинг и Эдинбург.
Что это могло дать лично ему, Джону Хепберну? Кроме игры ума и возможности потешить самолюбие… там поглядим.
Что это могло дать юному Босуэллу? Уж конечно, немедленное утверждение в правах и должностях отца и деда в случае успеха.
Что это могло дать роду и семье? Не исключено, что те же позиции при сыне, какие Хепберны занимали при отце, Джеймсе IV.
Словом, об этом стоило всерьез поразмыслить…
Джон Брихин покачивался в седле с самым нездешним выражением лица из всех возможных.
Шотландия, Стерлинг, февраль 1528
– О боже, что за прелестное дитя! – воскликнула Маргарита Тюдор. – Какое чудное лицо!
Железный Джон с огромным трудом удержался от улыбки. Кем-кем, а уж прелестным ребенком Патрик Хепберн точно не был уже давно. Ростом шесть футов и два дюйма, долговязый из-за юношеской худобы, талия тонкая, как у девушки, но широк в плечах, дикая светлая грива и взгляд, высокомерный настолько, словно его вот-вот коронуют. И весь – одна сплошная молодая сила, Брихин почти любовно окинул взглядом племянника, ибо эти стальные мышцы были отчасти и его заслугой: ежедневные изнуряющие схватки на мечах, ежедневные скачки верхом наперегонки. Но лицо, конечно, могло ввести в заблуждение несытую даму в возрасте – уж больно был хорош собою, чертенок.
Прелестное дитя, выученик двух змеев, старого и молодого, на возглас Маргариты и ухом не повело. Патрик уже усвоил самый важный урок – всегда выгоднее казаться безобидным, особенно, если внешность позволяет.
– Граф Босуэлл, моя госпожа, – откуда-то из-под локтя сообщил лорд-мажордом Ее величества.
– Добро пожаловать, мой дивный граф! – улыбнулась королева-мать.
Дамы ее свиты начали перешептываться и хихикать.
Так Патрик Хепберн и получил первое из многих своих имен. Юный Босуэлл, Дивный граф. А те, кого он начал раздражать своим появлением, тут же прозвали его – Белокурый…
Но при этом имени – Босуэлл – что-то всколыхнулось и в воспоминаниях Маргариты, и епископ уловил эту легкую перемену в лице.
– Он ничем не похож на деда, моя драгоценная госпожа, – подал тут голос Джон Брихин из-за спины племянника.
Маргарита кинула на прелата острый взор, удивляясь, как легко тот прочел ее мысли.
– О, надеюсь… а вот вы – да! Вы…?
– Младший сын первого Босуэлла, Джон Хепберн, епископ Брихин, и ваш слуга, моя госпожа, – тут Джон наконец позволил себе чуть улыбнуться, – и, видит Бог, лорд-адмирал перевернулся бы в гробу, услышь он ваши слова!
Королева посмотрела на него с еще большим интересом и повторила с той же двусмысленной интонацией:
– Надеюсь… но почему?
– Я не был у него в любимчиках. Два моих брата – вот подлинные копии по телу и духу, я же удался в материнскую породу, в Гордонов.
– Тем более рада, что из всех трех к моему двору, сопровождая племянника, прибыли именно вы, епископ Брихин, ибо Гордоны всегда стояли за короля… подойдите же ближе, дивный граф, я хочу вас получше рассмотреть.
Патрик сделал несколько шагов вперед, отвесил самый церемонный поклон из всех, вдолбленных ему епископом, а после опустился на одно колено перед государыней, почтительно склонив светлую голову. В тех романах, что он читал ребенком, королева обычно что-нибудь жаловала кавалеру, во что-нибудь посвящала – в любовь, в войну, в рыцарство… но в романах королева всегда прекрасна и молода, а на Маргариту вблизи ему глядеть не хотелось: толстая и тяжеловесная, с круглым лоснящимся лицом, она разбухла от мужчин, интриг и собственного несносного нрава, и вовсе не подходила на роль дамы сердца. Промелькнула в голове фраза Брихина, что, мол, Адам женился на матери, несмотря на то, что в Агнесс был влюблен покойный король… еще бы, сейчас он очень понимал короля. Рядом с этой жабой Агнесс Максвелл и теперь блистала бы, как звезда.
Рука Маргариты Тюдор мягко коснулась его лица, приподняла за подбородок.
Патрик Хепберн смотрел прямо на государыню, как она того и желала.
Сияли синие глаза – в них дрожали огоньки свечей, и тот же теплый свет сиял на шитье дублета, на тяжком золоте наследной цепи Босуэллов, на рубинах и алмазах в перстнях. Юноша, замерший недвижимо, в позе полной покорности у ее ног… Сорокалетняя Маргарита Тюдор ощутила легкий озноб. На миг она забыла о возрасте, о неверном муже, о любовнике, за которого сейчас собиралась замуж, о грузности своих телес и утраченной миловидности чела – королева была достаточно искушена в науке любви, чтобы понимать, что за зверь вырастет из этого ангела. О да, едва ли Патрик Хепберн был, как она опрометчиво молвила вначале, прелестным ребенком…
– Добро пожаловать! – сказала королева вовсе не то, что подумала. – Моему сыну, Босуэлл, именно теперь очень нужны верные люди… и я вижу вас в их числе. Да благословит вас Бог!
И протянула графу руку для поцелуя, давая тем самым понять, что аудиенция закончена.
34
– Почему она вспомнила про деда? – спросил Патрик, когда они шагом спускались со скалы в город. Он нарочно удерживал Раннего Снега, не давая жеребцу убыстрить ход – ему хотелось поговорить с дядей.
– Так он был женат на ней…
– Что⁈ – Патрик так резко натянул узду, что Ранний Снег всхрапнул и выдал возмущенный рывок, попытавшись скинуть грубого седока. Пришлось успокаивать его, почти бросив поводья, похлопывая по крутой шее, шептать гэльский заговор в тяжелое шерстяное ухо…
– … по доверенности! – хмуро сказал Брихин. – С лошади не свалитесь, граф Босуэлл! Когда шотландцы и король Англии договорились о том, что Джеймс Четвертый женится на Маргарите Тюдор, никто не был уверен, что это в самом деле произойдет, хотя наши предусмотрительные лорды даже отравили девчонок Драммонд – всех скопом, чтоб уж точно не промахнуться. И Генрих Седьмой поэтому настоял на том, чтобы брак был заключен уже в Лондоне, в присутствии него и королевы Елизаветы, чтоб он своими ушами слышал брачные клятвы… так что граф Патрик, в известном роде, собственной честью поручился за честь короля. И женился по доверенности на Маргарите, представляя собой особу государя. Видел в большом холле его герб в витражах?
Граф кивнул.
– Ну, ей тогда было-то всего тринадцать или около того. Вздорная, своевольная, избалованная девчонка. Дорогой до Эдинбурга мало ли что он ей мог наговорить, потому что за словом в карман не лез и нравом был крут… так что впоследствии не слишком-то Маргарита жаловала твоего деда. Хотя едва ли там что-то серьезное было…
В Стерлинге епископ снял дом в нижней части города, не слишком роскошный, но добротный. Обустроились на скорую руку – Патрик не спрашивал, будучи увлечен своим приключением, но все поведение дяди говорило за то, что Стерлинг – только передышка перед действительно важным визитом в Эдинбург, к королю.
В замке они проводили дни, ночевали в городе. Дивный граф, как прозвала его Маргарита, быстро освоился при дворе, словно был тут рожден – со всеми необходимыми условностями, ужимками, языком жестов и взглядов – но оставался как бы особняком к этому празднику жизни. Молодому Босуэллу, при его красоте, достаточно было просто хранить молчание, чтобы дамы ссорились за то, чтобы просветить очаровательного юношу в том, о чем он давно был извещен. Однако дамы обманулись в своих ожиданиях – Патрик Хепберн не принимал приглашений. Или делал вид, что не понимает их. От природы обладая, в сущности, здоровой натурой и простыми вкусами, граф подозревал, что просветительницы-то с душком, не говоря уж, что и старше почти вдвое. Кроме того, дядя не велел ему связываться ни с девицами-наследницами, ни с супругами лордов – жениться Босуэллу было рано, а заполучить сейчас кровную вражду из-за какой-нибудь замужней распутницы – вообще роскошь непозволительная. В итоге, на десятый день в Стерлинге, шляясь по окраинам в поисках приключений – верхом, со свитой, при полном парадном облачении – молодой Босуэлл, к обоюдному удовольствию, был совращен одной бойкой трактирщицей. Та тоже была старше графа, но не особенно опытней. И уж ни в малой степени не пыталась его в чем-либо просвещать.
– С вами ровно как в раю, ваша милость! – томно вздохнула дама, когда первый телесный голод был утолен.
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но фразу Патрик запомнил с намерением соответствовать. Можно сказать, она сослужила добрую службу всем его последующим женщинам, та отзывчивая трактирщица из Стерлинга.
В полном безделье Брихин и Босуэлл провели в Стерлинге без малого месяц. Ничего другого, кроме бессмысленности, впрочем, Джон Хепберн от ближнего круга Ее величества и не ожидал. Ожидал он, когда из Рима придет развод королевы с Ангусом, но не дождался и заскучал. Помимо прочего, Брихин прекрасно знал, что в делах развода Его святейшество бывает весьма небыстр, и если делать ставку на сроки – проиграешь. Королева, напротив, по-видимому прониклась симпатией к Брихину, вероятно, на почве общей нелюбви к первому графу Босуэллу – и желала видеть железного Джона при себе, несколько раз удостаивая приватных бесед. При всех личных недостатках королева была отнюдь не глупа и понимала, что задешево втянуть светского епископа в интриги не удастся. В какой-то момент молодой Джон Хепберн засомневался, уж не решилась ли Маргарита склонить его к себе путем иных удовольствий… послужить на благо семьи таким образом епископ Брихин не чувствовал в себе доблести, а потому заглянул в фамильный молитвенник, солгал обществу, что на ближайшие даты приходится поминовение старого Джона Хепберна, и дней на десять принял строгий пост пополам с мессами трижды в день. Всякий горожанин, кому была охота, мог наблюдать епископа в Церкви Рождества Девы Марии, что внизу холма, молящимся почти что круглые сутки. Воистину железная натура давала ему возможность для таких духовных подвигов. С неделю королева напрасно присылала за благочестивцем пажей, в глубине души впадая в бешенство, но не имея возможности выразить негодование прилюдно, а после епископ Брихин предстал перед Ее величеством бледный и изнуренный, разве что не поддерживаемый под руку Дивным графом, и испросил позволения отбыть в Эдинбург, дабы еще помолиться в церкви Святой Маргариты, что на скале, как-то ему было явлено в видении. Государыня умеренно растрогалась, благословила Хепбернов в путь-дорогу, фривольно потрепав младшего по щеке и подарив старшего тяжелым взглядом. От Стерлинга епископ Брихин тронулся в паланкине, едва дыша, однако миль через десять, уже за городом, резко поправился, покинул носилки, сел в седло, с наслаждением разминая тело, утомленное воздержанием и постом, и бросил монетку за корсаж особенно полногрудой служанке постоялого двора, где путешественники остановились передохнуть. На привале они задержались дольше, чем рассчитывал Дивный граф, и Патрик битые полчаса мрачно глядел в очередную кружку эля, проклиная про себя вольный выпас бравого епископа. Последовать здоровому примеру дяди ему мешало только отсутствие в числе служанок какой-нибудь не слишком вульгарной.
35
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, март 1528
Босуэлл-корт встретил их холодом, паутиной, сыростью и полной тишиной. МакГиллан вынес дверь в привратницкую и стащил с постели туповатого, пожилого слугу.
– У тебя неприятности, – вежливо сообщил ему епископ. – Хозяин вернулся. А ну, давай, пошевеливайся! Разожги огонь, просуши комнаты… убью, если увижу завтра мокрицу или мышиный помет хоть в одном углу!
– Дед и отец жили здесь? – спросил Патрик, задрав голову и рассматривая уходящее во тьму плетенье резных дубовых стропил – все выше, ступень за ступенью, балка за балкой. С центральной свисали лохмотья полотнища, на котором можно было еще разобрать розу и львов.
– Лорд-адмирал бывал, когда приезжал ко двору. Отсюда отправлялся в свои посольства. Даже я здесь был мальчишкой, когда он искал мне какого-нибудь церковника поважней в покровители…
Эхо их голосов гулко отдавалось в просторном холле.
– Адам жил разве что месяц – перед самой свадьбой, а после, когда стал Хранителем марок, здесь держал свой суд и своих кинсменов в столице…
Оба испытывали очень странные чувства под семейным кровом.
Джон вспоминал полусиротское при живом отце детство, и то, как ему, маленькому, было смертельно страшно засыпать в огромных выхоложенных покоях второго этажа, и то, как невозможно он боялся, что лорд-адмирал в одну прекрасную ночь просто заколотит наглухо дверь и уйдет, уедет, оставив его, ненужного и нелюбимого, слабого и жалкого, умирать взаперти… так боялся, что нарочно не спал ночами, чтобы не быть забытым, а днем, осоловев, падал на руки слуг, что доводило отца до бешенства. Теперь, заполучив в свою полную, почти единоличную власть наследника семьи, казну рода и любопытные перспективы при дворе, Джон Брихин был, вероятно, самым могущественным из Хепбернов, но детские воспоминания сейчас вернулись настолько остро, что подшерсток у епископа на загривке стоял дыбом.
Патрик не ощущал никаких призраков места, но пытался вообразить, как под этим сводом жил, думал, чувствовал его отец, вот только что женившийся на матери… вот только заступивший на высокую должность… но не получалось. Он не чуял призрака Адама без вдохновенного шепота Агнесс, растаявшего в далеком прошлом, в Сент-Эндрюсе.
Пламя факела в руке МакГиллана, раззадоренное сквозняками, шипело и плевалось колючими искрами огня.Патрик повернул голову к стоящему поодаль дяде, в полутьме пятно света выхватило для него на миг волевое, твердо высеченное лицо, так похожее – он знал – на его собственное, фамильный длинный норманнский нос… Брихину чуть за тридцать, ведь верно? Или около того. Да, такое, пожалуй, вполне могло быть.
– Меня там, в Стерлинге, спрашивали порой, не брат ли вы мне, ваше преподобие…
– Не брат, – отрезал Джон Хепберн, сощурившись на лохмотья гербового знамени. И неожиданно прибавил. – И не отец. Нет, и не смотри на меня так! Твоя мать, по-видимому, останется единственной женщиной, кого я любил в жизни, но твой отец – Адам. Только не вздумай спрашивать об этом еще и леди Максвелл…
– Потому, что получу другой ответ?
– Потому, что очень обидишь ее, дурак. Были времена, когда сам я готов был выбрать себе любого родственника в отцы, кроме собственного отца… но тебе стыдиться нечего. И мне жаль, что ты не знал Адама, он в самом деле был лучший из нас… Пойдем, ночевать здесь нельзя, а завтра я примусь за обустройство родового гнезда.
Брихин сдержал слово. Наутро они вернулись в протопленный, отчасти высушенный дом, но жить в нем было еще невозможно, и целая армия слуг, поденщиков, столяров, кузнецов, стекольщиков, ткачей, обойщиков, трубочистов, прачек, конюхов, поваров была пущена в ход, возвращая Босуэлл-корту, простоявшему взаперти полтора десятка лет, вид жилища благородного человека.
– Вы уверены, ваше преподобие, что в этом есть насущная необходимость?
Хозяин стоял, озираясь, посреди холла, то и дело уворачиваясь от потоков грязной воды и метел усердных работников, снующих вокруг.
– Это уж как вам заблагорассудится, граф, – парировал Джон Хепберн. – Могу оставить ваши покои без изменений, вместе с гнездом мышей в изголовье постели… а мне по сану не положено жить в свинарнике!
Похоже, Джон испытывал немалое и мстительное удовлетворение, круша старинную обстановку, все устанавливая по своим вкусам и правилам.
– Я не про уборку, – отвечал граф и выругался по-гэльски, снабдив слугу затрещиной, ибо тот уронил под ноги хозяину корзину с какой-то дрянью. – Я, вон, про золотошвей и гобеленщиков, к примеру…
– Само собой, в первую очередь. Вы – граф, мой дорогой, вы должны иметь достойный дом, как оправу своему титулу… кроме того, прекрасные вещи в жилых покоях развивают вкус… будем надеяться, что в вас, племянник, есть, что развить, – епископ посмотрел на него с прежним, давнишним ехидством. – А вкус благородному человеку нужен хотя бы затем, чтобы понимать, что иные прочие его не обнаруживают… когда вы станете бывать при дворе, вам так или иначе понадобится свое, личное логово, хотя, полагаю, как потомственный констебль Эдинбурга, вы займете комнаты и в самом замке тоже.
Патрик хмыкнул, пинком убрал с дороги мальчишку-поденщика и вышел вон, спасаясь от пыли и клоков паутины, витающих в воздухе, оставив Брихина на поле боя. Он не загадывал на будущее и, уж тем паче, не думал, как станет впоследствии наезжать ко двору из своих приграничных владений. Он вообще не заходил в своих планах дальше, чем помочь королю скинуть Дугласов, утвердиться в правах и наконец-то отбыть к себе на границу. По его мнению, все это можно было сделать быстро и, соответственно, не стоило для того затевать переделку Босуэлл-корта, раз он все равно не проведет здесь много времени.
36
Меньше, чем за десять дней Брихин изгнал свои детские страхи из их обиталища и одновременно превратил старый дом в надежное и изящное пристанище двух холостых и бедовых Хепбернов. Но судьба припасла им гостинец, какой не ждали. Груда старого тряпья в богатом резном сундуке, надежнейший кипарис, лет двадцать простоявшем в дальней кладовой Босуэлл-корта… толстуха-экономка, нанятая епископом надзирать за бельем и платьем, стояла, подбоченясь, над кипой забытой одежды:
– Ваша милость… и вы, ваше преподобие, что прикажете делать с этим?
Ведь все отсюда выгребли после смерти старого лорда-адмирала, все зачистили перед свадьбой Адама и визитом молодоженов, каким капризом судьбы просмотрели вот это?
Словно куколки бабочек, подумал вдруг Джон, а души людей, в них живших, давно их сбросили и улетели. Его преподобие откинул крышку – дублеты, плащи, короткие штаны, ворох сорочек, потускневшая позолота шитья… слишком знакомое, слишком хорошо сохранившееся.
– Просмотреть да и выбрать, что можно перелицевать? – предложила мистрис Марта. – Шитье-кружева – спороть, застирать?
Но прежде экономки в сундук сунул нос сам хозяин дома, новый граф, с увлечением роясь в обносках графа прежнего, веселясь и пробуя натянуть на себя – чужое платье как чужую судьбу. Епископ его веселья не разделял. Несколько долгих мгновений он молчал, на скулах прошли желваки, потом произнес:
– Нет, перешивать не станем… это вот все, без исключения – бедным Сент-Джайлса.
Да облечет бывшая кожа первого графа Босуэлла тела самых низших. Как бы корчился он от скупости, узнав об этом.
– Но, ваше преподобие…
– Мистрис Марта, если вы станете обсуждать мои приказы, можете также отправляться в Сент-Джайлс – теперь же.
Домоправительница примолкла.
– Кроме этого, дядя! – вмешался Патрик. – Это я хочу для себя, нищие обойдутся.
В столбе золотящейся от солнца пыли на изразцовом полу зала лежал кусок сукна – серо-синий, как грозовое небо, зеленый, словно лесной мох, с тонкими просновками черного, пепельно-серого, белого, точно первый снег в холмах, светло-желтого, будто росчерки молний. Очень мягкие и, вместе с тем – очень угрожающие цвета. Шелком вышита на плече голова коня с разорванной уздой. Рука племянника потянулась к ткани сама собой…
Джон Хепберн смотрел на тонкое шерстяное полотно, словно на покров Деяниры, пропитанный отравленной кровью кентавра.
– Я бы не надевал. И тебе не советую… даже мои братья его не носят.
Патрик с недоумением поднял голову:
– А что это?
– А это, граф, «олд-хепберн», парадный плащ лорда-адмирала. Не удивлюсь, если он пролежал здесь от самой королевской свадьбы и женитьбы по доверенности.
– Я надену его, – решил Патрик. – Вот во дворец и надену. Йан, живо вычисти и повесь проветрить.
Епископ Брихин смотрел на сверток все с тем же странным выражением лица, потом осторожно тронул его носком сапога, словно вещь была заколдована и могла ожить, кинуться на хозяев дома…
– Обойдитесь без него, граф, на первый-то раз. Не стоит ворошить осиный рой до срока. Если уж очень вам неймется, ваша милость, я велю обновить «нью-хепберн»…
– Знаю-знаю, его шили после гибели отца, поэтому он на алом подкладе… – нетерпеливо перебил его Патрик. – Дядя, я хочу этот, и при чем тут осы!
– При том, что главное твое богатство в Приграничье, ключ к самой темной долине Шотландии – замок Хермитейж-Касл – был отнят у Арчибальда «Кто Рискнет» Дугласа покойным королем именно для хозяина этого плаща – тогда еще лорда Хейлса… для твоего деда. Когда нынешний Арчибальд увидит этот наряд на тебе… – Брихин задумался, потом продолжил. – У него хорошая память, и вдобавок Дуглас на дух не переносил своего первого тестя… во-первых, он поймет, кто ты, еще прежде, чем ты заговоришь.
– Ну и отлично, – хладнокровно возразил граф. – Мы же за этим и приехали.
– Во-вторых, он поймет, что ты не намерен уступать ни пяди твоего наследства, и даже несмотря на то, что он объявил себя хранителем всех трех Марок.
– Ну и отлично! – повторил граф уже с легким раздражением. – Что не так-то?
– Все так, – сухо улыбнулся железный Джон. – Кроме того, что за Арчибальдом есть еще один должок нам, Хепбернам… в человеческую жизнь, даже в две жизни, пожалуй… И, как ты думаешь – как скоро регентский совет Дугласа подпишет бумаги о твоем вхождении в права – при таких-то условиях игры?
Патрик долго смотрел на железного Джона, и в глазах у него, как рыба в садке, плескались коварство и озорство.
– Я надену его, – повторил он.
Джон не торопился на скалу, в замок – ни графа Ангуса, ни короля в Эдинбурге они не застали. Епископ Брихин вначале занялся домом, затем еще с неделю обживал его, попутно собирая по городу сплетни и слухи и заведя доброе знакомство с викарием Сент-Джайлса. Мало-помалу в Босуэлл-корте стали по вечерам собираться каноники для бесед, отчего граф впадал в недоумение и тоску. Брихина как подменили – в столице он вел жизнь на редкость праведную, ежедневно посещал службы в Сент-Джайлсе, щедро раздавал милостыню, так, что возле Босуэлл-корта начали пастись кучки особо страждущих, вел благочестивые разговоры с клиром, и, Боже правый – никаких шлюх! Единственный и платонический интерес Брихина составляли сейчас неимущие вдовы, чем более многодетные и уродливые, тем лучше. Голодающих сирот он, впрочем, привечал тоже. Случалось, посещал больных и увечных в кварталах бедноты… пару раз пригласил графа с собой, но Патрик решительно отверг это предложение. И только от мечевого боя епископ не в силах был отказаться и выгонял зевающего и бранящегося племянника совсем ранним утром, еще по росе, в сад за домом, где, укрытые тисовыми изгородями от посторонних глаз, Хепберны давали себе волю. Прихожане Сент-Джайлса приписывали синяки и ссадины на лице и руках епископа Брихина его вероятной склонности к самобичеванию… Около месяца потребовалось Джону Брихину на то, чтобы, при помощи каноников Сент-Джайлса, нищих и бедноты, создать репутацию себе – не по молодости скромнейшего и праведного ученого человека, племяннику – добродетельного и милого юноши, с чувствительным сердцем, открытым человеческим невзгодам. И наконец, только когда эта задача была выполнена, а граф Ангус вернулся в Эдинбург вместе с королем из своей поездки на север, они все-таки отправились наверх, во дворец.
