Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

53

Джеймс Стюарт требовал, чтоб кузен теперь и ночевал в замке, тем паче, что Хепберны – наследственные хранители цитадели Эдинбурга… Весенние дни летели легко, приближалось лето, которое, как надеялся король, рассеет его печали. В королевских покоях нынче играли в карты, музыканты вели быструю мелодию, четыре пары молодых людей танцевали для короля… Джеймс, нахохлившись, занял кресло возле окна, когда Дивный граф, бесподобно изящный в новом винно-красном костюме, так эффектно оттенявшем светлые волосы, поцеловав своей даме руку, вылетел из круга, уселся, не стесняясь, прямо на пол, в ноги Его величеству.

– Вам еще не надоело скучать, дражайший кузен Джейми?

Чертовски хорош или ангельски прекрасен – тут есть нюанс, определяющий отношение.

Темный, винно-красный бархат, густая вышивка золотом по бортам дублета, под самый подбородок загнанный тугой кружевной воротничок, длинные сильные ноги в коротких штанах – граф выглядел как картинка к роману. Он покосился на свои туфли – они были крайне изящны и радовали глаз, и нравились ему безгранично. На пальцах, запущенных в светлую гриву, сдвигающих щегольской боннет лихо, чуть набекрень – россыпь перстней, среди которых подмигивает кровавым глазом фамильный рубин Босуэллов. Но более всего Белокурый был хорош не побрякушками и не костюмом, а тем, что не спрячешь ни под каким тряпьем – жизненной силой молодого животного, хлещущей в его дерзости, азарте, очаровании… И король знал по сплетням, что дюжина придворных дам душу бы продали за благосклонность Патрика Хепберна, но пока что он был кем-то вроде Париса в этом цветнике.

Джеймс посмотрел в красивое улыбающееся лицо почти с неприязнью:

– А что еще мне остается делать, ты, весельчак? Может, ты думаешь, я – пташка, и у меня отросли крылья, чтобы выскользнуть отсюда по воздуху?

– По воздуху не надо, сир, – отмел предположение Хепберн и потянулся к кузену, чуть понизив голос, так что Джеймс и сам наклонился, чтобы расслышать. – Но можно – по плющу, который вот-вот заползет в ваши покои… по веревке… по лестнице, наконец… или убрать грумов Дугласов…. ну, немного замарать руки, конечно, да…

Каждое словцо оттенял он мягкой паузой. Синие глаза неотрывно глядели на короля, и Джеймс пропадал в этом пьянящем, завораживающем взгляде, время останавливалось, когда говорил Белокурый.

– Эй-эй, погоди, что значит – убрать? – королю все-таки удалось стряхнуть морок. – А выйду-то я из замка как? Не положу ведь я в одни руки всю Дугласову стражу?

– Мое дело – предложить Вашему величеству, – отвечал Патрик, пожав плечами. – Я же не Леннокс, не Аргайл, не Бранксхольм, я вообще пока никто – мастер Хейлс, как меня величает ваш регент… а это титул моего дяди! Я не могу поднять людей в достаточном количестве, чтобы штурмовать Эдинбургский замок… да и кто смог бы?

Это был бесчестный ход. Король надулся, он терпеть не мог, когда ему напоминали о гибели Леннокса, и еще о том, он ничто не властен сделать самолично – даже просто подтвердить права наследования, чистые, как слеза.

Патрик тем временем легко поднялся на ноги, выхватил из числа танцующих свою смеющуюся даму и без запинки вошел в фигуру гальярды.

Это был не первый и не последний намек, не первый и не последний соблазн, момент обольщения. Белокурый чуял это в себе, как кровь, как страсть, как дыхание – умение совратить живую душу человеческую, и пробовал силы в древней и темной науке пленять человеческие сердца. Можно бы назвать это качество умением убеждать, но столько в нем было лукавой прелести… Патрик обнаружил, что ему верят – даже там, где напропалую лгал, но ведь все обращало в правду его чистое, искреннее лицо, его полумальчишеское обаяние и чистосердечная веселость. А ложь – это такая приправа, к которой привыкаешь, и после без нее жизнь кажется пресной. За трапезой, между переменами блюд, возвращаясь с охоты, в паузе паваны – всюду проходили эти его ловкие слова, говорящие не столько о действии, сколько о возможности действовать, подставить плечо, оказать поддержку… если то будет угодно Его величеству.

Но решиться Его величество должен был сам.

Открытый дом Босуэлл-корт принимал не только нищих, страждущих и клириков, но стараниями Брихина туда проторила дорогу знать. Всем было любопытно поглядеть на наследника фамилии Хепберн, и Дивный граф блистал, благо, не столь уж много ему усилий требовалось для блистания. Эрскины, Ситон, Синклеры, Бортсвик, Кармайкл, Кокберн, Сомервилл – с молодыми наследниками столь же молодой хозяин дома находил общий язык с полуслова. Проказы и каверзы, охота и скачки наперегонки – то была буйная ватага молодежи, в равной мере и привлекательной, и опасной. Старшее поколение принимал Брихин, вел умные разговоры, а отцы семейств, тем временем, внимательно изучали сорванца Босуэлла, прикидывали в зятья – чай, уже семнадцатый год жеребчику… пора бы в стойло. Между старшими и младшими в те поры показались и средние – по возрасту и по весу. В Эдинбург прибыли Кемпбеллы.

Братьев Кемпбеллов тогда было четверо – сам Аргайл, по прозвищу «Хмурый Колин», Джон Ковдор, Арчибальд Скипнесс и младший Дональд, без земельного владения; их папеньке повезло в сыновьях, и стая получилась на диво и почти на одно лицо – невысокого роста, горластые, светлоглазые, хладнокровные и злопамятные. Аргайл, по родству поддержавший мятеж Леннокса в двадцать шестом году, теперь при дворе предусмотрительно не показывался. Джон Ковдор, самый осторожный из братьев, любой необходимости быть в столице предпочитал свое логово в Нагорье. Арчи же Скипнесс прибыл ко двору, сопровождая племянника, наследника графства. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, мастер Аргайл, за скандал в Хантли, где беременной от него обнаружилась его собственная тетка, был выслан отцом на год на Западное побережье, в Инверери, а теперь вот отправлен в Эдинбург, где, поговаривали, Аргайл ищет наследнику невесту. Босуэлл обрадовался Бурому Волку, как родному, хотя и был тому всего лишь скольки-то-юродный кузен. Снова можно говорить на гэльском, спрашивать новостей о Джордже, упиваться горскими россказнями. О конфузе с тетушкой помянуть воздержался – Рой не из тех, к кому легко подойдешь с шуткой подобного рода – но спросил об известном:

– И что же, Рой, женишься?

– Правду сказать, это лучшее, что можно сделать в мои годы, коли найдется девка доброй крови да с хорошим приданым, – здраво отвечал тот.

«Доброй кровью» Рой Кемпбелл именовал ни много, ни мало, дочь Аррана, Элен, кузину короля, сестру признанного наследника престола. Король принял горцев любезно, но прохладно: Кемпбеллы были из тех, на ком против МакДональдов сыграл покойный отец его, завоевывая главенство на Островах, но Кемпбеллы и сами подчинялись очень условно, пока лишь был соблюден их интерес. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс, варварски яркий в горском наряде, обернутый в тартан сине-черных цветов своего клана, имел язык змеи и плавную грацию лиса, и дамы замирали непроизвольно, переставая перешептываться – в том числе, и самые дерзкие среди них – едва лишь Скипнесс показывался в зале. И только леди Глэмис, так стремившаяся уберечь честь своего достойного мужа от кривотолков королевского двора, отвечала на оценивающий взор горца легкой улыбкой, от которой Босуэлла всякий раз охватывало чувство стыда – за собственную детскую доверчивость. Сам он от чар леди Глэмис излечился, но видеть, как Дженет Лайон осуществляет все то же самое с другим…

– Он ее завалит на спину, вот те крест, – наблюдая перекличку их взглядов, хладнокровно отметил Рой Кемпбелл. – Наш Арчи охоч до баб, что твой хорь до курей, вскочит на каждую.

– Это пока яйца не прищемили, – предположил Патрик.

– Скипнессу-то? – Рой взглянул на него, откровенно веселясь. – Скипнессу⁈ Хочу я посмотреть на бойца, который на такое отважится – прищемить ему яйца! Если только это будет не сам Глэмис, конечно. Джон Лайон бабе своей вертеть хвостом не позволит. Но пока его при дворе нет, Арчи и стараться-то много не придется… у нее течка, Босуэлл. Смотри, смотри, как круп выгибает, сучка просоленная…

– Мастер Аргайл так считает? – заинтересовался епископ Брихин, которому племянник свободным вечером излагал события дня. – Так это нам на руку, очень на руку!

– А мне не позволили! – мстительно отозвался граф. – И что нам теперь за выгода, если Скипнесс нарушит Глэмису чистоту простыней?

Но Брихин размышлял вслух, нимало не обращая внимания на вопрос:

– Глэмис… кто там у него в друзьях? И кто рядом? Ковдор? Но тот не сдаст брата. Покойник Сазерленд, вроде, Лайону был приятель… может, его вдова? Нужен близкий человек, чтоб не возникло и сомнения в правдивости слуха. Ладно, там поглядим.

Взгляд у его высокопреподобия Брихина, человека не по молодости праведного, при тех словах был мечтательный.

– По одному, – нежно произнес он, – по одному обезглавим, граф.

54

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Но прежде грядущих казней его преподобие Брихин заплатил долги – кому надлежало.

На сей раз не только попросили присесть, но пригласили к обеду, и щедротами Господними перепал сыр, копченая сельдь, постный порридж, пирог с брюквой – все, что сестрица искренне считала за пир, пригодный для услаждения. Епископ похвалил себя за наставление графу ничего не брать в рот в этом доме: есть здесь означало отбить вкус к хорошему столу, фамильная бережливость в Джоанне с возрастом явно перерождалась в скупость. Вот редкостной теплоты встреча, когда родичам, оказавшимся за столом, не о чем перемолвиться и словом – они, впрочем, и не пытались, и выглядело это преломлением хлеба меж старыми врагами. Церемониал был точный и устрашающий, вдова Ситон держала дом крепкой рукой, послушницы, привлекшей внимание Джона, нигде не было видно, и епископ уже заскучал, когда вместо десерта сестра выложила на стол маленький бумажный сверток…

– Что это?

– Снотворное леди Килспинди, которое оказалось бы в бокале Босуэлла, будь моя воля. Цена Уинтона, Джон.

Так, значит, казначейша все-таки балуется известного рода зельями… какой хороший повод поговорить с Данбаром о волшбе! Но едва он протянул руку, вдова Ситон убрала свою:

– Но не прежде, чем ты принесешь мне дарственную.

– Считай, ты ее получила.

– Не льсти себе надеждой, ничего личного. В твоих словах, знаешь ли, был смысл – про то, что наверху, при Джеймсе, останутся те, кто с ним сейчас.

– Так оно и есть. Я не стал бы говорить вещь, заведомо ложную – именно тебе.

– Хотя нет… тут есть кое-что личное. Из него получится лучший граф, из этого паренька, чем из нашего брата Патрика… должна же я была окончательно лишить Болтона этой надежды?

– Не могу сказать, что мне больше нравится – твоя честность или твоя безжалостность.

– Не можешь сказать или не можешь выбрать? И, да, Джон…

– Джоанна?

– Если тебе вновь потребуется моя помощь – обращайся. В хозяйстве Хепбернов найдется еще два-три куска земли, которые отец обещал мне в приданое, да так и не отдал.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528

В те поры Хепбернов вдруг посетил сам Джеймс Гамильтон Финнарт, Арранский бастард. За малолетством своего брата, за старостью и болезнью отца, был он признанный вождь семьи, и личность в целом прелюбопытная. Красавец, едва за тридцать, интеллектуал, получивший образование в Париже, архитектор, военный техник и фортификатор высшей пробы, человек, превративший клеймо незаконного происхождения в гордый титул, блестящий воин, совершенно бесстрашный в бою – и хладнокровный палач графа Леннокса. Как это сочетается в одном и том же человеке, задавался вопросом Босуэлл, рассматривая собеседника, просто уму непостижимо. Финнарт до некоторой степени был союзником Ангуса против Леннокса, но по итогу вышло, что Ангус наглым образом подвинул фамилию Гамильтон от регентства – и не забыть, ни простить ему этого Финнарт не мог. Он не рассматривал Хепбернов, как серьезных игроков на поле, однако уже поддался любопытству – Арчибальд заинтриговал его своей неприязнью к Белокурому, и Джеймс Гамильтон возжелал проверить отдельные свои умонаблюдения лично. И вот теперь, у камина, в уютнейшем кресле, по левую руку от епископа Брихина, и согревшись глотком-другим доброго виски – что же он увидел перед собой?

Высокий, красивый, породистый юнец. Да, действительно белокурый, но цвета волос маловато для кровной вражды. Более высокомерный, чем следовало бы при отрицательных видах на наследство. Сильный телом и духом… вероятно. Во всяком случае, запросто такого не согнешь. И пронзительно, невероятно синеглазый, словно ангелочек с церковной фрески.

Нутром Финнарт чуял, что Ангус ошибся относительно младшего Хепберна, но не мог определить, в чем именно.

Вот они уже битый час перемывают кости первым лордам королевства, а до сих пор не сказано ничего существенного. Этот его дядечка-епископ молчит, словно в рот воды набрал, и отделывается общими фразами, когда Гамильтон пытается осторожно уяснить для себя, за кого впряжется Белая лошадь, если пойдет раскол между ним и Дугласами. А парень отшучивается, улыбаясь так, словно его, Финнарта, можно пронять мальчишескими улыбками. Спетая парочка, нечего сказать.

Условно мирные жители Нагорья под рукой Хантли стояли за короля. Макдональды Запада, короли островов, были сами за себя, а Кемпбеллы были с кем угодно против Макдональдов – даром, что Хмурый Колин, Аргайл третий, считался человеком Стюартов. Котел Приграничья кипел, и пованивало знатно – там верх возьмут те, кто будут на коне в решающий момент. Керры стоят за Ангуса, Скотты – за корону, но Бранксхольм-Бокле на своей шкуре выучил, что такое освобождать короля. Джонстонам не до политики – они как раз втягивают в кровную связь Максвеллов, несмотря на мудрое поведение лорда Джона, отчима Босуэлла. Рейдеры трех Марок могли бы противостоять всемогущему регенту только в одном случае – если бы нашелся вождь из своих, но вне любой blood feud, этакий умиротворитель страстей из достаточно древнего и уважаемого рода, фигура, которая устроила бы всех. Вот на эту роль Брихин-то и прочил своего племянника. Темную лошадку из Белых коней…

При дворе хватало лордов, недовольных регентством Ангуса, и юнцов, пользующихся симпатией короля, хотя Ангус бдительно следил, чтоб король не привязывался ни к кому слишком крепко. Почему же именно Патрик Хепберн внезапно обнаружил себя в качестве стрекала для вялой воли короля? Почему именно его змеиный, раздвоенный язык обольщал Джеймса Стюарта, вливая тому по капле в уши яд сопротивления и злословия? Или мало было семей, ущемленных Ангусом в правах или в имуществе? Предостаточно. Но только Босуэлл, проведший юность в стенах замка Сент-Эндрюс, вошел в тинистую воду придворной жизни незапятнанным ни в одной скверной истории, ни в одной кровной вражде. Потому-то, прежде чем лорды успели, объединясь, найти причину для ненависти и его возненавидеть, молодой человек проник в душу короля так глубоко, как это не удавалось никому прежде – без тени подобострастия, ибо всего лишь дружил с ним, с Джеймсом Стюартом. И это было опасно. И этим он был весьма опасен.

Приблизительно так размышлял Финнарт, разглядывая любезного юношу напротив:

– Говорят, милорд, вы весьма сочувствуете королю в его невзгодах…

Так Патрик понял, что дядя, по обыкновению, был все это время занят сочинением молвы, в чем, как видно, и преуспел. Босуэлл посмотрел на потолок – деревянные резные стропила, затем левее и ниже – на подновленное знамя, свисающее с центральной балки, затем в темные, ироничные глаза собеседника. Эти действия позволили ему создать на лице вид задумчивый и серьезный. После паузы многозначительно кивнул:

– Весьма, вы правы.

Дурак или притворяется, думал, меж тем, умница Финнарт, наблюдая эту комедию.

– Вы ведь единственный сын своих родителей, граф?

– Увы, сэр Финнарт.

– Будет крайне прискорбно, я полагаю, – своим негромким, приятным голосом предположил Джеймс Гамильтон, – если их прямая линия наследования прервется…

– Чего это он? – возмутился Патрик, оставшись с дядей наедине. – Какого дьявола мне угрожает этот убийца?

– Ну, дорогой мой, это еще не угроза. Финнарт дал нам понять позицию Гамильтонов в предстоящей свалке, только и всего. В отличие от прочих, он не поймался на твои штуки, и подозревает, что ты не так уж прост… будем считать это за похвалу с его стороны. Говорят, кстати, он оставил леди Глэмис, потому что она уделила внимание тебе.

Патрик Хепберн почувствовал себя почти польщенным:

– Что ж, записать мне еще одну кровную вражду в список прежних?

– Не думаю. Джеймс Финнарт далеко не глупец, и Дугласов любит не больше нашего, даже если и состоит в союзе с ними. Он приходил разведать, разузнать… но вот для себя или для них?

– Откуда вы знаете это, ваше преподобие?

– Умение собирать сплетни – не самое бесполезное из умений для благородного человека.

– Сплетни, дядя? Сплетничают одни лишь женщины…

– О да, – глаза епископа смеялись, – мужчины, граф, не сплетничают – правда ваша. Они всего лишь обмениваются наблюдениями! Так вот, Финнарт – как обоюдоострое лезвие в голой ладони, с ним надо быть очень, очень осторожным.

55

Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Дивные зеленые глаза леди Глэмис метали молнии, она расхаживала по холлу дома Килспинди, вне себя от злости.

– Все против меня этой весной, Изабель! Ненавижу этот город, эти камни, этот замок, пропади он пропадом вовсе – одни разочарования и печали! Арчибальд сошел с ума на старой вражде с Хепбернами, Финнарт оставил меня, мальчишка Босуэлл ускользнул, Джоанна Ситон уклоняется от нас, и вот теперь.! Какая-то дьявольская сила принесла в Эдинбург и самого моего мужа! Это Джона-то, которого от его оленьей травли и перепелиной охоты в кандалах не притащишь в город, Джона, который бывал здесь с нашей свадьбы считанные разы, Джона, который… и я не знаю, кто сказал ему, Изабель, и откуда он это знает, но сейчас он знает обо мне больше, чем я хотела бы знать о себе сама! Чудовищная сцена была между нами, и повторения ее я не стану дожидаться, Господь свидетель! Если даже не окажусь в монастыре, впредь он не выпустит меня из своего логова на свет Божий… в столице вы меня более не увидите!

Тут обе дамы, и Дженет, и молча слушавшая ее Изабелла, обернулись на шум шагов прежде объявления о вошедшем. На пороге стоял, положив обе руки на пояс, невысокий, широкий в кости мужчина, довольно приятной наружности, с крайне неприятным выражением лица. На плаще его, на плече, золотой лев, вышитый канителью, разевал жадную пасть. Снять боннет в присутствии дам вошедший и не подумал.

– Опять вы заставляете меня побегать за вами, Джен. Кажется, я ясно дал понять – ни ногой из дома, и вот нахожу вас здесь, у нашей дражайшей… – он отвесил поклон, в достаточной степени небрежный, чтоб Изабелла Хоппар это поняла, – леди-казначейши! Напомнить ли вам, что воля супруга – закон? Напомнить ли это вам так, чтоб вы никогда более не забыли?

Угроза Джона Лайона, лорда Глэмиса, звучала не более грубо, чем его обычная речь, но у любого вызывала мгновенный и ясный отклик в душе. Леди Глэмис совершенно правильно говорила молодому Босуэллу, что муж не боится Ангуса, но вся правда состояла в том, что Глэмисский тан не боялся вообще никого. Она оскалилась и присела, как лисица на собственный хвост перед прыжком:

– Что ж, и посещения тетушки теперь под запретом? И здесь ваша тупая ревность имеет повод для того, чтоб озлобиться?

– Вы, леди, подзажились при дворе, место ваше – у семейного очага.

– Скажете это регенту?

– Да хоть самому дьяволу, дорогая. Пакуйте ваши тряпки, вы не останетесь тут без меня ни дня.

– Что же… Вы за это ответите.

Джон Лайон только улыбнулся.

Выходя впереди мужа из покоев тетки, Дженет Дуглас Лайон обменялась с леди Килспинди быстрым и темным взглядом. Джон Лайон, шестой лорд Глэмис, в конце апреля внезапно скончался в Лейте, а безутешная вдова действительно отправилась вместе с младшим сыном и телом покойного на север, в Глэмис-касл – похоронить мужа, повидать наследника и устроить дела опекунства.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, май 1528

Дни в забавах летели стремительно, но верный счет им велся еженедельно.

Брихин, прикусив нижнюю губу от усердия, пересчитывал, скрипел гусиным пером, складывал в столбики, сгребал со стола в кошель – в каждый отдельный кошель – и горсточки тяжелых крупных монет, и денежный песок полегче. И затем скрипел пером снова.

– На что это вы тратите мои деньги, ваше преподобие?

Железный Джон поднял голову, посмотрел на племянника. Патрик уютно устроился в кресле возле жаровни, по-мальчишески поджав под себя ноги, но взгляд, которым он прощупывал дядю, был вовсе не детским. Епископ поймал ехидную ухмылочку графа и улыбнулся в ответ:

– На то, чтобы они стали в самом деле твоими. Это ведь деньги семьи, добытые, помимо пота арендаторов, еще и ратными трудами Болтона и Ролландстона… и моими, кстати говоря – отличное было времечко… а ты, если мне память не изменяет, даже не признан еще главой семьи? Пока король не подтвердит твое право на земли и власть, присяги тебе не видать, как своих ушей. Если подтвердит, конечно…

– Уши я прекрасно могу увидеть в ручье, к примеру. Или в медном зеркале. А он может не подтвердить? Ведь я – Босуэлл по рождению.

– По рождению ты – Хепберн, – осадил его Джон, – и советую тебе помнить об этом всегда. А вот как раз от короля ты – Босуэлл, как были Босуэллами твой отец и дед. И дед получил графство от короля, а отец твой – утверждение в тех же правах, как раз сразу после женитьбы на твоей матери. А до того Адам именовался лорд Хейлс, несмотря на то, что лорда-адмирала уже год, как не было в живых. А поведение короля в вопросе распределения земель и власти зависит в настоящий момент исключительно от благорасположения к нам графа Ангуса, чем – расположением – мы похвалиться не можем. Должен бы и сам догадаться.

Промедление, подобное тупику, в юности ощущать особенно нестерпимо:

– Но при вашей ловкости, дядя… вы же можете сделать всё! Есть же особые случаи, есть промашки в законе.

– Я могу сделать всё… но я не могу прибавить тебе возраста.

– Дядя, давайте, что ли, убьем Ангуса? Вот, ей-богу, он мне нимало не симпатичен.

– Кабы то было просто, Арран бы уже расстарался. Зря, что ли, Финнарт при нем ошивается постоянно… Нет, Ангуса надо скинуть бескровно, и пусть его зарежут после, уже без нас.

– Вы твердите об этом без малого месяц. Все то время, пока мы полируем резные панели личных комнат короля, подпирая их спинами. А что толку? Вот это, – граф указал на несколько кожаных мешочков на столе, – это вот все – на что?

– Милостыня, – перечислил Джон Брихин, – и подкуп. Младший грум Его величества, слуга королевского исповедника, истопник Питтендрейка, конюх Килспинди… этот, стервец, берет дороже всех, что, впрочем, не удивительно.

– А конюх-то нам зачем? И нищие?

– Нищие, друг мой, во все времена были прекрасным способом создать молву – сладкую или горькую, это уж как заблагорассудится. И никто, кроме конюха, не скажет тебе верней, когда его господин пустится в дорогу. Короля невозможно выкрасть из Эдинбургского замка – и Ангусу это известно лучше всех – но такая возможность может представиться, когда граф вывезет его с собой за пределы города. Благодаря слугам из дома Дуглас я знаю, когда это произойдет.

– И что потом? – нетерпеливо спросил Патрик.

– Этого никто не знает, господин граф. Но однажды фортуна повернется к нам спиной, как писал Петроний, и тогда мы можем кое-чем подразжиться… или лишиться собственных голов. Напишу-ка я брату, – решил Брихин, – тебе не помешает своя сотня под размен… если что.

Сейчас он говорил о сотне кинсменов, как о колоде игральных карт.

– Ах, вот о чем вы хлопочете, ваше преподобие… – пробормотал граф, пристально глядя в угли жаровни.