Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

45

На пасхальной службе в Холирудском аббатстве сквозняки гуляли такие, что милая леди Флеминг схватила сильнейший насморк, над чем за глаза немало потешался ее брат-король, вслух, впрочем, бывший весьма заботливым с захворавшей.

– Черт знает что такое, – заметил он Дивному графу, – в стенах дыры шириной с бычью голову, шпалеры от них раздувает, как паруса на «Единороге» в шторм… дай срок! Первое, что стану делать, войдя во власть – это строить… и перестраивать!

– Каким же образом Ваше величество предполагает войти во власть?

Но король только улыбнулся, легко кивнув на Питтендрейка, с отдаления пристально рассматривавшего молодых людей. Король рассеянно прохаживался по нефу церкви, свита следовала за ним по пятам. Патрик Хепберн сопровождал сюзерена – на полшага сзади, но всегда под рукой.

– Тут и лежать удобно, – поделился с ним наблюдением Джеймс, с особенной любовью озиравший могильные плиты, – здесь или в Данфермлине… по мне, так здесь лучше. Жил и умер – окно в окно, – сказал, разумея слитную близость аббатства и дворца Холируд.

Он говорил о смерти с готовностью истинного христианина, как об обыденности, понятной для каждого здравомыслящего. Говорил о смерти, словно о способе перехода – неприятном, но в жизнь вечную, как раз теперь, когда вокруг них оттаивала жизнь плотская, тленная, но сладкая по молодости несказанно. Весна входила в город… все цвело, пахло, пробуждалось, свежестью несло от залива, со стороны Лейта, и Трон Артура, Вершина стрел – и тот покрывался пятнами нежной зелени на сером камне. Воздух полон был привкусом приближающегося тепла, но уже на другой день лепестки сбивало с веток холодным дождём. Все, как и бывает в придворной жизни, сказал бы Джордж Гордон, плотно застрявший в родных пенатах – Ангус не пускал своего воспитанника к королю, опасаясь влиятельности имени Хантли среди горцев. Кровь бежала быстрей у Патрика Хепберна в жилах от ощущения того, что будущее творится сейчас, и он твердо намерен был одержать верх в этой игре.

– Ты – как птица небесная, Хепберн, – сказал ему внимательный Джеймс, – не сеешь, не жнешь… чем жив-то?

– Вашим благоволением, мой король.

Он так говорил это «мой король», что невозможно было не поверить в принадлежность – с обеих сторон. Россыпь веснушек на скулах и переносице, обычная для всех рыжих, детскостью выводила Его величество из себя, а Хепберн, со своим скульптурной чистоты лицом и яркими очами, напротив, выглядел старше своих лет. Ростом почти вровень, но Стюарт немного ниже, и обоим семнадцатый год, и поменяйся они платьем, еще неизвестно, кто в глазах толпы сошел бы за короля. О чем думал Джеймс Стюарт, глядясь, как в приукрашающее зеркало, в любимого на сей момент кузена? О, адский соблазн – заполучить в полное владение живую душу, не по праву сюзерена, а по склонности сердца!

– Но что-то ведь все-таки тебе нужно? – спросил король.

– Не проси ничего у короля, – наставлял Брихин едва ли не ежеденно, – не проси ничего, кроме присяги. Неисполненный долг государя по отношению к тебе станет привязывать его крепче и крепче, вместе со стремлением узнать твою подлинную цену…

И Дивный граф в ответ улыбнулся, промолчал, поклонился королю.

На пасхальной неделе, после службы в церкви Святого Катберта, там же, в часовне, Джон Хепберн исцелял наложением рук и частицей тела Христова. Сосредоточение его было выше молитвенного, лицо бледно, глаза полузакрыты, когда прикасался к страждущим. Руки, слишком изящные для бойца, руки лорда – но и руки лекаря также, Патрик помнил тепло, исходящее от них, в растянутой лодыжке, но знал лучше прочих, каковы они и в бою. Исцелений мгновенных не бывало, однако многим становилось легче, они и после приходили в Босуэлл-корт, простаивая во дворе, ожидая повторного благословения. В этой милости – беседы, благословения, подаяния – епископ не отказывал никому, хотя к концу дня был полужив от усталости.

– Дядя, как вы это делаете?

Джон Хепберн встряхнулся, приходя в себя, словно пес, за шкирку извлеченный из глубокой воды:

– Я? Господь делает, граф. Вера творит чудеса, и вера горами движет…

Их вера, не его собственная, конечно. Тот единственный случай веры, который они не обсудили, ибо он лежал глубже всего, что Патрик мог предположить о епископе Брихине – на какой-то слегка устрашающей глубине.

– Уильям, – спросил регент своего брата, настоятеля Холирудского аббатства. – Как он это делает, черт бы его побрал, сукина сына⁈

Видимое спокойствие и оборвалось внезапно – в светлейший из полдней апреля. Искры сыпались из-под копыт коней, когда два десятка Хепбернов на рысях сопровождали из дворца домой своего вожака. Со скалы в Босуэлл-корт епископ Брихин вернулся, с виду заледеневший настолько, насколько это вообще было возможно – и даже Патрик, знавший его манеры не первый год, был впечатлен. В большой игре Дугласы сделали ход, которого Брихин не рассчитал, теперь приходилось выкручиваться – и спешно. Адам Оттербурн, королевский адвокат, предъявил епископу письмо викария Церкви Девы Марии в Брихине о недостаче по сбору церковной десятины, о волнениях в приходе, хотя по осени, когда Джон Хепберн посещал епархию последний раз, ничем подобным и не пахло. Ангус, говоря за весь Совет короля, прямо указал Джону Хепберну вернуться к пастве, заброшенной за его долгим отсутствием, помимо вопросов с распространением ереси решив и денежные дела также…

– Вы повелеваете, милорд регент? – удивился железный Джон. – Мне⁈

– А вы вне подчинения власти шотландской короны, милорд Брихин? – в свою очередь удивился Ангус.

– Вне мирской власти, да. Прискорбно, что приходится напоминать об этом вам, доброму католику.

Ангус, как ни странно, не подавал и малейшего признака гнева – что укрепило Брихина в мысли, что викариево письмо припахивает. Поганая ухмылка присутствовавшего в Совете Питтендрейка говорила сама за себя. Не носил бы он колетов на немецкий лад, а то нарощенное пузо кажется обширней, чем есть на деле.

– Кому же вы подчиняетесь, если так?

– Господу Богу, регент.

– Это как христианин, а как лицо духовное, епископ?

– Архиепископу Сент-Эндрюсскому, если вы очень настаиваете.

Он метнулся было к канцлеру королевства, Джеймсу Битону, архиепископу Сент-Эндрюсскому, но Джеймс Битон принял сторону регента и велел Брихину отправляться восвояси, вернувшись не ранее, чем повод к поездке будет устранен! Ересь – отличное слово для того, чтобы архиепископ показал вид озабоченности… Джон Хепберн ощущал себя стреноженным – внезапно, в своем продвижении к видной только ему цели, и оттого пребывал в лютом бешенстве, тем более сильном, что не подавал и виду… расхаживая взад и вперед по кабинету во втором этаже Босуэлл-корта:

– Скверней не выдумать повода… и времени, вертел бы им в гузно! Однако на пару дней я все-таки съезжу. Но не на север, а на юго-восток. Мне понадобятся деньги – и люди. Богом молю, граф, не вляпайтесь в неприятную историю в мое отсутствие – тут вам не Сент-Эндрюс.

– Насколько неприятную, ваше преподобие?

– Со смертельным исходом. Вот что, все это время держитесь-ка поблизости от Джорджа Ситона.

Патрик пожал плечами:

– Леди-тетушка исходит на желчь, лишь только увидит нас вместе.

– Так и не бывайте при нем! Держите его при себе – здесь, в Босуэлл-корте, или при дворе. Джоанна не даст пропасть единственному сыну, а с ним вместе, если что, уцелеете и вы. И без глупостей – то есть, никуда без охраны! И ничего не пейте у нее в доме! Да, и не ешьте также… хотя в еду яд спрятать трудней, чем в питье.

– Она же тетка! – поразился граф.

– Может, она и тетка, но она – наполовину Дуглас. И прочие родичи, кроме нас, могут использовать ее стол для своих целей.

– Кто же именно?

– Мне не слишком нравится леди-казначейша…

– Вы уверены?

– Не имел случая поймать ее за руку, но слухи ходят разные, – епископ бросил на племянника внимательный взгляд, охватывая целиком, с головы до ног… цепко взял за плечо. – Здесь сейчас очень опасно, поймите же… и постарайтесь быть осмотрительней!

И быстро перекрестил.

46

Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Духовному лицу такого ранга приличнее было бы передвигаться по городу в паланкине либо в карете, однако духовное лицо решительно ничего не могло поделать с природной живостью натуры. Коли невозможно объезжать девицу, следует оседлать доброго жеребца, и вороной Джона Хепберна был натуральный черт, как и сам епископ, хотя для совместных выездов с племянником Брихин держал кобылку поскромней. Нищие не боялись сунуться под копыта – если и собьет с ног, так щедро заплатит, ибо никто, как Джон Хепберн, так не ценил молитву, произнесенную вовремя, или молву, принесенную с пылу, с жару. Глаза и уши держал он открытыми круглые сутки, и к нему стекались ручьи мутные, наиболее пригодные для ловли самой упитанной рыбы. Дорога верхом до Ситон-хауса позволила Брихину слегка прийти в себя. Огонь души взметнулся в нем внутри подобно хвосту лисицы, подпаленной в норе, там, на скале, во дворце, когда понял, что братья Дуглас просто удаляют его с шахматного поля, но порыв лютой злости епископ загасил чем и всегда – ледяным ядом рассуждения, трезвым расчетом. На то, чтоб вызвать в Эдинбург Болтона либо Ролландстона в охранители графу, потребуется двое суток, а Максвелла сейчас в столице нет, нет даже Уолтера Скотта, и был только один человек из ближнего круга, которому есть дело до всего этого, одна женщина… и она как раз смотрела на Брихина безо всякого тепла во взоре. Но и не за теплом явился к ней снова неугомонный епископ. На сей раз вдова Ситон приняла брата не в выходном, в домашнем платье, разумеется, в черном – вот редкое разнообразие! Только и позволила себе, что белую оторочку по рукавам, по краю воротника платья, наглухо застегнутого до самого подбородка, лифа, пошитого наподобие мужского дублета. И никаких украшений, кроме францисканских длинных четок.

– Чему обязана, милорд епископ?

Джон Хепберн остановился, опершись на каминную доску, не удостоив чести присесть:

– Заехал предупредить. Следует взять в расчет вот что… Ангус падет, как только станет известно о разводе с ним королевы Маргариты, тебе это понятно не хуже меня. Ты держишься за гнилое.

– Уже известно? – спросила вдова Ситон.

– Будет на днях, – солгал Брихин. – И какова тогда будет цена твоей крови Дугласов? Ибо молодой король ненавидит регента и его присных ненавистью тайной, но жгучей, он писал об этом своему дяде, английскому королю.

– Что до этого мне?

– При Джеймсе останутся только те, кого он ценит сейчас, Джоанна.

– Джеймс благосклонен к Джорджу.

– Но не так, как к Патрику… И тогда уже ты придешь за помощью ко мне… и что прикажешь ответить тебе тогда? Ты ведь понимаешь, при новом порядке дело об опекунстве может быть пересмотрено, Джорджу только семнадцать. В чьих руках окажутся тогда земли Ситонов, которые ты пятнадцать лет так стойко обороняла?

Джоанна Хепберн Ситон минутку поразмыслила.

Король благоволил ее сыну, но эти чувства не шли ни в какое сравнение с той любовью, которой он воспылал к молодому Босуэллу.

– Джордж – твой племянник, – указала она.

– Что, настало время вспомнить об этом? – вежливо уточнил Джон.

Их реплики напоминали обмен мечевыми ударами – не до крови, но чувствительно, когда бойцы пробуют силу противника.

– Либо он – только твой сын, либо еще и мой племянник, – заключил епископ. – Джордж – славный парень, мне не хотелось бы причинить ему зло, если придется делать выбор между его благосостоянием и безопасностью графа Босуэлла… но я это сделаю. Я уезжаю, Джоанна, на несколько дней. Мне нужно, чтоб Патрик Хепберн был принят в твоем доме эти дни – принят ближе, чем был до сих пор. Не во имя общего прошлого – его нет у нас – но во имя их совместного будущего.

– Белокурый и синеглазый. Дурное семя от чресл моего героического братца, – с иронией молвила вдова Ситон.

– Не говори так об Адаме, – предостерег Брихин.

– … и этой бедной маленькой девочки, забавы покойного короля. Кто он вообще? Он точно наш? Или мне следует считать его нашим только потому, что ты взял его под свою защиту?

Она сказала «наш», отметил про себя Джон, и это, пожалуй, главное. И сел напротив сестры. Между ними повисло молчание, потом вдова Ситон переменила позу, приняв решение, рука ее сжала францисканский крест.

– Хорошо, он будет принят, как ты того хочешь. Но не проси меня еще и присмотреть за ним!

– Боюсь, это тебе и не по силам, – вздохнул Брихин.

– Мне? Не по силам мне⁈ – взметнулась она.

Казалось, даже трен траурного платья пошел волнами от ярости.

– Или, по-твоему, я скверно справляюсь с воспитанием твоего племянника⁈

– Он – Ситон, этот – Хепберн, – отвечал Джон с раздражающим спокойствием, – разница, как между мертвым и живым.

– А что, у епископов новая манера теперь – ударять в больное любым словом?

– Прости. Я полагал, что за пятнадцать-то лет боль несколько притупилась.

– Несколько, но не совсем. Уинтон, Джон.

Брихин улыбнулся:

– Согласись, сестра, чудовищная несправедливость фортуны для нашего отца в том, что наиболее похожими на него уродились мы двое – я, священник его милостью, и ты, женщина шуткой Господа. Доспех воина был бы тебе к лицу. Ничего не спускать ни чужим, ни своим, так?

– Так, – согласилась вдова Ситон. – Иначе сожрут. Считать ли это согласием?

– Не я распоряжаюсь землями фамилии.

– Но ты распоряжаешься ее сердцем.

– И это ошибочное мнение. У леди-матери и в более молодом возрасте было не слишком-то много уязвимых мест.

– Но ты их знаешь.

– Я о них догадываюсь. Как они будут использованы, зависит от того, чья кровь возобладает в тебе, Джоанна – наша или все-таки Дугласов.

– Ты хочешь, чтоб левая длань поменялась местами с правой? – первый раз за всю беседу она улыбнулась. – Я не могу осветлить цвет глаз или разделить эту самую кровь в моих венах. Не перехитри сам себя, Джон Хепберн.

47

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, апрель 1528

Пахло пахотой, мокрой землей, влажной шерстью галлоуэев, говор голубей на башне Горлэя оглушал. Не сказать, что он соскучился по этим звукам, запахам, краскам, быть здесь означало частью проваливаться в свое прошлое, о котором епископ Брихин порой охотно забыл бы навсегда. Но Хейлс стоит и будет стоять нерушимо, даже когда беспокойный дух его отлетит к небесам.

– Уинтон? – переспросила леди-мать. – Ты в своем уме, Джон? Почему я должна отдать этой суке Уинтон? Это земля Уилла.

Маргарет Хепберн, с головой полностью седой, до единого волоска укрытой во вдовий чепец, распоряжалась властью и деньгами семьи ничуть не щедрей, чем в зрелости. Кожа лица ее напоминала истончившийся от исправлений пергамент, страницу молитвенника, на которой год за годом записывали и стирали даты рождений и смертей, руки ее сразу брались за четки у пояса, когда не утруждались пером и чернильницей… похвальная потребность быть вечно занятой, избавляющая прежде всего от скорбей о собственной душе – потребность, которой она наградила и его самого.

– Вы не хуже меня знаете, что это не земля Уилла.

– Так что с того? Джоанне придется смириться, ничего не изменишь.

– Потому, положим, что вы ничего не хотите изменить.

– Я не собираюсь в угоду странным идеям обирать твоего брата, Джон.

– Возможно, я с ним договорюсь. Вот что еще… Леди-мать, запомните два важных слова – Уильям Лайл.

– Принц воров⁈

– Станете писать к Патрику, матушка, напишите ему и это имя также. Мне нужно, чтоб он обратил внимание на этого молодчика, если, конечно, сэр Уолтер Скотт не настигнет и не повесит его раньше нас. Ангус ведь отнял у Болтона верховный суд по Лиддесдейлу? Теперь там правит именно Уот Вне-Закона?

– Да, и Патрик немало раздосадован.

Брихин кивнул:

– Значит, ему не потребуется много времени, чтоб выполнить то, о чем я прошу.

– Не припомню, Джон, чтобы ты о чем-то просил.

– И не надо припоминать, просто напишите ему.

– Напиши ему сам.

– Едва ли он станет с охотой исполнять мои приказы. Мне же благоволите отдать печать.

– Какую именно?

– Печать Босуэлла.

– С какой стати она понадобилась тебе?

– Она понадобится ему. Леди-мать, вам вскорости приносить присягу, возвращая права владения нашему графу. Смиритесь уже с тем, что наследник, к сбережению которого вы приложили столько усилий, вошел в возраст.

– Ее сын!

– Думайте о нем, как о вашем старшем внуке, это верней, – посоветовал Брихин.

– Он похож на Адама?

Епископ смотрел в окно, на некогда столь им ненавидимый двор, бурлящий весенней жизнью крупного поместья. Хейлс, Западная башня, графские покои, где родились все сыновья первого Босуэлла, логово, берлога, нерушимое убежище, ныне пропахшее лекарственными травами, старушечьим духом – все это будет очищено от призраков памяти, лишь только права наследства вернутся к Босуэллу третьему, и мать отправится отсюда во вдовий дом. И все переменится здесь… к лучшему? Бог весть. Хотелось бы.

Но мать ждала ответа.

– Если только телосложением, – сказал наконец. – И еще глазами. Желаете, могу доставить его вам повидаться, леди.

– Не прежде, чем выполните то, что вам назначено, – отрезала та, опуская взор к вороху счетов по хозяйству.

Ответ предсказуемый. Маргарет Хепберн страшится увидеть во внуке то, что есть в ней самой и в ее младшем сыне – стюартовскую породу, отличную от крови Хепбернов, Маргарет Хепберн до сей поры не доверяет, хотя и смирилась. Но еще страшней, чем нелюбимую невестку, ей было бы увидеть в чертах внука и тень погибшего первенца… ибо тот, кто сказал, что рана Флоддена зажила, никогда не терял сыновей.

Его преподобие Брихин уже изволил покинуть родной дом, и штандарты с его гербом растворились на дороге к Трапрейну, когда вдовая графиня Босуэлл хватилась не только печати внука – что было более-менее естественно – но и своей собственной, малой.

– Кто там, Лайл? – хмуро спросил Патрик Болтон вслух, прочитывая письмо леди-матери, прибывшее в долину Лиддесдейл на закате третьего дня, с гонцом, полумертвым от долгого пути в холмах. – Джонни хочет Лайла? А не много ли хочет Джонни?

48

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Глаза милорда регента вспыхивали темным пламенем при одном только упоминании имени молодого Босуэлла. Так волк не рассуждает, надо ли вцепиться оленю в бок – он идет по чутью.

– Дженет, – велел Ангус в те дни сестре, – это надобно сделать скорейше!

Шлейф платья прошуршал по изразцам пола, змеиный звук – к змеиному телу, леди обронила веер, и он повис, покачиваясь, на витом золотом шнурке, на ее запястье, словно отказывая:

– Парень прилип к своему двоюродному братцу, проводит все дни в Ситон-хаусе, ты что, хочешь, чтоб я явилась к ней домой и за руку увела его оттуда? Похоже, Джоанна некстати вспомнила о своей второй крови.

– Он что-то пообещал ей! – сказал Ангус, хмурясь, разумея Брихина. – Знать бы, что…

– Арчибальд, – Серая сталь поморщился, – ты отвлекаешься на пустое… главное сейчас – не этот мальчишка, а король. Ты упускаешь главное, Арчи. Король недоволен положением дел на Границе, королева-мать снова пишет ему – и Джеймс ябедничает английскому дядюшке, вот-вот он попытается сорваться с крючка…

– Господь с тобой, уберем чертова щенка, который его подзуживает – Джеймс снова станет шелковым, вот увидишь, – отвечал Ангус Килспинди. – Джеймс – трус, у него не хватит духу посягнуть на нас.

– Или ты недооцениваешь короля, или заблуждаешься, – тихо молвил тут Питтендрейк. – Он…

– Что⁈

– Он вырос, Арчибальд, пока ты смотрел за ним, но большей частью – мимо него. И не Хепберн теперь наша главная забота, дядя прав.

– Не морочьте мне голову, вы оба, – Ангус передернул широкими плечами, велел. – Сделай это, Дженет.

– О! – сказала она. – А Финнарт?

– К дьяволу Финнарта. Впрочем, если ты хочешь в свою постель двоих, я не возражаю.

Шотландия, Мидлотиан, Хаддингтон, апрель 1528

– Не сговорились со старым хрычом? – спросил прелат прямо.

От этого человека ощутимо несло костром, но брезгливый Джон Хепберн велел себе не чувствовать запаха. Гэвин Данбар, архиепископ Глазго, персоной был неоднозначной, однако, в волчьей яме сидя, союзников не перебирают. Брихин поймал его почти случайно, на полдороге от родительского дома до Эдинбурга, и теперь рассматривал, как иные рассматривают меч прежде, чем вложить в ножны – остер ли. Черный, как прокопченный, худой, словно питающийся лишь духом веры, желчный, словно питье, поднесенное Иисусу на распятии – словом, настоящий приграничник, джеддарт бы ему в руки вместо кадила. И он подойдет.

– Я бы сказал так, – уточнил Брихин, кашлянув, – его преосвященство архиепископ Сент-Эндрюсский полагает, что израсходовал дары своей благосклонности к Хепбернам.

– Скупая тварь, – коротко согласился Данбар. – Свиньи да изопьют его кровь.

И словом Данбар разил не слабей, чем иные мечом. Он, именно он три года назад обратил на Приграничье, на долину Лиддесдейл, сердцем которой до сей поры владела фамилия Хепберн, нерушимое проклятие – проклятие родом из кельтских, дохристианских времен, обратил – и повелел высечь на «гибельном камне», да не избудется оно во веки веков. Гэвин Данбар, устав призывать к милосердию грешников Долины, излил на них одну тысячу шестьдесят девять слов – на них самих и на их потомков, доколе род их не пресечется вовсе, отлучив от церкви все население Лиддесдейла… Молодому королю Джеймсу, быв некоторое время его воспитателем, Данбар привил не столь благочестие, сколь глубокое суеверие, смешанное с ужасом от преступлений ереси и волшбы. Оно и не удивительно: архиепископ Глазго с его горящим взором и яркой жестикуляцией производить впечатление умел и любил, да и оратором был превосходным. Одно не давалось ему в руки – власть, в том числе, в стенах святого города Сент-Эндрюс. Она и теперь ускользала из рук, ибо коадьютором при Джеймсе Битоне был назначен племянник его Дэвид… с правом наследования епископата, конечно.

– Свиньи пусть питаются, чем им заблагорассудится, а вот королевству был бы необходим новый канцлер – ввиду видимых хворей нынешнего… как вы считаете, монсеньор?

Острый огонек понимания загорелся в темном взоре Данбара:

– Что вам угодно, Брихин?