Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
22
Патрик Бинстон Морэй, напротив, предстал в полном парадном облачении своего сана: шелковая фиолетовая сутана, алый пояс, митра, мантия, все лучшего качества, сплошь покрытое камнями и золотым шитьем. С груди его посверкивало драгоценностей на приличное состояние, пальцы, перебирающие поводья коня, были унизаны перстнями так, что едва сгибались. Младший паж его был одет богаче, чем Брихинский епископ… Но если Морэй умело выбрал время поединка, то Брихин со вкусом его обставил, и именно он, невзрачный на фоне сияющего племянника и разодетого кузена, являлся распорядителем всей пьесы.
– Люди ждут приора – приор прибыл, – коротко отвечал Брихин. – Освободите дорогу, родичи, пора начинать шествие…
– Не знаю, о ком ты говоришь, Брихин, – возразил Морэй. – Старый Джон умер, насколько мне известно, а что до так называемого нового приора… Твой дед не имел права завещать город кому попало.
– Полагаю, у тебя не было бы возражений, завещай он дело тебе? – улыбнулся одними губами Брихин. И, прежде чем противник успел ответить, продолжил. – Не думаю, что ты подходишь на эту роль, кузен Морэй… не думаю также, что Сент-Эндрюс будет доволен таким приором, как ты. Твои подвиги здесь помнят еще со времен студенчества. Мой племянник юн, однако добродетели его юного возраста превышают пороки твоего зрелого, что же до мудрости… так она приходит с опытом.
Его слова потонули в одобрительном гуле горожан. Купечество и юриспруденция понимающе переглядывались, кумушки и девицы тянули шеи, рассматривая молодого графа – белокурый Босуэлл был видом и осанкой принц крови, восседающий на белом коне старого Джона, изящный, с тонкими чертами лица, большеглазый, с упрямо сжатым маленьким ртом. Патрик слишком разительно отличался от тезки, от его расплывшихся телес, от складок жира, перетянутых фиолетовым шелком сутаны, и оттого еще более омерзительных – несмотря на рост, вес, богатство облачения, властные манеры Морэй не имел и десятой доли того сдержанного достоинства, что его юный белокурый кузен. Граф напоминал прелестную фреску из тех, что горожане каждое воскресенье наблюдали на крутом своде собора, отроки в пещи огненной или юность Иоанна Крестителя, словом, был нездешний, далекий и почти совершенный в своей полудетской красоте… правда, думал в этот момент он только о том, как бы не свалиться с коня.
На груди его тяжко сияла рубинами фамильная цепь Босуэллов.
– Стоит ли ждать сошествия опыта в сосуд, столь непрочный? – усмехнулся Морэй. – Жизнь ребенка – что летний цвет, прошла чума, и нет его. Опыт зрелого человека – вот что нужно здешней городской управе.
– Опыта в делах управы тебе, кузен, уж точно, не занимать… Не о тебе ли, Патрик Бинстон, рассказывают, что ни одна девица не выйдет от тебя с исповеди непорочной? – продолжал спрашивать Брихин небрежным тоном, словно о пустяках. – Слыхал я также, что и монахини в графстве Морэй, что ни месяц, рожают не от Святого духа… вот, кстати, не тебя ли там прозвали «повелителем шлюх»? Или, не дай-то Бог, клевещут?
Горожане Сент-Эндрюса разразились свистом и улюлюканьем. Каждая фраза Джона тонула в одобрительных воплях и скабрезных шутках. И выдавал он их ровно с такой паузой, чтобы публика успела заржать, но противник не успел возразить.
Бинстон побагровел от злости и сощурился, пытаясь припомнить хоть один проступок Брихина против кодекса клириков, но сходу не придумал ничего, как выкрикнуть:
– Что тебе до шлюх? Ты ведь блудишь с женами почтенных горожан всюду, где ни появляешься!
К удивлению Патрика, дядя и не подумал отвергнуть обвинение.
– Право, кузен, такому Хепберну, как ты, странно упрекать в этом Хепберна. Я был бы плохим католиком, – отвечал он с еле заметной усмешкой, мелькнувшей на устах, – кабы отрицал Божье творение – женскую красу…
Студенты-теологи одобрительно завопили, молодой епископ был им явно больше по нраву, чем старый.
– А те двадцать молодцов, что стоят у тебя за спиной в полном вооружении – не твои ли бастарды, кузен? – продолжал молодой Джон. – Отличное поголовье скота породил ты во исполнение обета целомудрия, как я погляжу.
Последние слова епископа Брихина подхватил еще более восторженный вой и понес над площадью.
– Мои бастарды – по крайней мере, именно мои бастарды, – подтвердил с ухмылкой Морэй. – А вот чьего ублюдка подсаживаешь в приоры Сент-Эндрюса ты, Джон Хепберн? Смотрите, люди, разве это черные волосы Босуэлла? Разве это его лицо? С каким конюхом переспала его полукровка-мать, чтобы принести Адаму такого наследничка?
Это был сильный ход. Теперь отзовутся все из Бинстона, кто еще помнит Адама, и отзовутся не в пользу Патрика, как пить дать. Успев понять характер наследника, Джон мог догадаться, как тот отреагирует на подобный выпад.
И Брихин чуть тронул шпорами коня, чтоб, не испугав Раннего Снега, подъехать ближе к племяннику, протянул руку, чтобы взять Патрика за плечо, но опоздал – рука упала в пустоту. Белая волна закрыла молодому Босуэллу взор, и только огромным усилием он удержался на краю сознания, понимая, что там – безумие, там смерть, а Мэри МакГиллан больше не придет, она умерла, поэтому надобно самому… и словно со стороны Патрик услыхал свой голос. Ледяной, и в этом почти неотличимый от дядиного, но высокий и ясный.
– Не желаешь ли, чтоб я выпустил тебе кишки, кузен Бинстон? Не смей упоминать чистое имя моей матери, ты, жирная скотина!
23
Рука нашла рукоять меча, потянула из ножен. Ранний Снег не нуждался в шпорах, чутко понимая одно лишь движение колен. Кажется, сам Брихин был слегка удивлен происходящим.
– Глядите-ка, – криво улыбнулся Морэй, – щенок обучен разговаривать!
Но то была последняя из его шуток, потому что на епископа, неумолимо ускоряясь, надвигалась огромная белая глыба – боевой жеребец покойного приора наконец-то почувствовал себя снова в строю. Морэй, защищаясь, махнул своим – и навстречу графу ощетинилось с полдюжины пик.
– Назад! Пики долой, скоты! – заорал Брихин, в свою очередь обнажая клинок. – Бинстон, за это ты ответишь передо мной лично! Иду навстречу!
И за ним, отозвавшись на клич – «иду навстречу!» – тут же взялись за оружие Хепберны замка Сент-Эндрюс, и до братоубийственной резни дело не дошло только по случаю.
Ранний Снег, увидев нацеленные на него пики, яростно заржал и вскинулся на дыбы. Патрик ощутил себя так, словно земля под ним вдруг ожила, встряхнулась и встала вертикально – в одной руке у него был обнаженный клинок, другой мальчишка намертво вцепился в конскую гриву, всем телом приникнув к шее коня, пока тот наносил удары копытами по головам и рукам нападавших. Подобраться к Раннему Снегу теперь было немыслимо так, чтоб от злости он не скинул седока… С губ разъяренного жеребца летела пена, глаза его, налившись кровью, стали багровыми. Графа мотало из стороны в сторону, он задержал дыхание и молился только о том, чтоб сохранить равновесие любой ценой, он не думал, что будет, если Ранний Снег все-таки сбросит его, он закрыл глаза и слился с жеребцом в единое целое… Брихин, наступая, орал и бранился такими словами, каких вовек не услышишь от духовного лица, Морэй с копейщиками отходил шаг за шагом, опасаясь и разгневанного Джона, и копыт бешеного белого коня, площадь, полная студентов и горожан, вопила, каждый за своего… когда, наконец, спустя долгие, долгие минуты Ранний Снег с громом опустил передние ноги на мостовую, и воцарилась тишина, и вот…
– Он наш, – внезапно раздалось где-то в толпе, отчетливо и громко. – Он, конечно, белокурый, но он наш, Хепберн. Гляньте-ка на него! Как он держится в седле!
Как всегда, никто после не знал, кто сказал это первым, но всем казалось, то был сосед, буквально по правую или по левую руку. Умение правильно расставить в толпе своих людей, которые вовремя кинут клич – очень правильный навык, существенно облегчающий жизнь, думал преподобный Джон Хепберн, с удовлетворением слыша, как возрастает волна народного одобрения при виде юного графа.
– Вы что, согласны мириться с бастардом на приорате и графстве только потому, что эта тупая дьявольская скотина не сбросила его со спины? – возмутился Морэй из-за строя своих копейщиков. Лицо его побагровело, несмотря на ноябрьский холод – вот-вот хватит удар, митра сидела криво.
Патрик, прикусив губу, чуть тронул конские бока коленями, и жеребец снова пошел прямо на Бинстонов. Толпа начала было сжиматься вокруг коня, но тут Ранний Снег, давно прядавший ушами и недружелюбно косившийся на громкоголосых, дурно пахнущих горожан, улучил момент и с наслаждением цапнул руку, протянувшуюся к графу с горшком помоев. Раздался вопль, полилась кровь из рваной раны на предплечье какого-то подмастерья, белый конь помотал головой, злобно фыркнул и выронил из зубов кусок человечьей плоти и ошметки платья… горожане шарахались от окровавленной конской морды, а потом кто-то захохотал, указывая пальцем на ближайшего бинстонского копейщика, с ног до головы обрызганного дерьмом. И смех этот подхватила половина городских и студентов.
Когда драма переходит в комедию, значит, она стремится к развязке.
Над площадью в ослепительно синей, холодной вышине трое серо-белых голубей трепетали крыльями, выписывая дугу по направлению к замку. Брихин, прищурясь, проследил их полет, но знал уже, что за весть они несут. Где-то на границе города и слуха взорвались воем волынки – снова «Бег белой лошади», но с такими вариациями, которые услышишь только в Долине. По рядам бинстонских, как волны ветра по ячменному полю, покатилось недоумение, площадь наполнил тревожный ропот. Джон Хепберн подождал, пока все и каждый расслышат то, что ему было так знакомо, и завершил диалог:
– А если у кого-то из вас, друзья мои, остались какие-либо сомнения… вопросы… то Уильям Ролландстон с удовольствием поможет их прояснить!
Подошедший за ночь в предместья Хепберн Ролландстон стоял теперь у ворот Сент-Эндрюса с небольшим количеством сопровождающих, что-то около четырех сотен человек – из Крайтона, Ролландстона и Крейгса. Триста бинстонских оказались заперты в старом городе, как в мышеловке… Студенты-знатоки правоведения висели на городской стене, с увлечением рассуждая о преимущественных правах кузенов на приорат.
– Здорово, ваша милость! Я – твой дядя Уильям, – дядюшки в последнее время сыпались на Патрика как из рога изобилия. – Ну, когда уже вернешься домой? Кисло тебе, наверное, в колледже штаны протирать?
– Когда графиня Маргарет позволит, – отвечал за племянника епископ Брихин.
– Графиня Маргарет… и ты? – хохотнул здоровяк Ролландстон, но Брихин и бровью не повел. – Или только ты, Джон? Ладно-ладно, не злись, я знаю, что ты у нас самый умный.
– Зато ты у нас самый быстрый. Еще полдня твоих маневров, и от нас с графом остались бы рожки да ножки.
– Рожки – это уж непременно от тебя, – серьезно парировал Ролландстон, ехидно блестя глазами. – А также копытца и небольшой хвостик, дорогой брат…
Брихин глянул на него, как на деревенского дурачка. Патрик с огромным удовольствием следил за их перепалкой.
– Не беспокойся, дружок, если бы не успел я – у Болтона хватило ума поднять Максвеллов, так что Джон со своими будет здесь с минуты на минуту, я удивлен, что опередил его…
– Джон Максвелл согласился влезть в свару Хепбернов? – удивился даже Брихин. – И что делает Джон Максвелл на севере?
– Не на севере – в Эдинбурге, водит жалом в поисках доброго куска при молодом короле… Ну, и будь я женат на нашей красотке Агнесс, я сделал бы что угодно, лишь бы она не проела мне печень, – усмехнулся Уильям, – пусть бы даже это грозило мне кровниками по всему Приграничью…
Он не ошибся – по подвесному мосту замка снова грохотали копыта коней. Леди Максвелл, сопровождаемая своим хладнокровным супругом, ворвалась в холл и первым делом кинулась к сыну. Патрик обнял мать, и по тому, как стучало ее сердце, каким неровным было дыхание, как крепко прижала она его к себе, вдруг понял, что действительно находился в серьезной опасности. Мужчины между тем обменивались приветствиями.
– Спасибо, что верны старому союзу, лорд Джон, – Брихин улыбнулся.
– О, – по суровому лицу хранителя Восточной марки скользнула еле видная усмешка, – вы полагаете, у меня был другой выбор? – и слегка кивнул в сторону жены, которая цеплялась за сына так, словно бинстонские вот-вот придут вырывать его из ее объятий.
– Мама, все хорошо, – сказал почти придушенный граф куда-то между шемизеткой и чепцом леди Максвелл.
Она немного ослабила хватку и наконец огляделась вокруг:
– Доброго дня, Уильям! Вы успели раньше нас, благодарю от всего сердца… О, да это вы, Джон! Вас и не узнать теперь… – Агнесс умолкла, уловив не совсем братский взгляд епископа Брихина.
– А вы по-прежнему прекрасны, моя госпожа, – улыбнулся Джон Хепберн, вовсе без привычной ему в поведении холодности, и стал сей момент юн и почти красив.
– Спасибо, что спасли моего сына, – без обиняков сказала леди Максвелл.
Джон пожал плечами, отметая благодарность:
– Он – мой племянник, сестра. Он – наш Босуэлл.
И по тому взгляду, каким внезапно опалил Агнесс Максвелл заледеневший, сдержанный епископ Брихин, по тому, как он взял ее руку, чтобы поцеловать – Патрик внезапно догадался, что дядя все эти двенадцать лет любил его мать. Они обменялись едва ли взглядом и десятком слов, но ошибиться было невозможно, даже неискушенному в делах сердечных юнцу.
И это осознание обожгло его душу до самого нутра, и именно тогда он впервые почувствовал себя взрослым.
24
Но зато леди-бабушка, вдовая графиня Босуэлл, никакой благодарности к Брихину за заботу о внуке не испытывала вовсе. Дядя Ролландстон не успел еще отправиться восвояси, а в Сент-Эндрюс прибыл гонец с посланием из Хейлса, и там была выволочка на трех листах за то, что Джон подверг жизнь наследника семьи неоспоримой и существенной опасности. Брихин, распечатав пакет, переглянулся с братом, но Уилл едва заметно покачал головой. Леди-мать изливала на младшего сына пинты отборной желчи, если б строки могли кричать, они бы вопили в голос. Патрик поостерегся заглядывать в письмо поверх дядиной руки, чтобы не схлопотать затрещину, у епископа не заржавело бы – однако, чтоб примерно представить, о чем пишет бабушка, ему хватило выражения глаз Брихина.
– Одного не пойму, – молвил тот, сворачивая письмо, отправляя его в камин в точности движением своего покойного тезки, – одного не пойму, отчего леди-мать полагает вас чем-то, подобным сахарной фигуре на свадебном пироге. Как по мне, так в вас довольно крепости, несмотря на изящный вид. Не растаете, граф, раньше положенного срока…
И это было все, чем он удостоил определить суть дела.
Потом поразмыслил мгновенье и велел позвать секретаря, Джорджа Хепберна Крейгса. И, когда тот вошел в покои Воротной башни, оглядел его со вниманием. Джордж Крейгс с готовностью подставил руки юному графу по смерти прежнего приора и так же со слишком большой готовностью принял молодого Джона Хепберна, как высшую власть в замке… или все-таки не принял? Пожалуй, случайности тут исключены.
Патрик привычно не обратил внимания на несколько коротких реплик, которыми мужчины обменялись за его спиной – лишь кивнул Крейгсу, но так и продолжил валяться на лавке у огня с книжкой латинских новелл вместо подголовника, а поднял голову лишь когда Крейгс вдруг возвысил голос, оправдываясь, отступая к стене:
– Ваше преподобие, клянусь спасением души, ничего такого, что могло бы вам повредить!
Этот голос звучал страхом, и страхом пахло каждое движение секретаря. Брихин не сделал еще ни шага к собеседнику, стоял себе у стола, чуть склонив голову к плечу, выслушивал, не прерывая – но ощущением угрозы от него уже несло вполне ощутимо.
– Ваше преподобие, но и при покойном приоре в мои обязанности входило извещать госпожу графиню о…
– Об успехах в учебе и состоянии здоровья, не так ли? – мягко прервал его железный Джон.
И Патрик поморщился, не успев даже увидеть удара, каким Брихин сбил Крейгса с ног, внезапно шагнув вперед. Судя по вою, который раздался тотчас, милорд епископ немало смыслил в уязвимых местах человеческого тела. Крейгс скулил, закрывая руками лицо, разбитое в кровь всего за пару мгновений.
– Успехи и здоровье, но все остальное, что происходит в замке, не вашего ума дело, – уточнил Брихин, отпуская напоследок особо чувствительный пинок по ребрам. – Неужели мне нужно было говорить об этом отдельно⁈
Все произошло на глазах у графа так быстро, преображение уравновешенного Брихина было столь внезапным, что Патрик не понял, следует ли вмешаться прежде, чем вмешиваться стало поздно.Крейгс корчился на полу, кашляя, Джон Хепберн смотрел на него сверху вниз с оттенком брезгливости.
– Джордж, друг мой, – наконец произнес он вежливо, наступая ногой на грудь родственнику. – На сегодняшний день у вас есть выбор: остаться здесь и служить мне, как я того пожелаю, или немедленно отправиться к францисканцам в Хаддингтон низшим послушником, на хлеб и воду. Что до следующего письма в адрес леди-матери, буде таковое случится и пройдет мимо меня – о его получении вы узнаете по тому, что я убью вас.
И улыбнулся. Несмотря на улыбку – вернее, именно благодаря ей, не оставалось ни малейшего сомнения, что он исполнит угрозу столь же скоро и хладнокровно, как сию минуту безжалостно избивал секретаря.
– Ваше преподобие…
– МакГиллан, в подвал его. И сутки на размышление, Джордж, а подвода до монастыря будет снаряжена еще быстрей, отправитесь с ребятами Ролландстона. Но при любом решении недельного поста на воде вам не избежать… Или… – его преподобие чуть задумался, сложил кончики пальцев обеих рук домиком и вперил светлый, благожелательный взор в испытуемого. – Или Кувшин Кающихся вам приглянулся бы больше, а, Джордж?
Секретарь переменился в лице:
– Ваше преподобие, смилуйтесь!
По спине Патрика скользнул холодок – Кувшин Кающихся был неотступной темой его детских кошмаров, ужаса, столь явно мелькнувшего сейчас в зрачках Джорджа Крейгса, что на мгновение ему стало жаль клерка. Кувшин Кающихся, тюрьма-бутылка в Морской башне, куда заключенных спускают на веревке через узкое горлышко в потолке, а после они гниют там, пока не станут кормом крысам или товарищам по несчастью…
– Итак?
– Смилуйтесь…
– Тащите, – кивнул Брихин, более на секретаря не глядя, – что встали, олухи? Йан, Томас!
Когда Крейгса вытолкали вниз по лестнице, во двор и далее в подвал, епископ велел слуге подать горячего эля, копченой сельди, потер кисть правой руки изящными пальцами левой и угнездился в высокое кресло возле камина рядом с племянником, наконец поднявшимся с лавки.
– Положим, поступок его был подл, но заслуживает ли смерти его повторение? – произнес Патрик медленно, глядя на дядю во все глаза.
Брихин смерил его с ног до головы задумчивым взглядом:
– О, не в этом дело, и подлость тут не при чем вовсе. Он заплатит не за письмо, а за… Власти лорда не может быть ни в чем противоречия. Всякий, кто оказывает сопротивление – мужчина, женщина, ребенок – должен быть подчинен или уничтожен. Это не вопрос предпочтений, это вопрос вашей личной безопасности, как господина этих людей – кинсмены должны покоряться вашей воле единодушно и мгновенно, как слушаются разума части тела. Запомните это, граф. И примите во внимание также, что большую часть моих забот возле вас диктует мне не желание или прихоть, нет, тем паче, не мой выбор – я поступаю так или иначе только затем, чтобы чему-нибудь вас научить. Не будьте же бестолочью, мой дорогой – не делайте напрасными эти мирские, столь утомительные мне хлопоты.
Джордж Крейгс исчез из замка вскоре после Крещения – Брихин не стал дознаваться, было ли его рук делом новое кляузное письмо.
25
Так Патрик сменил старого Джона Хепберна на молодого. Сходства между его опекунами, кроме имени, не было никакого. В старом было больше мягкости, но и больше злонравия, молодой обладал по-фамильному змеиной натурой, но внешне не спешил ее демонстрировать, не имел и мелкой слабины в характере, и был скор на решение и расправу. Причем, последнее, как в случае с секретарем, осуществлял с пугающим хладнокровием.
Помимо перемен в учебном плане, юного графа ждали и новые обязанности. Брихин вменил ему в необходимость присутствовать в судах приора – и Патрик каждую пятницу просиживал после мессы многие часы, принимая родичей, арендаторов, кинсменов, горожан Сент-Эндрюса – каждого со своей просьбой либо жалобой. Поначалу у него челюсти сводило от скуки, но дядя оставался неумолим. Сперва он еще подсказывал Патрику, куда повернуть дело, а за ужином требовал от него разбора случая и объяснения, почему надо было поступить именно так. А после вообще сложил на графа полные обязанности судьи – и с четырнадцати лет Босуэлл уже умел отличить, когда свидетель врет осознанно, а когда человек, напротив, из страха замалчивает правду. Были и приятные моменты – возобновились выезды с соколятниками и псарями, прерванные по болезни и смерти старого приора, к вечеру охотники возвращались в замок, груженые тушей оленя, или вообще ночевали в окрестном лесу, завернувшись в плащи, проводя полночи у костра за разговором. Джон Хепберн любил хорошее общество, и в воскресенье, после мессы, в большом холле замка давали обеды, сопровождающиеся музыкой и куртуазным общением. В воскресенье же приезжал Хантли со своими горцами, но под бдительным оком епископа Брихина, который успевал и с дамами любезничать, и за молодняком следить, коварные планы как-то не клеились. А, кроме всего, граф едва успевал поворачиваться в своем студенчестве, зная, что дядя станет экзаменовать безжалостно, и его на кривой козе не объедешь – латынь, греческий, английский, теология сыпались на него со всех сторон, успевай только уворачиваться. И ежедневно, кроме боев с герром Хаальсом – не меньше двух часов в седле по полям и канавам, перемахивая ветхие изгороди овечьих загонов – и все это на Раннем Снеге, который малейшей небрежности седоку не спустит… В какой-то момент Патрик поймал себя на том, что ему некогда злиться на Брихина за его холодность, ехидство, за все его постоянные словесные укусы, чувствительно щипавшие графскую гордыню. Он даже забыл, когда они последний раз вместе с Гордоном и Хеем придумывали что-то действительно стоящее.
– Настоящий мужчина не завтракает и вполне в силах смирять плоть до обеда.
– Ваше преподобие, а разве я давал обет смирения плоти?
– А разве я вас об этом спрашивал, граф?
Патрик подчас ненавидел короткую усмешку на холодном лице, от которой в уголках глаз на миг вспыхивала ирония, гримаса эта начинала сниться ему по ночам.
Завтрак прежде подавали по рассветному часу, ныне отменили вообще, обед бывал не позже десяти часов, но на всю церемонию – а на полной церемонии настоял именно Брихин – уходило еще до часу живого времени. Подъем, молитва, бадья с теплой водой, сорочка и чулки, согретые на каминной решетке, пинта теплого эля, кусок ячменного хлеба, выезд в поле, мечевой бой, переодевание, два часа уроков, только затем – обед. Мажордом дважды возглашает в холле, далее к столу спускаются хозяева замка и их гости. Льняные скатерти увлажнены, уже натянуты на столы, кресла Брихина и Патрика – за верхним из них. Вносят воду для омовения рук, у буфета занимают свои места резчик, кравчий и омыватель, полные достоинства, в строгом согласии каждого движения, словно в фигуре танца. А есть уже хочется так, что, кажется, быка целиком сожрешь, но быка по постному времени не положено. Сегодня пятница, поэтому камбала, и лосось, и угри, и на сладкое только моченые яблоки, в которых, к слову, железный епископ также себе отказывает. И паштет, запеченный в пироге, и похлебка из копченой сельди на сливках, и белый хлеб с тонкой хрустящей корочкой. Но есть немыслимо, пока не прочитана молитва, не получено благословение, пока блюда, одно за одним вносимые в зал, не прибудут все, не будут выставлены на буфете, дабы пробующий одобрил вид, запах и вкус… умопомрачительный аромат уже струится от той похлебки, и слюна затопляет кончик языка, и льется в бокалы разбавленное, подогретое со специями вино, и синий цвет пузатого, шершавого стекла смягчает собой плещущуюся в нем алость крови… Блюда перед Патриком и Рональдом опустошались со скоростью противоестественной, Брихин смотрел на это, посмеиваясь – ему доставляло удовольствие наблюдать их насыщение, как если бы тем самым он насыщался сам. И манеры, Господи ты Боже мой, манеры! Это была головная боль похуже греческого для графа в те поры – не потому, чтобы куртуазность поведения давалась ему с трудом, а потому что в муштре милорд епископ не знал себе равных, а при оплошности бывал так зол на язык, что лучше бы оплеуха, право слово. Брихин называл это «вытравить скотника из лорда», но, казалось, то, с чем он борется таким образом, живет на самом деле отнюдь не в теле племянника. Джон Хепберн выступал Пигмалионом, без любви, но со тщанием вылепливая из подростка мужчину: хладнокровного, сильного, мощного, однако и в каждом движении изящного. Он же научил юношу прилично кланяться по-французски, сгибая одно колено, и отточил умения старого, доброго поклона шотландского. Повадка за столом и в седле, с пером в руке и с мечом, с лютней и в танце – все подвергалось разбору самому тщательному. Взбунтовался Патрик только на лютню, сказав, что готов обменять это занятие на любое иное, пусть даже в двойном объеме. Зря сказал – получил от дяди еще и преподавателя итальянского, в двойном объеме, конечно же.
– Зачем мне столько всего⁈
– Большинство наших соседей в Приграничье вместо подписи под бондом поставит печать – и крест, это верно, но вы, граф – дело иное. Ваше место – в первых рядах на церковной службе… и не там только.
Брихин требовал совершенств ума, тела и духа, но и про материальные блага не забывал также —призвал в замок портного и щедро вскрыл сундуки покойного приора на новое оперение для наследника семьи, парень явно перерастал свои тряпки быстрей, чем снашивал. В отношении покойного к правнуку в последний год было много небрежения, печального по своей природе, ибо где угасает разум, там чувства не в состоянии выправить дело, а вот молодому Джону Хепберну до всего было дело, он сам обсуждал с портным приемлемые цвета и фасоны, выказав при том немалую наблюдательность в обычаях и модах света. И да, в самом деле прислал аптекаря с маслом чабреца для отдушки исподнего, сам же Патрик, испробовав, затребовал еще и толченый корень фиалки.
