Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

72

Шотландия, Мидлотиан, Танталлон, июль 1528

Ничего нет в Мидлотиане более могучего и прекрасного, чем цитадель Танталлон – это, слава Богу, известно всем и каждому. Известно это также и королю Джеймсу, который бесится сейчас от детского гнева в Стерлинге, узнав, что граф Ангус, пренебрегая любыми запретами, ушел с Севера, прихватив с собой не только свою дочь от королевы, но и опекаемого им графа Хантли, отправился на Эдинбург, был отброшен, отступил в предместья, был отброшен, отступил в Танталлон.

Что такое Танталлон, как не ключ ко всему побережью от Бервика до Лейта? Глубоки темницы его, и высоки башни, вздымающиеся ввысь, к самому солнцу, словно гордыня Дугласов, и зелено море – в синеватый отлив – внизу, под скалами, на которых стоит он – как глаза младшей сестры Ангуса, феи волн, овдовевшей так удачно, так вовремя. Стены его и камни неподвластны пушкам короля, но только руке Господа, и прежде падут берега Шотландии, сожранные Северным морем, чем будет взят Танталлон, чем он растворится во времени. И напротив него в волнах вздымается, вечно видная из окон каждой башни, обращенных на восток, черная глыба скалы Басс-Рок с маяком… Всё, что осталось от неумолимой пясти Дугласов, так плотно державшей горло молодого короля и самой страны, всех, кто остался в живых берегли сейчас стены замка. Свою дочь Маргариту, единоутробную сестру короля Джеймса, и графа Хантли Ангус отправил вперед себя на границу, остальных собрал здесь – супруги Килспинди и Питтендрейк. Уильям Дуглас, бывший духовник короля, ожидал погребения в Холируде, сердце его не выдержало веселья уличных боев. Джейми Паркхед, попавшись в руки Хоумов, за радостное распутство заплатил жизнью. Джордж Питтендрейк до сей поры с содроганием вспоминал свое тяжкое пробуждение в Фолкленде – и как они взламывали дверь в королевскую спальню, чтоб обнаружить там распахнутое окно – и зарекся брать в рот что-либо, кроме эля в кругу семьи. Джордж Питтендрейк был уже в дорожном платье, направляясь в Бервик, а затем и в Лондон. Следовало как можно скорей известить английского короля, что истинные друзья Генриха Тюдора при дворе его племянника сейчас в серьезной опасности… а потом – торговаться, торговаться и лгать так, как только и умеет один Питтендрейк.

Киспинди развернул принесенное поутру письмо, перечел его еще раз:

– Финнарт предлагает переговоры. И встречу на Кокбернспат.

– Переговоры⁈ Я стану переговариваться только с его отрубленной головой, встретясь с ней, вздетой на кол возле Старого толбута! Он предал не в ту сторону, глупец!

По лицу Килспинди прошла тень, он пожал плечами. Арчибальду Дугласу, могучему графу Ангусу, дважды отворяли кровь за последние два дня, и от удара, конечно, этой мерой цирюльник его предохранил, но ясности мысли не вернул. Порой Килспинди сомневался, была ли эта ясность вообще – только ярость, только порыв, только гнев. Гнев на то, что его так чисто обошли те, кого он вообще толком не считал за врагов: пока Ангус думал, как ему вырвать из рук Хепбернов Хермитейдж, те сами загнали его в ловушку. И в ловушку смертельную…

– Что ж ты намерен делать?

– Держать осаду. Ждать помощи от Генриха Тюдора.

– Ты дождешься! Твой бывший деверь не из людей, падких на помощь потерпевшему, хотя, надо отдать должное, вашему с королевой Маргаритой разводу он противился до последнего.

– Ничего! Включит мое возвращение ко двору в список условий по новому миру с Англией – и Джеймсу придется согласиться с дядюшкой. Наш мир ведь так удачно и скоро заканчивается… Ты понял, Джордж?

Питтендрейк хмуро кивнул.

– Пересидим! – распорядился Ангус. – Белленден отмолит нас в суде Парламента, а ты, тем временем, Джордж… И не такое видали, и не таких обламывали! Прежде небо падет на землю, нежели кто-нибудь возьмет Танталлон. И они все – все! – вот где у меня будут! И сдохнут!

И граф Ангус сжал кулак, жила на запястье вздулась, пульсируя под вышитой манжетой сорочки. Но приступ гнева, закипающий в крови, не удовлетворился столь слабой мерой:

– Нет, вот же сукины дети, язви их в печень, скотов! И Лаудеры! Ну, я это ему припомню…

На осаду Танталлона вышли все: кроме собственно королевских штандартов в летнем небе, поднятые на древках, реяли гербы старшего брата короля графа Морэя, «Хмурого Колина» Аргайла, Аррана, Огилви, Хоумов, Хепбернов Болтона… но также и Ситонов, что жгло душу Ангуса достаточно едко, и ближайших соседей Лаудеров, баронов Басс, которые от века держали скалу Басс-Рок. И всем этим, если уж говорить откровенно, граф Ангус был обязан одному только человеку, мальчишке шестнадцати лет, сопляку, явившемуся ко двору в дедовской тряпке на плечах! Как связующее вещество, как кровь кентавра в тигле алхимика, как драконий яд, заварил он собой эту смуту, сгустил ненависть короля, осадил на себе золото королевской любви.

Горбоносый профиль леди Килспинди выделялся на фоне слепящего света, льющегося в окно, отраженного от глади морской – словно профиль самки ястреба, отдыхающей на шестке.

– Придет время – и мы достанем его, – молвила леди, ни к кому конкретно не обращаясь.

Шотландия, Мидлотиан, Стерлинг, июль 1528

Как переменилась жизнь короля – и при короле!

Патрик Хепберн только диву давался, что сталось с Его величеством? Ни дня, ни часа в праздности, в прежнем христианском безразличии к бренному, нет – деятелен, бодр, даже словно стал старше, судя по точности наносимых ударов, по меткости изъявления своей воли. Первые дни прошли в чистке ближнего круга короля: он избавлялся от Дугласов, а после собирал свой, новый Тайный совет. Парламенты теперь тянулись день за днем, один перетекая в другой, Джеймс присутствовал на каждом, приказы явиться были разосланы к графам Хантли, Аргайлу, Атоллу, Гленкэрну, Минтсу и Ротсу, лордам Грэму, Ливингстону, Линдси, Синклеру, Рутвену, Драммонду, Авенделлу, Максвеллу, графу Эглинтону и архиепископу Джеймсу Битону. Ко двору были призваны вообще все пэры королевства, исключая тех, кто еще лежал в колыбели… И на второй день июля поименованные лорды прибыли в Стерлинг.

– Так и сказал? – переспросил Патрика Джордж Гордон, граф Хантли, весьма вовремя объявившийся в Стерлинге. – Не более шести миль? У нашего короля в жилах не водица, однако!

Парламенты шли один за одним, и граф Босуэлл, ответственный за Юго-восток и Среднюю марку разом, находился при короле неотлучно. Шотландия тесна для нас двоих, мои лорды, молвил король, для меня и графа Ангуса, и ледяной ненавистью пахнуло от его слов… Граф Хантли, любимый горский кузен, сильно скрасил Босуэллу те летние дни, граф Хантли, такой милый молодой человек, душка, со всеми покладистый донельзя, самым наглым образом сбежал от Дугласов, будучи отправлен Ангусом в английский Бервик – откуда Арчибальд хотел вывезти его с собой и в изгнание тоже, если придется, продолжая пользоваться доходами Джорджа Гордона. В планы самого Джорджи это никак не входило:

– Кроме того, я услыхал, что тут у вас весело – и всё без меня!

– И что стало последней каплей?

Хантли фыркнул:

– Он намеревался обручить меня с этой желтой, этой длинноносой… этой… сассенахской крысой!

Вернейшим способом привязать такого богатого подопечного к семье Дуглас, был, конечно же, брак – с дочерью Ангуса Маргаритой.

– Зато она – сестра короля, Джордж.

– Ну, это не делает ее более привлекательной, видит Бог. Редко встретишь девицу, до такой степени взявшую все самое худшее из внешности родителей. Да и рановато, знаешь ли, жениться в мои лета…

– Против кого дружите, почтенные сиятельные господа? – услыхали они знакомый голос.

К юношам подошел лорд Максвелл собственной персоной, после удаления Дугласов – новый начальник стражи короля:

– Патрик, твоя мать велела передать тебе привет и благословение. А еще она беспокоится, как бы Брихин не втравил тебя в какую-нибудь опасную историю. Однако, раз ты здесь, жив и здоров, я, вероятно, могу успокоить ее тревоги.

73

Патрик поблагодарил отчима и смолчал. С его точки зрения, сложно было определить, что именно считать опасной историей, особенно в нынешние времена. Но вряд ли леди Максвелл следовало знать о разносторонних дарованиях Джона Хепберна. Впрочем, выйдя из схватки, Брихин, по обыкновению, сказал ему весьма разумную вещь.

– Тебе пора восвояси, – предупреждал Патрика железный Джон, оставаясь в Эдинбурге. – Не дай королю впутать тебя еще в какое-нибудь гнилое развлеченьице. Твое дело – принести присягу, получить утверждение в правах-должностях и убраться подобру-поздорову. Иначе, еще прежде, чем король выдаст тебе первую грамоту на землю, ты обрастешь такой кучей кровников, что нам всем родом не разгрести. Понял меня?

Патрик кивнул. Он и сам догадывался, что противоборство короля с Ангусом и Дугласами может затянуться, и участвовать в нем не входило в планы Дивного графа. Граф очень хотел домой – в тот самый дом, которого никогда не видел.

– Кроме того, лейтенантство Юго-востока и Средняя марка одновременно – это, конечно, восхитительно и очень почетно, но никому не разорваться, Патрик, чтоб быть в двух местах одновременно, поэтому поезжай-ка ты в третье – в Хейлс. А оттуда уже – в Долину…

В Хейлс! Это звучало волшебно… ступить наконец на землю своих отцов, которая во владении семьи с тринадцатого века, наконец ощутить себя не мальчишкой, но хозяином дома – на деле, рукою, плотски, осязаемо. Об этом он и просил короля снова. Но тот только отмахнулся:

– Э, Белокурый, ты куда это собрался? Ты нужен мне здесь!

– Однако же, сир…

– Какая у тебя докучная привычка противоречить, Патрик, – мимоходом заметил Джеймс Стюарт и более к этому вопросу не возвращался.

Зато к нему вернулся Босуэлл – сперва через неделю, потом через десять дней. Все это время он пробыл при короле, во всех делах и досугах Его величества, не всегда даже возвращаясь ночевать к себе домой. Он хребтом чуял, что вот-вот может оказаться если не во главе, то в компании бойцов, штурмующих стены Танталлона, и чем дольше он такую возможность рассматривал, тем меньше она ему нравилась. А там уже стоят и старший брат короля, Морэй, назначенный главой всего Приграничья, и «Хмурый Колин» Аргайл… Он покорно просил короля еще раз – тот не услышал. Босуэлл зашел с другого краю, и напирал на то, что его ждут королевские дела на Границе – за двадцать лет безвластия в долине Лиддесдейл Бог знает, до какой степени наглости могли дойти ее обитатели. Если бы он мог потрудиться на благо короля…

– Вот как? – усмехнулся Джеймс Стюарт. – Но ты и здесь прекрасно трудишься на мое благо. Ты ведь – лейтенант Юго-востока, так?

Именно то, о чем пророчил Брихин – не разорваться.

– Но, Ваше величество…

– А как же служить и подчиняться, а? – перебил его Джеймс ехидно. – Как насчет «ваша воля, как моя»? Моя воля такова – я желаю, чтобы ты оставался при мне.

Белокурый на мгновенье опустил глаза в попытке справиться с раздражением. Таинство клятвы прошло, и он снова видел в Джеймсе Стюарте только человека – и человек этот желал нарушить его планы. Король расхохотался, наблюдая за лицом его, на котором столь явственно отразилось недовольство:

– Да ты врал, дорогой мой, врал при оммаже! Под присягой! Как мило начинается твоя постоянная служба, Патрик… не так-то уж ты и желаешь служить мне и подчиняться, как обещал, чертов Босуэлл!

– Сир… – Патрик был раздосадован выдавшим его темпераментом. – Вы не можете не знать, как долго я…

– … стремился к себе на Границу? Знаю, конечно. Но, с учетом того, как редко ты станешь наезжать ко двору впоследствии, занятый по горло дрязгами воров и убийц, мог бы и уделить мне несколько недель… не как королю, просто как родичу!

Возразить было нечего. Белокурый вернулся к себе, в городской дом под скалой, в крайне скверном расположении духа, чувствуя себя попавшим в шелковые тенета – вроде бы не связан, но не уйти. Отвратительное бессилие. На это он пожаловался Хантли, когда тот, устав от придворных обязанностей, удрал в город, чтобы хоть полчаса побыть с троюродным братом без свидетелей. Они неторопливо ужинали, но больше разговаривали, вспоминая золотые дни в Сент-Эндрюсе, со всеми их совместными безобразными выходками.

Джордж Гордон задумался, потом отвечал:

– Терпеть и страдать, Патрик. Другой дорожки не вижу. У Джеймса ежели что в голове засело – так и секирой не выбьешь. Ты изрядно помог ему, и это славно, что наш король умеет быть благодарным, однако если он решил, что ты ему по сердцу – от него не избавишься. Уж я-то знаю, о чем говорю…

– Умеет быть благодарным? – переспросил Белокурый в задумчивости. – Разве?

– Послушай, это свинство – ведь он много дал тебе…

– Ошибаешься, Джорджи, – и тут Патрик сказал то, что в большей мере можно было ожидать услышать от железного Джона Хепберна, нежели от его прекраснодушного племянника. – Он не дал мне ничего, сверх того, что должен. Король всего лишь отдал мне мое. Мои земли, мои титулы, должности отца и деда.

– Эх, родич… но ведь на самом деле это не твои титулы. И не твои земли. И то, и другое было даровано твоим предкам, опять-таки, Стюартом…

– Эх, родич, – Босуэлл взглянул на кузена поверх края кружки темного эля, – еще немного, и ты договоришься до того, что я обязан Его величеству признательностью уже за то, что он ничего моего у меня не отнял.

– Можно сказать и так, – ничуть не смутился Гордон. – Но такова судьба придворного, друг мой – или ты связан, или обойден.

Для своего юного возраста граф Хантли судил куда как мудро, но у него была возможность сослаться еще на детский, весьма яркий опыт.

– Легче вертел принять в зад, чем такую судьбу… да любись оно рейдерским конем!

– Скажи это по-гэльски, – поддел собеседник. – Или напомнить?

Босуэлл произнес со всеми подробностями.

– А хорошо я все-таки тебя выучил, – довольно заключил Джорджи, и оба благородных лорда заржали в голос.

Бурый Волк Рой Кемпбелл, прибывший к королю из-под Танталлона с извещением от Аргайла, выразился еще точней в ответ на сетования Дивного графа:

– Так ты увиливаешь, Босуэлл, я верно понял? Пока мой отец на пару с Ковдором подставляют башку под пушечные ядра Дугласов, ты тишком сваливаешь восвояси? Отличный ход, ей-богу!

Патрик замялся. Оно, собственно, так и называлось, но не Рою Кемпбеллу понять, какой силы жгучее нетерпение терзает его сейчас, обостряясь день ото дня, ото всякого промедления. Рой Кемпбелл, наследник своего живого отца, знавший дом и семью с малолетства, смотрел на него, осклабясь белыми резцами, положив крепкие лапы на пояс над спорраном, три острых ястребиных пера свисали с его боннета почти до плеча, смотрел и, казалось, видел его насквозь. Одно слово – Волк.

– Я должен вернуться домой. И никакие почести, равно никакие приказы меня здесь не удержат.

– Так возвращайся – твой дом в полудне пути от Танталлона.

– На Границу, Рой…

Кемпбелл присвистнул:

– Ах, вон оно что! То есть, не Хейлс – твоя настоящая цель.

– Сперва Хейлс, конечно, но после… я ведь – хранитель Долины.

– Было бы что хранить. Персональный ад каждого шотландского короля, котел нечестивцев, проклятый Данбаром, гнездо клятвопреступников и воров.

– Как будто твои горы лучше!

– Да, но они – мои, – возразил, ухмыльнувшись, Рой. – Так не взыщи, лейтенант Юго-востока, что и плата за эту войну пойдет не тебе, коли не твои люди ломают там ребра.

Джеймс Стюарт был в бешенстве – горцы Аргайла пропустили вылазку Дугласов, те положили двух канониров короля, едва не увели и орудие. А он брал за свою службу вдвое, «Хмурый Колин» Аргайл, покуда был командующим на осаде Танталлона. Воистину, где горец прошел – жиду поживиться нечем.

– Так и не я плачу за нее, Рой…

74

Но фортуна была на стороне Дивного графа, ровнехонько в те поры гонец доставил в руки письмо от леди-бабушки, Маргарет Хепберн, вдовой графини Босуэлл. В немногих словах, начертанных мелким старушечьим почерком, леди Маргарет просила внука прибыть к ней в Хейлс незамедлительно… Она хворала с начала весны, простудившись в сезон дождей, а преклонный возраст и скорбь, пережитая ею от потерь Флоддена, не позволяла надеяться, что леди Маргарет теперь ускользнет от общего смертного жребия.Пожилая дама желала повидать и благословить того, кто столь долго был надеждой рода, а нынче стал и главой семьи.

Тем же вечером Белокурый предъявил послание своему сюзерену.

– Вот незадача, – помрачнел тот, повертел измятый лист в руках, внимательно рассмотрев надломленную в спешке сургучную печать со сдвоенными гербами Хепбернов и Гордонов. – Ты бы остался, Хепберн… ты ведь, насколько мне проболтался Хантли, эту свою бабку едва ли раз в жизни видел и уж точно не помнишь.

Только при этих словах Патрик понял, до какой степени ему осточертело служить украшением двора и преданной тенью Джеймса Стюарта. Но отвечал, скрепя сердце:

– Если это, Ваше величество, приказ…

– Это так, пожелание от родственника, – сказал король, почему-то пряча глаза. – Лучше бы ты остался.

В ответ молодой граф Босуэлл, лейтенант, лэрд Долины, хранитель Марки, констебль, шериф и прочая, легко и сильно опустился перед королем на колено, склонив повинную голову. Самый непреклонный способ противоречить, черт его побери совсем, подумал Его величество, резко отвернулся от кузена, отошел в проем окна, несколько минут любовался ливнем, лупящим в стекла… типичное лето Мидлотиана, что ни говори.

Хепберн тоже молчал и не поднимал головы. В противном случае, сюзерену достался бы не самый покорный взгляд. Шаги короля снова приблизились, Джеймс остановился возле Босуэлла, запустил пальцы в светлые волосы, потянул голову кузена вверх. Голос короля теперь звучал вкрадчиво:

– А, хочешь, я подарю тебе Танталлон, и все, что там есть вокруг? Если останешься хотя бы до зимы, Белокурый…

Да король просто покупает его, как женщину! Рука Его величества лежала на склоненном затылке Патрика, как на холке борзой, лениво перебирала пряди, но тепла от нее не шло. Напротив, графа прохватило холодом, волоски на шее встали дыбом. Великий замок Ангуса, краса и гордость Мидлотиана! Когда осада не завершена, даже толком не начата, когда хозяин еще там, обложен, гневный, полный огня дракон, в своем логове… и ведь скажут, скажут именно то, что прозвучало при первой их встрече с регентом, да затем еще – из грязного рта Пегого Пса. Босуэлл недавно стал придворным, не имел к тому природной склонности, и ему пока не хватало самообладания, чтоб презреть сплетни, даже при условии, что решающим аргументом в споре все равно остается длина меча.

Борзая, зевнув, подошла и села рядом с коленопреклоненным графом.

– Вот всех верных слуг у меня, – заметил Джеймс мимоходом, – Феб и ты… но его я кормлю, а ты не любишь подчиняться сюзерену… я – невезучий король. Она же все равно помрет рано или поздно, твоя бабка.

– И ваша родственница, сир, – напомнил Босуэлл, все еще не поднимая глаз.

– Боже, как все запутано… – хмыкнул Джеймс Стюарт и убрал руку с его головы, рядом с борзой это смотрелось смешно, по меньшей мере. – Так ты мне дважды кузен, получается… что, все-таки едешь?

Вот он уже с четверть часа, думал Патрик, держит меня на коленях, и явно наслаждается этим зрелищем.

– Просил бы на то вашей величайшей королевской милости… даже и не будь столь печальных обстоятельств, призывающих меня домой.

– Не хочешь Танталлон? – удивился Джеймс. – Откуда такое нестяжательство, дорогой мой?

Если Ангусу удастся ускользнуть от мести короля, его счет к Босуэллу и так будет оплачен хорошо, если не десятилетием blood feud. Не всякий идущий в рот кусок можно проглотить, не подавившись, как говаривал Брихин. Судьба придворного, связан и обойден, и воистину данайский дар.

– К чему мне Танталлон, Ваше величество, если вы даже в мой кровный Хейлс меня отпустить не желаете… – отвечал Патрик, улыбка его мелькнула и исчезла. – Дражайший кузен Джейми, я ждал этого часа, сколько себя помню – вернуться к своей семье, к своему предназначению. Род пятнадцать лет жил без главы, мое место на Границе. И вы сами дали мне эту власть, я должен оправдать доверие.

– Ах, вот как? – король усмехнулся, как-то странно взглянув на кузена. – Ну, что ж, поезжай с Богом, Белокурый, хотя… лучше бы ты остался. Но смотри, вернись, когда я тебя призову обратно – для настоящего дела, для чести, для милости.

– Спасением души клянусь, сир, – Патрик Хепберн, все еще коленопреклоненный, почтительно поцеловал руку короля, но эта рука взяла его за шиворот, поднимая обратно на ноги – ростом с Джеймсом Стюартом они были почти вровень, граф – чуть выше своего государя.

Король еще раз долго посмотрел в синие глаза кузена, крепко, по-братски обнял его… усмешка Белокурого над плечом Джеймса Стюарта говорила сама за себя.

Да сдохнут от зависти все, кто в придворной фортуне не поднялся до него, Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла!

– Я тебя не забуду, – улыбаясь, пообещал король.