Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

56

Шотландия, Эдинбург, май 1528

На что, чтоб устроить дело младшего брата, Патрику Болтону потребовалось десять дней с минуты, как епископ Брихин упомянул об этом матери. Уильям Лайл, так называемый «принц воров», вышел со Спорной земли на Среднюю марку Шотландии с благородным размахом. Горело всё, всё было разорено в пределах десяти миль от английской границы. Земли короля и манор леди Флеминг подверглись прямому нападению. Джеймс Стюарт был в лютом бешенстве, его трясло, как в припадке пляски Святого Витта, и орал он на регента так, что слышно было за три комнаты от спальни короля:

– Где ваш мир, Ангус? Где ваш поганый Бервикский мир с моим дядей⁈ В чем он? Вы не в состоянии защитить от англичан даже угодья своего короля, не говоря уж о простых людях! Не можете справиться в одни руки – я поеду в Приграничье сам, королевским судом разгребать навоз, наваленный вами кучей за эти годы…

«Поеду в Приграничье?» Да одна такая попытка уже стоила Ангуса бунта, учиненного Уолтером Скоттом Бранксхольм-Бокле, имевшего целью именно освободить короля от регента! Джеймса ни в коем случае нельзя отпускать на вольный выпас, в особенности, на Границу.

– Джордж, – сказал брату Ангус, выйдя от Его величества, не именуя прямо, – подзажились эти паршивцы при дворе. Убери его.

Болтон-тауэр запылал повторно, однако на сей раз Джон Брихин и не подумал тронуться с места.

– Всегда за шашни Джонни расплачивается кто-либо из нас, – спокойно подвел итог Патрик Болтон, поднимая на подмогу родичей по жене Хоумов Веддербурна, и послал человека к «принцу воров» вдругорядь. – К чему бы это?

– Следующий ход наш, – молвил епископ Брихин. – Когда король тебя спросит…

– Что? – переспросил граф, но по выражению лица более, чем по ответу, понял, речь идет о той самой награде и милости за службу, о которой Джеймс Стюарт все еще пытал его временами.

– Ходатайствуй за Морэя.

– Я, должно быть, ослышался?

– Нет, конечно. Приор Сент-Эндрюса имеет право быть в Совете короля. Ты оставил этот пост ввиду искания прав иных. Меня Ангус наверх не пропустит, а Морэя поддержит Битон. Действуй же.

И Битон действительно поддержал, как поддержал и отчим Белокурого – Джон Максвелл, и даже Уолтер Скотт, которому до «Повелителя шлюх» было дела немногим больше, чем до прошлогоднего снега, прислал свой голос с гонцом. Огилви, еле живой от подагры, согласился с персоной Морэя! Уж расположения Огилви-то когда успел достичь этот дьявол в сутане? Морэй объявился в Эдинбурге со скоростью незамедлительной, припал к руке государя, благодаря за честь, оговаривал, льстил, подличал, лгал… и попытался было даже подсидеть рекомендовавших его.

– Но здесь, – разумея Босуэлл-корт, сказал граф дяде, – его не будет ни при каких ваших высоких расчетах!

– Само собой, – отвечал тот и прозрачно намекнул кузену, что в свое гнездо не гадят.

Бинстон Морэй, сияя круглым, обманчиво простодушным лицом, вслед за Данбаром сказал королю и в Совете то же: что регент, человек несомненно достойный, вероятно, не в состоянии справиться с английскими рейдами… по той ли причине, что имеет в них долю? Что английскому королю выгодно видеть при особе племянника именно графа Ангуса, с которым всегда можно договориться? Джон Максвелл хмуро кивнул, за скучающим выражением физиономии потомственного хранителя Западной марки, кроме собственной корысти, была видна и явная воля матери Босуэлла, Оттербурн высказался в том роде, что обстоятельства дела следовало бы уточнить, а с ними согласился и разваливающийся на части Арран! Насмердев, Морэй, довольный собою, отбыл, но Ангус ощущал себя так, словно сами плиты пола накренились под ним, Ангус видел врага, но не мог уязвить его.

– Хепберны? – переспросил его король в ответ на прямое указание виновников беспорядка. – Вот как? Хепберны⁈ Если я молод, не значит, что я – дурак, милорд регент. Да вы, как я погляжу, прямо неравнодушны к этой фамилии… ущерб за сожженный пилтауэр в Болтоне потру́дитесь внести не из королевской казны?

– Не прежде, чем с Болтона вместе с Веддербурном будет снято обвинение в измене короне, – отвечал Ангус.

Шестнадцатилетний король Шотландии несколько мгновений внимательно изучал своего регента, а регент – короля: худое лицо, веснушки на острых скулах, большие, блеклые, насмешливые, широко расставленные глаза… о, вот в них не было ни следа детской безобидности. Стюарт, Тюдор и Йорк в горячем, текучем сплаве души – так неужели Джордж Питтендрейк прав, и король вырос? Четыре коротких года – и где она, былая власть над ним, и вот уже – не мальчишка… Могучий граф Ангус почти телесно ощущал, как бразды правления выскальзывают из рук.

Все еще отчим едва ли не с ненавистью смотрел на пока что пасынка.

– Они договорились? – спросил Брихин племянника. – Король соберет войска против Лайла?

– Нет, – Босуэлл присутствовал в Совете, где шло обсуждение, больше похожее на грубую свару, хотя формально не имел прав там быть, – Ангус сказал, что сам возглавит рейд, не утруждая Его величество… на днях.

– Не выгорело, – резюмировал Брихин. – Жаль. На Границу регент его не пустит, но куда-то должен будет вывезти из Эдинбурга – чтоб король не вовсе чувствовал себя в клетке. Не на границу, потому что это практически мимо нас, а нас регент теперь… нет, не боится, но принимает в расчет. Стало быть, на север, поближе к своим землям, под предлогом устранения беспорядков в Нагорье. Перемены не за горами…

И как в воду глядел.

57

Кусок тесаного камня упал всего лишь в футе перед мордой Раннего Снега, когда Босуэлл выезжал из ворот – со строительных лесов, установленных для подновления замковой стены. Графа спасли только чутье и нервы жеребца – Ранний Снег уперся под аркой и ни за что не хотел идти дальше, но всадник вынудил его двигаться вперед, белый конь с полдороги вскинулся на дыбы… и тут раздался тяжкий удар, каменная крошка брызнула с мостовой под копыта. Каменщика на том месте, откуда упал камень, не нашли. Король, прослышав о происшествии, грозил виновным лютой карой, граф Ангус пообещал выяснить, в чем дело… Брихин присутствовал при этой встрече в личных комнатах государя и сам видел искренне встревоженное лицо регента. Брихин, по обыкновению, выбрал самую незаметную точку обзора кабинета – опираясь на колонну камина, напоминая в своем внешнем покое скорей резную фигуру, нежели живого человека.

– Послушайте, милорд Брихин, вы в самом деле хотите, чтобы графство Босуэлл отошло кому-то из прочих ваших родственников?

Джон, и не оборачиваясь, знал, что за плечом у него стоит неслышно вошедший Джеймс Гамильтон Финнарт. Также вскользь, не обращаясь ни к кому лично, епископ спросил в пространство:

– Неужели вы полагаете, милорд, Хепбернов так легко запугать?

– Запугать? Вот уж не думал, что вы столь превратно воспримете мои слова, – и Финнарт усмехнулся. – Но то, что не удалось сегодня, удастся завтра, только и всего. Может быть…

– Что именно не удалось, сэр Финнарт?

– Понять, ваше преподобие… прошу прощения, – отвечал Финнарт, огибая епископа, – похоже, я нужен регенту – он обескуражен промашкой, бедняга.

Брихин с большой задумчивостью смотрел вслед Арранскому бастарду.

Патрика, между тем, происшествие не озадачило и не предостерегло, Белокурого вел один азарт – склонить короля на бунт. А король, как на грех, вел себя несклоняемо. Эту манеру Хепберн в нем особенно любил – с неделю уговаривать на что-нибудь нелепое и простое с тем, чтобы в последнюю минуту Его величество струхнул и передумал. Вот же мука несусветная!

– Так и скажите, Ваше величество, что Дугласы вас во всем устраивают! – вспылил наконец Белокурый граф. – А я умываю руки, и да найдется человек, которому вы поверите больше! Покорно прошу прощения, сир, я уезжаю к себе домой, на Границу, и вернусь, когда вы пожелаете принять у меня присягу…

– И, вероятно, это будет наиболее умное решение, мастер Хейлс, – прозвучал знакомый густой голос.

Арчибальд Дуглас, граф Ангус, собственной персоной стоял на пороге кабинета короля, вошедший чуть раньше, чем паж успел объявить его. Какую часть их разговора успел подслушать регент – вот о чем Патрик подумал в первую очередь.

– А, это вы, Ангус… – король отвернулся с досадой.

– Милорд, – холодно, сдержанным поклоном, приветствовал Хепберн регента.

– Жизнь в столице стоит дорого, держать открытый дом – не для человека без больших доходов… как это ни странно, вам в голову приходят не только глупые мысли, юноша.

Патрик не успел ответить, как вмешался король:

– Да, кстати, граф, вы узнали, что именно случилось в воротах, когда мой кузен чуть не погиб?

– Но ведь не погиб, Ваше величество, – возразил Арчибальд с усмешкой. – А гримасы фортуны угрожают всякому, кузен он или не кузен…

– И даже вам, милорд регент? – негромко спросил Белокурый.

– И даже мне, юноша, – согласился Ангус, – ибо на все воля Божья…

– Приятно знать, что вы не выделяете себя из числа прочих смертных, дорогой граф, – улыбнулся король. – По вашему поведению этого порой не скажешь… так вот, милорд регент, я желаю видеть человека, сбросившего камень на моего кузена. Причем, не в виде висельника, а живьем… мне интересно узнать, кому именно и зачем это понадобилось.

И тут глаза короля блеснули очень нехорошим огоньком:

– В противном случае, если неловкий каменщик не объявится, с учетом гримас фортуны я буду считать виновным в произошедшем… вас лично, Арчибальд Дуглас!

Удивились все, и больше всех – Патрик Хепберн.

Протест за протестом, поди ж ты! Неужели случилось? Не зря он обольщал короля на бунт, Джеймс теперь использует любой предлог, чтоб вогнать регенту дагу под доспех. Так распрямляется сжатая пружина, так стрела, высвободившись из пальцев лучника, летит, летит… выходит, Брихин-то был прав насчет проницательности, ума и коварства.

Ангус потемнел лицом:

– Это ложное обвинение, Ваше величество, и позвольте мне…

– Не позволю! Совершенно ни к чему уничтожать моих родственников заранее, драгоценный милорд регент, если понадобится, я прекрасно справлюсь с этим и сам! Или найду какого-нибудь умелого человека… – и Джеймс махнул рукою, приглашая. – Войдите же, кузен Финнарт, это я о вас говорю! Эй, регент, прежде, чем откланяться, кликните-ка этого моего тюремщика, вашего братца… Джордж, что у вас назавтра? Есть ли кабан? Босуэлл, ты ночуешь в замке, нечего тебе ездить взад-вперед под обрушающимися воротами…

Граф Ангус пнул с дороги назойливую шавку и покинул комнаты короля, рявкнув на Питтендрейка:

– Из-под земли достань кабана, слыхал? Его величество желает повеселиться…

И от тона его последних слов у кого угодно пошел бы мороз по коже.

58

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, май 1528

Кареглазый, темноволосый, изящный и полный достоинства – ровно такой же, как и всегда, независимо от бурь придворной жизни, сподвижник, враг и соперник во власти графа Ангуса, признанный глава фамилии Гамильтон – Джеймс Гамильтон Финнарт бросил груму поводья коня, спешиваясь во внутреннем дворе Босуэлл-корта. Хозяину дома доложили об этом еще прежде, чем сэр Финнарт пересек двор, поднимаясь по широкой лестнице в холл, где они уже однажды выпивали и обменивались осторожными любезностями с епископом. Джон вышел навстречу незваному гостю с обычным радушием на челе, но после взаимных приветствий спросил без лишней деликатности:

– Чему обязан, мой дорогой сэр? Я рад вас видеть, но мне казалось, что вы стоите за Ангуса, и, стало быть, не расположены к частым визитам в Босуэлл-Корт…

Несмотря на милые манеры Финнарта, в нем всегда ощущалась скрытая угроза, сколь бы ни был он безопасен с виду.

– Я стою сам за себя и за Гамильтонов, Джон Хепберн, – улыбнулся сэр Джеймс, – и, стало быть, могу позволить себе отдавать визиты кому и куда угодно. Где граф? Мне хотелось бы сказать ему пару слов, раз уж вы меня не услышали.

– Понятия не имею, – спокойно отвечал Джон, – вам, сэр, право, спросить бы об этом короля, ибо местонахождением моего племянника сейчас полностью распоряжается Его величество. Разве его нет на скале?

– Его нет на скале… во всяком случае, я его там не видел. Вы ведь неглупый человек, ваше преподобие, – все так же мягко сказал Финнарт. – Неужели вам надо объяснять дважды? Где ваш племянник? Ходят слухи, что сегодня он может не вернуться в Босуэлл-корт… живым.

Глаза смиренного Брихинского епископа блеснули такой сталью, что тут-то восхищенный преображением Финнарт и вспомнил, что Хепберны все как один по крови – волки, убийцы и налетчики, неважно – в сутане или без нее.

– Коня под седло! – негромко произнес железный Джон, но тотчас вокруг него началась суета пажей и слуг, как если бы он рявкнул на них не своим голосом. – И полсотни под штандарт! Живо! Кто знает, куда собирался отправиться граф⁈ Джибс, в предместья! Уилл, обшарить город, каждый закоулок, каждое злачное место, черти б вас взяли совсем! Остальные – за мной!

И епископ, без церемоний оставив гостя, выбежал во двор. Финнарт неспешно последовал за ним. Минуты не прошло, как Брихин был в седле, железная лапа епископа подняла коня на дыбы и вслед вылетевшему из ножен клинку праведника из полусотни глоток рванулся свирепый клич:

– Иду навстречу!

– С Богом, ребята! – заорал Джон Хепберн и прежде, чем дать шпоры коню, свесился к Финнарту с седла, торопливо пообещал:

– У меня длинная память, дорогой Джеймс, и если я сегодня найду Босуэлла живым и невредимым, можете рассчитывать на меня… я ваш должник!

Тот улыбнулся:

– Желаю удачи… и не порите горячку, Джон, ищите его на королевской охоте.

Через несколько минут Босуэлл-Корт опустел, за исключением Джеймса Гамильтона Финнарта и резерва, оставленного Брихином в готовности на случай осады.

Джон нашел графа Босуэлла.

Живым, но покалеченным. Патрик сидел под деревом – бледный, с непокрытой головой, без дублета, левый рукав разорванной рубахи намок и отяжелел от крови. Неподалеку грумы свежевали тушу огромного кабана, графом усердно занимались королевские медики, на Джеймсе не было лица от тревоги, а сам Босуэлл виртуозно бранился. Более всего он был раздосадован собственной, как он полагал, неловкостью. На переднем плане этой живописной сцены на коленях стоял один из слуг, к груди его был приставлен клинок МакГиллана, и бедняга что-то бубнил совершенно потерянным голосом. Отчетливо слышно было только «ради Христа!» и «Богородицей заклинаю».

Брихин слетел с седла, пустился через заросли орешника, ломая ветки, вне себя от холодной злобы. Оказывается, прав был умница Финнарт, и не угрозы они от него слышали, а предостережения. Но, занятый своими высокими соображениями, он упустил из виду самую простую комбинацию – и чуть было не попался в ловушку. Вернее, в нее попался племянник. По дороге, при одной мысли, что опоздает, епископ успел пережить тысячу смертей – и в том числе, от самого мучительного вопроса: как он скажет Агнесс…

Бесцеремонно отстранив лекаря, Брихин склонился над графом, потребовал себе виски, плеснуть на ладони – опытным глазом воина он выхватил главное: крови пролито достаточно, но ничего жизненного важного не задето. Медик с изумлением следил, как пальцы епископа умело скользили по распоротой руке, определяя границы раны. Патрик теперь морщился, но молчал. Брихин повернулся к встревоженному королю:

– Сир, прошу прощения за себя и за племянника, но, вероятно, ему пора покинуть королевскую охоту…

Возмущенный, хотя и обессиленный, граф был уложен на носилки, и Хепберны оставили короля волноваться в свое удовольствие, а ближе к ночи, когда Патрик спал наверху, в покоях второго этажа, перевязанный, напоенный маковый отваром, невероятно уставший, к Брихину для объяснений был зван Йан МакГиллан.

Едва войдя в кабинет епископа, Йан понял, что тот все еще не в духе.

– Ну? – только и спросил железный Джон.

– Коли так говорить, честью, то первые плети мне, – мрачно отвечал МакГиллан. – Я, ваше преподобие, не видел, как оно случилось. В том моя вина, вся, как есть. Только из глаз выпустил его милость – смотрю, слуги воют, лэрд весь в крови, король голосит, кабан дохлым валяется. Оно как вышло – его милость пошел вперед на кабана, чтоб его от короля отвесть, да тот ему навстречу и кинулся. Слуга вроде хотел зверюгу на пику посадить, его милость оберегая, а ненароком самого графа задел… на нем лица не было, когда понял, что натворил. Очень убивался. По мне, так повесить его, подлеца – дюймом вправо, и он бы грудь его милости пропорол. Зачем он там вообще-то с графом рядом околачивался? Его и быть там не должно было! Но граф махнул рукой и не велел трогать дурака… только плетей ему выдали на конюшне.

– Дюймом вправо… так граф, значит, простил? – задумчиво переспросил епископ Брихин. – Это очень, очень кстати… но эту дорогую промашку тебе придется отработать, Йан.

Следующей ночью нерадивого слугу нашли зарезанным на подворье Дэви Дугласа, которого не только Хепберны за глаза звали кабаном. Регент рвал и метал, но придраться было не к чему – ибо ни следов, ни улик, а граф Босуэлл сам, прилюдно, при короле, ведь не пожелал подвергать покойника наказанию…

Обмен любезностями между семьями был весьма красноречив.

Патрик привычно не спрашивал ни о чем праведного Брихинского епископа.

59

Но Брихин этим не ограничился – по Эдинбургу поползли слухи, что регент-де злоумышляет на жизнь молодого Босуэлла. Да-да, того самого, милого и великодушного юноши, полного христианских добродетелей, всегда открытого сердцем к чужой беде. Можно устранить врага, можно истребить его род и семью, но бороться с молвой – бессмысленный и напрасный труд. Это граф Ангус понял, когда нищие, обычно пасущиеся возле Сент-Джайлса, забросали его свиту тухлятиной, дерьмом и уличной грязью, честя регента на все лады. Дугласы их разогнали, конечно, топча конями, однако, как плесень, слухи неумолимо возникали заново, на сей раз, сдобренные возмущением от расправы с малыми сими. Поднимали ропот нищие, беднота, которую так усердно кормил и лечил епископ Брихин, слуги знатных домов. А вслед за ними – и сами их хозяева. Подумать только, что он о себе вообразил, этот Арчибальд Дуглас! А если бы такое случилось с нашим наследником? А если бы то был молодой Ситон, Господи упаси? А Леннокса он вообще выжил во Францию, только за то, что тот – Стюарт. И юный мастер Арран у регента не в почете, а он ведь – первый кузен королю по крови. Только швали низкородной с собой ко двору натащил, невежа. Между тем, этот раненный Хепберн, как там его – мастер Хейлс? Босуэлл? – всем ведь известно, какой милый, а, кроме того, закрыл короля собою от кабана… Да Ангус просто-напросто мстит ему за то, что покойный король дал графство Босуэлл Хепбернам, отняв у Дугласов, это слепому понятно.

– Каков же подонок! – конкретно выразился провост Эдинбурга в адрес признанного праведника.

Серая сталь выжил нищих от Сент-Джайлса, но они теперь паслись у Святого Катберта: как вода, как песок, уходила сквозь пальцы молва, смердела, пачкала подол прикоснувшихся, уши всех любопытных. Серая сталь был вынужден огласить отдельный приказ о пресечении порочащих власть слухов, но какого шотландца остановишь в разговоре декретом? Нескольких, взятых за длинный язык, отвели к палачу, но дела это не спасло, и провост прекратил бессмысленную борьбу.

– Придет день, и мы достанем его, – отвечала супругу Изабелла Хоппар. – Главное, чтобы сейчас Арчибальд не упустил короля.

Провост остро взглянул на жену:

– Почему ты считаешь, что это возможно?

– Ничего явного, милорд, однако… – леди пожала плечами. – Неблагоприятно стоят звезды над нами этой весной.

Патрика при дворе очень жалели, его навещали юные приятели, особо усердствовали молодой Дьюар и лорд Кармайкл. Они явились с бутылкой рейнского, распили ее в спальне графа, пообещали провести к нему девиц и поклялись, что, когда он подлечит руку настолько, чтобы взяться за копье – они встанут под его штандарты!

– Подо… что? – переспросил Патрик несколько озадаченно.

– Ну, как – подо что? – возмутился хмельной и оттого вдвойне боевой Джонни Кармайкл. – По городу только и говорят, что за этакую дерзость и самодовольство Дугласам неплохо б поплатиться… Если свистнешь – за твои раны немало народу вступится!

– О чем это они? – спросил Патрик Брихина, зашедшего к нему вечером поговорить.

– О том, что в народной любви ты сейчас будешь посильней регента, – отвечал дядя, не моргнув и глазом. – А ты еще спрашивал, на что я трачу деньги…

– Да уж, вестимо, на то, чтоб Арчибальд лично зарезал меня в собственной постели, – мрачно отозвался Патрик.

– А мне казалось, что вы, ваша милость, не из трусливых, – поддел епископ. – Не бойтесь, граф, зарезать здесь не посмеет. Но зато, когда придет нужда, за вас встанут все предместья – не за вас, как такового, а против Дугласов. А это, мне кажется, уже недурно.

Босуэлл довольно быстро оправился от раны. Рука, по первому ощущению, в подвижности не потеряла, но все равно нельзя было пренебрегать возможными последствиями.

– Куда? Лежать! – скомандовал Брихин племяннику, желавшему поскорей скинуть бинты и присоединиться в забавах к королю, который ежедневно присылал пажей справиться о здоровье дорогого кузена. – Лежать, я сказал, бледнеть, умирать! Или вам жить надоело, ваша милость?

– Противоречивый приказ, дядя! – расхохотался граф. – Так жить или умирать?

– В стенах Босуэлл-корта ты в безопасности. А если сунешься еще раз поближе к королю, так и умирать придется, не ровен час… Ангус, кажется, ясно выказал свои намерения. В третий раз не промахнется, будь уверен, просто устроит свалку на улице, в каком-нибудь укромном тупичке – и свернут шею, как каплуну на Рождество… так что, сидите дома, дорогой граф, изображайте неизлечимо больного.

– Он будет думать, что я отступил… струсил, – тихо сказал Патрик.

– Вот уж мне глубоко плевать, что он будет думать, – отрезал железный Джон. – И какая разница, если мы в итоге свалим его?

А потом король пожелал лично навестить больного родственника. Босуэлл-Корт увидел под своей крышей десятка полтора недовольных Дугласов, которые с большей готовностью отправились бы в адское пекло, чем к Белой лошади, но королевская воля должна была быть уважена хоть в такой мелочи. Томная бледность Белокурого, с неделю проведшего взаперти, этот высокий лоб, обрамленный слабо вьющимися кудрями, синие печальные глаза… король был растроган и очарован. Они остались в спальне втроем, король, Босуэлл и Брихин – пажей и соглядатаев, включая Питтендрейка, Джеймс разве что не пинками отправил вон, со смехом обещав не выскользнуть в каминную трубу из дома прочь. Кузен казался Джеймсу еще более милым и привлекательным теперь, когда приближалось неизбежное расставание.

– Ты не передумал?

Брихин велел Патрику отвечать всем, что, как и прозвучало при последнем разговоре графа с Ангусом, Хепберн собирается до лучших времен отбыть в Приграничье.

Патрик покачал головой:

– С вашего позволения, Ваше величество. Я не из трусливых, но, видно, при таком регенте обеспечить мне безопасность в Эдинбурге не может даже ваше высокое расположение.

– Могу приказать тебе, но не хочу. Два случая за неделю, и такие похожие…

– Три, – встрял Брихин, с сочувствующим лицом расположившийся за изголовьем постели племянника. – Ваше величество слишком юны и чисты, чтобы верить в глубокую греховность природы человеческой, это понятно, однако…

– О нет, – негромко сказал король. – Уж я-то верю. Что еще?

Вместо ответа епископ протянул королю небольшой бумажный сверток, в котором обнаружилась зашитая тряпица с чем-то пахучим. Внутри мелким женским почерком значилось: «одна унция горячего вина, тяжелое похмелье».

– Если бы не добрая воля одной честной женщины, мой племянник оказался бы в плену, отведав. С неизвестным исходом.

– Это серьезное обвинение. Вы располагаете свидетелем?

– Я бы не хотел впутывать в эту историю мою сестру, Ваше величество, ввиду ее родства с Дугласами…

Джеймс внимательно взглянул на Брихина:

– Ваша… деликатность, епископ, достойна уважения. Что ж, будь по-вашему.

Цена Уинтона исчезла в поясном кошеле Джеймса Стюарта. Епископ проводил ее глазами не без сожаления.

– Но вы меня убедили. Убирайся из Эдинбурга, Босуэлл, пока цел, я верну тебя, как только это станет возможным. Не набедокурь только до того времени… эх, я буду скучать без тебя, белокурый сукин сын. Ни тебя, ни Хантли, и Кемпбелл также отбывает на свадьбу с моей кузиной к себе в Ущелье. Остается мороженая рыба Ситон и Сомервилл, который, напротив, пьет как лошадь. Какой смысл быть королем, если не можешь окружить себя любимыми людьми? Я не хочу тебя потерять, не могу защитить и потому даю позволение уехать. Теперь мне нечем одарить тебя, Хепберн, за то, что разделил со мной дни моих печалей, но будь уверен, я тебя не забуду. Дай только срок!

– Нечем одарить? – прокомментировал Брихин эту прочувствованную речь четвертью часа позже. – Да можно было присягу принять уже дюжину раз! Вот же сассенахское отродье!

– Дядя!

– О, прости! – усмехнулся Джон Хепберн. – Ваша милость слишком юны и чисты, чтобы называть вещи своими именами. Кстати, граф, за королевских шлюшек вы не получили плетей только по одной причине…

– А именно? – граф приподнял бровь, взглянув в упор на дядюшку. Он-то искренне полагал, что вопрос телесных наказаний между ними решен окончательно.

– … потому что это были не шлюхи.

– То есть, я оказался прав? – развеселился Белокурый. – Королю и в этом отказано?

– Ну, конечно же, мальчик мой! – хохотнул железный Джон.