Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
18
Неизвестно, о чем в самом деле размышлял Джон Брихин, рассматривая племянника за совместным обедом, ибо он никого о том не осведомил, однако выводы из увиденного епископ сделал и немедленно приступил к действию. В первый же день в замке он отправился на покой не прежде, чем посетил комнаты графа в Восточной башне, и там личные комнаты наследника семьи подверглись инспекции самой тщательной. Сундуки с платьем и бельем, постель, туалетные принадлежности – везде сунул нос неугомонный епископ. То, что он увидел, вдохновило его не слишком.
– Йан! – дружелюбно, но крайне холодно произнес он по итогу визита. – Где сажа восковой свечи? Где зола розмарина и лоскуты для чистки зубов? Получишь плетей, если не обнаружу вот тут, на столе, к вечерней мессе.
– Благодарение Богу, что вы приехали, ваше преподобие! – с чувством отвечал горец, невзирая на угрозу.
Брихин кинул на него краткий понимающий взгляд:
– Если жеребенок не норовистый, то это не Хепберн. Трижды в день, после каждой еды. И воду с гвоздикой для полоскания рта. Голову вычесывать дважды в день частой стороной гребня. Надеюсь, он хотя бы моется регулярно.
– Растираю сухим льном вечером, это уж как водится, и мыться его милость граф обычно не возражают.
– Ну, – хмыкнул железный Джон, – посмотрим, на что он отважится возразить. Тащи бадью, грей воду, купай паршивца.
Граф был отловлен во дворе на конюшне, предъявлен дяде, который осмотрел его без особого удовольствия и велел сей же час вымыться целиком, включая патлы, и переменить платье. Свежая льняная сорочка, чулки, штаны, простыни для обтирания уже были предусмотрительно вывешены МакГилланом на каминную решетку для согревания.
– Мытье головы ведет к простуде, – простодушно возразил граф.
– Если делать это холодной водой, а потом разгуливать на вольном воздухе, то да. Вылезли из бадьи – пойдите сушиться к камину, вот и все дела. Вы похожи на скотника… или на горца с Островов. Запомните, мой милый, безупречный внешний вид служит не щегольству, а отражению в вас лика Божия – и тем самым совершенства мироустройства. Лорд не может выглядеть и смердеть, как скотник.
– А как горец? – не утерпел Патрик.
– Это уж спросите у Хантли. От лорда ни в каком случае не может пахнуть так, как пахнет от простолюдина. Я пришлю аптекаря, выберите запах себе по душе, хотя лично я остановился бы на аромате какой-нибудь горькой травы. Должно же быть хоть что-то горькое в вашей персоне при подобной сладости облика…
– Вы говорите, словно придворный щеголь, а не священник.
– Я говорю, как лекарь. Запахи мужчине нужны не только для того, чтобы услаждать обоняние женщин, но и для того, чтобы прояснять и укреплять ум его самого. У нас в носу, вот тут, – Брихин постучал по переносице, – есть маленькие наросты, по форме похожие на фасолину, которые передают эфирные масла напрямую в мозг, насыщая его соответственными качествами… Гребень самшитового дерева, частый, дважды в день, если не желаете завшиветь. В противном случае прощайтесь с кудрями, обрею налысо, как прокаженного.
Выражение лица Патрика Хепберна сей момент сказало дяде достаточно.
Епископ коротко улыбнулся:
– И не слышу слов благодарности за сердечную заботу о вас, граф!
Патрик молчал. Крепкое гэльское ругательство, подцепленное от Хантли, вертелось на языке, однако чуял хребтом – случай не тот, чтоб опробовать. Но Брихин читал его молчание так, словно оно все-таки было выражено теми самыми словами, и отвечал соответственно:
– Нам предстоит долгий путь вдвоем, граф, так не делайте его неприятным… для вас самого. Почтение. Это первая доблесть юного возраста. Прежде, чем иметь привилегии власти над кем-либо, научитесь склонять голову перед необходимостью… в моем лице, как орудия Божьего промысла. Я проходил эту науку дважды, в семье и в монастыре, и знаю, о чем говорю. Почтение к старшим вбивалось в меня так, как вам и не снилось… Вам, граф, повезло – не перед кем сгибаться, нет ни отца, ни братьев.
– В этом моей вины нет, – отозвался Патрик. – Братья мне, ей-богу, не помешали бы. И я хотел бы, чтобы у меня был отец.
Брихин бросил долгий взгляд на племянника:
– Я бы тоже этого хотел.
И прибавил, чтоб облегчить вес того, как это прозвучало:
– Мне бы не пришлось тогда напоминать азы приличного поведения вашей милости – навыки, которые имеет каждый сопляк.
Джон Хепберн был не столько железный, сколько, во всех смыслах, стальной – ни нервы, ни мускулы, ни тонкие нити души разорвать в нем не представлялось возможным. Именно то, что надо было двенадцатилетнему графу – уже не ребенку, еще не юноше, умному, дерзкому, не знающему ни страха, ни почтения ни к чему, кроме Господа, проявлявшему первые всплески алчной жажды жить, изменчивости натуры, злой памяти и ехидного нрава. Словом, это был юный, но уже полностью сформировавшийся Хепберн, который еще не знал своей силы, и которому только требовалась благодатная почва, чтобы нагулять мяса и заматереть. А еще – наставник в деле интриги, обольщения и убийства.
Так они и нашли друг друга, дядя и племянник. Но племяннику, чтобы понять это, потребовалось время.
19
Проведя ревизию мирных навыков, неугомонный Брихин взялся и за военные. С его точки зрения, Патрику давно пора было пересесть на другого коня вместо Каурки, и Джон дал себе слово пересмотреть конюшню покойного приора, а нет – так и купить подходящего жеребца. Что касается умения владеть мечом, то это он положил проверить сам, хотя и привез с собой мастера по оружию, бывшего ландскнехта-наемника из Данцига Франца Хаальса. Герр Хаальс станет учить молодого графа впредь. Но нынешнюю его сноровку можно было узнать только в бою.
Наутро, в час, отводимый обычно для тренировки с мечом, Патрик Хепберн, выйдя во двор, обнаружил вместо Рона Хея епископа Брихина, который поджидал племянника, одетый в толстый стеганый дублет, и опершись на окованный железом деревянный меч. Без клерикального облачения хорошо стала видна отличная фигура несгибаемого Джона – одни жилы, мускулы, связки, ни грамма жира, тело воина, атлета, прирожденного рейдера.
– Ну-ка, вставайте в позицию… – пригласил дядя. – Посмотрим, на что вы годитесь в бою.
В росте они были почти равны, так что это был справедливый поединок, и Патрик охотно кинулся в драку, горя желанием отомстить дяде за все угрозы. Но он и предполагать не мог, что за плечами епископа – не один десяток разбойных рейдов в Приграничье, что противостоять его юношескому напору будет чуть ли не лучшая рука Лиддесдейла, потому что в бою один на один побить Брихина не мог даже тяжеловесный Болтон. Со стороны казалось, что Брихин не бьется, а танцует – так грациозны и точны были его движения; выйдя разве что на два-три шага из начальной позиции, он успел уже отпустить Патрику с дюжину ударов, каждый из которых проникал до тела, и каждый из которых он комментировал с точки зрения наносимой раны:
– Левое предплечье! Живот! Бедро! Снова живот… а вы вообще умеете держать клинок в руках, господин граф? Или прикажете засадить вас за прялку, ибо мужские искусства вам не по плечу? Грудь! Живот! Голова! Мои поздравления, вы убиты… куда⁈ Обратно в позицию, живо!
И так – раз от раза, удар за ударом, словцо за словцом. Он язвил племянника насмешкой, выводил из себя и тут же приканчивал, но Патрик снова и снова попадался в ту же ловушку раздразненного темперамента. А Брихин был по-прежнему невозмутим, саркастичен и точен, без усилий проходя его защиту насквозь. И только по блеску сощуренных глаз железного Джона можно было заметить, что от природы он ничуть не менее страстен и азартен, нежели племянник.
С Патрика уже градом сыпался пот, а епископ был почти свеж, словно вовсе не участвовал в драке.
– В позицию! В стойку гнева, граф, вы же сейчас в подходящем умонастроении, не так ли? Это вас не спасет, но тем не менее… работайте кистью, крепче, кому говорю! Не умеете драться – так учитесь слушать! В полумеч… вперед… вперед! Или вы боитесь⁈ Да в ваших жилах – снятое молоко, как я погляжу…
Патрик бросался на него снова и снова, как морские волны внизу – на скалу под замком Сент-Эндрюс. И, в точности, как те волны, разбивался о Джона Брихина вдребезги. Он старался и следить за техникой боя, которую демонстрировал епископ, и отрешиться от его комментариев, но это удавалось мало, и одновременно – улавливать дядины указания. От этих трех задач голова графа шла кругом. А если прибавить еще и то, что техника боя Брихина была лишена не только благородства, но малейшей порядочности по отношению к противнику… Патрику несколько раз пришлось уворачиваться от захватов и подсечек, которые имели отношение не столько к фехтованию, сколько к борьбе, и потому он упустил момент, когда Брихин подобрался совсем близко, поймал его меч гардой своего, а свободной рукой вывернул баклер из руки графа с такой силой, что, казалось, и саму руку Патрика выдернул из плеча.
– Ваше преподобие! – завопил, оказавшись без щита, Патрик в полном возмущении. – Дядя! Это против правил, это нечестно!
– Честно – когда ты жив, – парировал Брихин, отпуская родственнику последний удар, такой, что мальчишка не устоял на ногах. – В драке насмерть нет правил, племянник…
Он возвышался над Патриком, опираясь на тренировочный меч, и грудь его вздувалась и опадала, точно кузнечные мехи, а взгляд со странным выражением покоился на племяннике.
– Когда мне было несколько меньше, чем вам, – заговорил Джон Брихин, – я заработал от вашего деда этот вот удар… латной рукавицей… – он указал рукою в перчатке на скулу, по которой тянулся белый след старого шрама. – За то, да будет вам известно, что дал побить себя на палках двоим старшим братьям. Лорд-адмирал был в бешенстве и орал, что, уж конечно, семя его ослабло, когда он зачал меня – где это видано, чтобы Хепберн, будучи жив, дал себя побить кому бы то ни было, пусть даже брату… и, видит Бог, я запомнил этот урок! И больше ни один из братьев не мог коснуться меня и кончиком меча, чего бы мне это ни стоило!
– А мой отец… – начал было Патрик, но дядя Джон перебил его все тем же спокойным холодным тоном:
– Ваш отец встал тогда между мной и графом Босуэллом, что было весьма рискованно, даже для первенца… поэтому я остался жив. Поэтому я здесь. Поэтому вы каждый божий день будете вставать в позицию против меня до тех пор, пока не начнете валиться от усталости… и перестаньте, ради Христа, драться с этим тщедушным Хеем. Выбирайте себе противников на два-три года старше. Только это и имеет смысл. А завтра, пожалуй, я возьмусь за настоящий бастард – это все игрушки для малых детей, не для мужчин…
Он отбросил деревянный меч прочь и, не глядя на племянника, пошел к себе в башню. Патрик, сидя на земле, смотрел ему вслед с самыми смешанными чувствами.
Но они не успели померяться силами на настоящих мечах, ибо на следующий день в Сент-Эндрюс прибыл Патрик Хепберн Бинстон, епископ Морэй. И триста его кинсменов в придачу.
20
– Ну что ж, начнем, пожалуй, – пробормотал Брихин как бы про себя, когда весть достигла замка. – Которое у нас число, граф?
– Двадцать восьмое ноября…
– А у него есть чутье, у этой толстой скотины… что вам говорит эта дата?
– Девять дней старому Джону, – непонимающе отозвался Патрик.
– А если подумать вперед, про послезавтра?
– Андреев день.
– Вот и я об этом. Очень умело кузен выбрал время для посещения.
По прибытию Морэй немедленно направился в замок, но во въезде ему было отказано. Когда же епископ принялся неистово негодовать, сторожа Воротной башни довели до его сведения, что юный приор Сен-Эндрюса все эти девять дней скорбит по своему предшественнику, а потому просит не отвлекать его от благочестивых размышлений, приветствует родственника, но рекомендует тому остановиться на ночлег и оставить свою свиту в городе… Из перечисленного Морэй сосредоточился на главном – он понял, что вакантное место занято, и нетрудно догадаться, кем.
Оставшийся ни с чем, он вломился в пустующий городской дом старого Джона, устроил из него форменную конюшню не в лучшем смысле слова, разместив свою свиту, а сам направился в здание городской управы, где сильно смутил клерков претензиями на главенство в городе. Когда же ему намекнули, что передать приорат графу Босуэллу было последней волей покойного приора Хепберна, который весьма и весьма способствовал процветанию Сент-Эндрюса, заново впал во гнев.
– Приорат? Двенадцатилетнему мальчишке⁈ – бушевал Морэй. – Да он совсем выжил из ума перед смертью, ваш праведник!
Городская управа в панике запросила решения железного Джона, железный Джон велел гнать в шею и предъявил на то подпись действительного приора, своего племянника. Морэй возопил, что это фальшивка, и он не сойдет с места, пока… круг замкнулся.
С тремястами бойцами было бессмысленно угрожать стенам замка, в который покойный Алекс Хоум не смог пробиться с тремя тысячами, тем паче, что обороной сейчас руководила молодая и еще более дерзкая рука. Морэй держал город и дом приора, Брихин – замок. За последним также было общественное мнение – ибо никто не хотел в приоры над собой Морэя – но не было войска. Численность Хепбернов в замке не достигала и сотни, вместе с арендаторами, кинсменами, слугами Брихин набрал бы полтораста, но, сравнительно с силами родственников, выходило не густо… И это противостояние злоязыкие студенты Сент-Эндрюса прозвали «битвой епископов».
Не доверяя только гонцам, Брихин держал еще и голубиную почту. После получения известия о прибытии Бинстонов Джон ушел к себе писать письма, всадники и птицы отправились в путь одновременно. Затем Брихин поверил посты по замку и на стенах и принялся ждать развития событий, а чтобы скрасить ожидание, служил в часовне по две мессы в день – холодно и безучастно, но безупречно – как и все, к чему прикладывал руку ехидный епископ. Морэй приходил еще дважды за эти два дня, и оба раза был отправлен восвояси.
– Но завтра нам в любом случае придется покинуть замок… – сказал дядя племяннику, когда они вдвоем коротали вечер в кабинете покойного приора, там, где старого Джона настиг первый удар, где после он засыпал напротив Патрика в кресле, утомленный бушующими в уме воспоминаниями. Теперь ровно в том же кресле, не смущаясь никакими предрассудками, с комфортом расположился молодой Джон – он также смотрел в огонь, соединив кончики пальцев обеих рук в жесте не то молитвы, не то сосредоточения, но заботили его дела исключительно дня сегодняшнего.
– Зачем? – удивился граф. – Они же не смогут вломиться сюда?
– Не смогут. Но ставка-то не в замке, мой юный друг. Вопрос в том, кто по итогам следующего дня сохранит – или приобретет – власть над городом. И Морэй приложит для этого все усилия, уверяю вас. Завтра день памяти святого Андрея Первозванного, приор Сент-Эндрюса должен возглавить процессию, которая пройдет от часовни Регулуса кругом по главным улицам и вернется к собору для торжественной мессы… неужели вам не доводилось принимать в ней участия, пока дед был жив?
Патрик кивнул.
– Ну, а если завтра утром, граф, вас не будет возле часовни, кто возглавит шествие тогда? Вижу, вы поняли мою мысль. Так что мы никак не можем отсидеться в замке, если вы рассчитываете сохранить приорат. Лично я – определенно рассчитываю. Морэй станет упирать на незаконность завещания и будет требовать выборов от старшин гильдий и ректората. Если он появится у Регулуса раньше нас, то моральное право может оказаться на его стороне. Кроме того, нельзя забывать и про три сотни его кинсменов…
– Но это же моя фамилия, – возразил Патрик. – Это семья, как они могут желать мне дурного?
– Это семья, – подтвердил Брихин. – Но не забывай, мальчик мой, Иосифа в Египет продали тоже братья… Ты – Хепберн, и они Хепберны, но ты еще и Босуэлл, ибо так пожелал король… а теперь скажи мне, сколько Хепбернов из Бинстона или Ваутона дорого заплатили бы за твое графство, или хотя бы за то, чтобы графом Босуэллом стал один из их, местных, лэрдов? Ступайте-ка спать, граф, на завтра у нас много работы…
21
Ноябрьские ранние утра в Сент-Эндрюсе полны тусклым серебром дорассветного времени. Изморозь ложится на старые камни, а люди и кони – все подобны драконам, ибо выдыхают клубы пара. Брихин сам пришел в Восточную башню проследить, как одевают графа, и протянул МакГиллану кожаную безрукавку со вшитыми стальными пластинами:
– А это вот – поверх сорочки, под низ дублета.
– Зачем, ваше преподобие? – спросил племянник.
– Делайте, что вам говорят. Я бы и в бургонет обрядил вас, граф, вместо боннета, да жаль, это не к месту на празднике. Придется рискнуть вашей белокурой головой.
А после того, как была надета и безрукавка, и дублет, и колет, и плащ застегнут тяжелой дедовской брошью, Брихин подошел к Патрику и, минуя руки слуги, сам набросил ему на плечи нечто, блеснувшее в бледном утреннем свете старинным золотом.
– А это – поверх всего, чтоб было видно издалека.
– Вы нарочно делаете из меня мишень? – удивился граф.
Не заметить, правда же, было невозможно – тяжелая и широкая золотая цепь, плоскозвенная, почти ожерелье, с крупной бляхой-эмблемой в центре – голова бешеной лошади. Алмазы и рубины по звеньям и из глаз коня сверкали почти варварски в своем великолепии.
– Вообще-то, это ваша фамильная драгоценность, граф, ваш дед получил ее из рук Джеймса Четвертого вместе с графством. И я делаю из вас не мишень, но фетиш… потом объясню это слово.
Не сказал Брихин еще, что вещь эта, символ неодолимой графской власти Босуэллов, была тем, о чем он в далеком детстве мечтал воистину больше жизни. И даже теперь он безотчетно чуть помедлил, пропуская меж пальцев текучее старое золото, возлагая драгоценность на плечи племяннику. Минуту Джон рассматривал мальчика в совершенно несвойственном Патрику парадном обличье и не находил ни одной черты, могущей напомнить покойного брата. Потом еле слышно вздохнул, приготовляясь к противоборству.
– Идемте, граф, вам пора показаться людям… – дядя опять перешел на ты, и только по этому Патрик догадался, что железный Джон нервничает. – Тебе ничего не нужно будет говорить, говорить буду я, твое дело произвести впечатление.
– Они пришли?
– Нет, они стоят в черте города, думаю, мы найдем их поблизости от собора, – Брихин повел племянника вниз, в приоровы конюшни, но уверенно миновал стойло Каурого, и остановился там, где Патрик менее всего мог ожидать. Кликнул Однорукого Тома:
– Чей это конь?
– Покойного приора, ваше преподобие.
– Что ж, подойдет, – кивнул Брихин. – Не застоялся, вы прогуливаете его? Ну-ка, седлайте его для графа Босуэлла!
Глаза Патрика округлились. Старый Джон справлялся с этим белым чудовищем не без труда, но то было для старого приора делом принципа, а Патрика прозрачные, в красную сеточку сосудов глаза огромного коня всякий раз приводили в трепет, который мальчишка менее гордый честно назвал бы страхом. Кроме того, известно было, что жеребец дважды пытался оттяпать конюхам руки за невежливое обращение, а один раз ему даже удалось. А тут этот его новоиспеченный дядя собирается посадить Патрика на Раннего Снега верхом! Патрик сглотнул слюну и приготовился к битве. Ему и в голову не могло прийти, что безопасность коня для графа на данный момент была для Джона делом второй степени, потому что, если Белая лошадь Хепбернов сбросит наследника, то им всем так и так не выжить. И поэтому-то юный граф Босулл не мог, не имел права впервые появиться перед Хепбернами на коне какой-либо другой масти, будь их хоть тысячи, разномастных, в конюшнях покойного приора.
Не сказал Джон Хепберн племяннику и того, что бинстонские уже безо всякого стеснения орали: «сын шлюхи!».
Не то, чтобы они с конем договорились, но Ранний Снег терпел седока и даже не пытался ни сбросить его, ни укусить, за что Патрик был ему несказанно признателен. На пересечении Северной и Южной улиц, на площади близ собора, дядя и племянник и впрямь нашли, что искали. Свора чужих волынок рвала уши, будто стая фальшивящих банши.
– Экая тварь этот Морэй! – процедил Брихин сквозь зубы. – Это же «Бег белой лошади»!
– Что? – не понял Патрик.
– Как что⁈ Это твой пиброх, черти б его взяли совсем, жирного мерзавца…
Площадь была запружена народом – не продохнуть. Студенты и горожане собрались посмотреть на единоборство епископов. Над площадью реяли штандарты бинстонских, украшенные пятиконечной звездой. Но младший викарий собора в память старого Джона отказался открыть двери Морэю и допустить того в часовню Регулуса, чтобы в шествии вынести мощи святого – все дожидались приора.
Джон Хепберн, не меняясь в лице, резал своим конем толпу, как нож – мягкое масло, Патрик и свита следовали за ним. По мере приближения замковых Хепбернов к Бинстонам, городской народ начал рассеиваться, и к центру площади они уже оказались только своей фамилией, Хепберны против Хепбернов.
– Доброго утра, кузен Морэй! – прозвучал над головами бойцов холодный голос железного Джона. – Благоволите освободить дорогу!
– И вам того же, кузен Брихин, – отвечал Морэй, осклабясь. – Но что за срочность?
Они представляли собой разительный контраст – Джон Брихин, в простой полотняной черной сутане, под которой, Патрик догадывался, тоже прячется кожаная со сталью безрукавка рейдера, из всех украшений – только нагрудный крест, был видом суров, как первые рыцари христианства, давшие обет бедности и послушания. Тонзуру на рыжеватых волосах прикрывала маленькая круглая шапочка, чресла опоясаны алым епископским поясом, отчего Брихин казался разрезанным надвое – кентавр, кондотьер, завоеватель.
