Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

64

Утро выдалось зябкое и туманное. На колокольне церкви Святого Креста еще не пробило девять, а Брихин и Босуэлл были в седле. Сбор войск проходил внизу, за городом, на полях под скалой. Джон вполголоса отдавал последние распоряжения капитанам сотен, и выполнялись они с такой быстротой и точностью, что сомнений не оставалось: люди Брихину служат охотно, верят, ценят его, как сильного вожака.

– Плащи в скатку, вымпелы и штандарты убрать, пистоли и арбалеты наготове!

– Идем, как рейдеры, а не посланцы короля, – буркнул Патрик.

– Так мы и есть рейдеры, не обольщайся, – улыбнулся железный Джон. – Сейчас огласка ни к чему – пока подбираемся к городу, с севера нам в спину может зайти Ангус… а я не хотел бы с ним встретиться таким образом, честно говоря. Так что поднимем штандарт Стюартов, когда дело дойдет до драки.

Люди короля представляли собой довольно разрозненную толпу фермеров и арендаторов, сорванных с местных земель, плохо вооруженную и скверно держащуюся в седле. На них епископ особенно не рассчитывал и потому выставил в арьергард, именно на случай, если Ангус вдруг поймает Хепбернов за хвост. Затем Брихин выслал часть королевских конников и в авангард – чтоб было, кем мостить дорогу при встречном ударе, как он цинично выразился – и с осуждением смотрел, как неловко они перестраиваются.

– Ладно, – сказал он графу, – как-нибудь дотянем до города, а там уж Уилл подойдет… с этими тюфяками не повоюешь, и скорости от них не жди.

Но Уильям Хепберн Ролландстон перехватил их отряд сразу после Линлитгоу. Видно, его оповестили дозорные, потому что из-за крутого поворота дороги вдруг взвыли незримые за холмом волынки – «Бег белой лошади», который Патрик последний раз слышал в Сент-Эндрюсе при похожих обстоятельствах, то есть, когда они на пару с Брихином попали в переделку. Вот за этим-то, подумал он, и нужна родня, чтобы греть душу подмогой в трудный час.

Последний раз Патрик и видел дядю Уильяма почти пять лет назад, но за эти пять лет Ролландстон нимало не изменился. Все та же человеческая глыба, облаченная в поношенный дублет, кожаную безрукавку рейдера и бургиньот, в заляпанных грязью штанах и высоких сапогах – каблуки по-прежнему стоптаны наружу… На свободных участках тела дядя Уильям буйно оброс темным волосом – словом, идеальный Хепберн, образчик породы, нисколько не похожий на младшего брата.

– Скажи мне, Джон, – спросил он ехидно, по-свойски подмигнув графу, – почему за твои хитроумные интриги всегда расплачиваются другие?

Это было приветствие после долгой разлуки.

– Потому что работают те, кто не умеет или не желает думать, Уилл! – парировал Джон, улыбаясь. – Рад тебя видеть, старина.

– Полагаю, больше меня ты рад моей сотне, – поддел Ролландстон, – но я не обижаюсь, Джонни, это взаимно. Матушка велела передать тебе…

– Упаси тебя Бог, – задушевным голосом предостерег епископ Брихин, – передавать мне что-то от матушки, исключая благословение!

Уильям заржал так, что под ним всхрапнул и присел его малорослый галлоуэй:

– Вот ты всегда был дерзким паршивцем, братишка!

– Вообще-то ты разговариваешь с духовным лицом, Уилл Хепберн, – напомнил ему епископ Брихин. – И в качестве епитимьи получишь в дополнительное командование этих вот недотеп – с любовью от Джеймса Стюарта! По коням, ребятки, привал окончен!

По замыслу Брихина, Хепбернам и примкнувшим к ним людям короля следовало влиться в город тремя потоками с юга и юго-запада, по дороге до Хай-стрит вымывая из закоулков сомнительное по лояльности население. В обязанность Уильяму Ролландстону было вменено навестить лорда-провоста и вынуть из него не только душу, но большую печать короля. Для того, чтобы спровоцировать Дугласов на выяснение отношений, как раз пригодится королевский герольд. А навстречу Хепбернам от ворот Уотергейт, из-за северных окраин Кэнонгейта и со стороны Лейта пойдут Гамильтоны под предводительством Финнарта. Поначалу Брихин, взяв Патрика к себе под крыло, пожелал отдать командование третью солдат Рыжему Робу Хепберну, одному из самых опытных капитанов Ролландстона, но тут резко воспротивился граф Босуэлл. Патрик был сперва рад тому, что дядя Джон отправился с ним, однако епископ так резво взялся за дело, что граф неожиданно обнаружил себя каким-то одушевленным украшением похода – вроде свернутого до лучших времен королевского штандарта Стюартов. Пусть у него нет опыта, доказывал он его преподобию, однако же это его люди, его драка и его заговор.

На последнее Брихин только хмыкнул, но воздержался от комментариев. Неожиданно Патрика поддержал дядя Уильям – безо всякого изящества речи, зато по делу:

– Да брось, Джонни. Ты – не кормилица, хоть и в юбке, чтоб наш граф вечно держался за твой подол! Поставлю Роба ему под начало, тот приглядит за Дугласами, а МакГиллан приглядит за графом – и не отправишь же ты племянника на Границу несмышленой девчонкой, не видевшей крови? Да Болтон нас с тобой засмеет…

До мнения Болтона Джону не было ровно никакого дела. Но меньше всего на свете Брихин хотел бы признать ту простую истину, что он боится – боится, как бы Белокурого, сведущего в теории, но не ведавшего такой практики, не сразил непредугадываемый, шальной удар. Правда, свое беспокойство Джон Хепберн выразил в присущей ему манере:

– Слишком большая честь для псов Ангуса – выпустить к ним погулять Босуэлла в качестве приманки! – и, взглянув на Белокурого. – Добро, бери себе треть… Но если позволите себе попасть в западню, ваша милость – я лично с вас шкуру спущу!

Уличная схватка – не бой в прямом смысле, это резня. Сегодня граф Босуэлл был второй раз в жизни облачен в то, что потом стало его второй кожей на долгие годы – стеганая безрукавка приграничного рейдера, со вшитыми в спину и грудь тонкими стальными пластинами. На подходе к городу небо заволокло тучами, и начался мелкий противный дождь, проникающий во все складки одежды. Ролландстон от головы колонны вернулся к брату, обменяться несколькими словами, последними перед тем, как солдаты и рейдеры разделятся натрое. Епископ сверял силы:

– Максвеллы будут?

– Да. Гамильтоны дали знать о себе?

– Нет.

– Входим сами, на свой риск?

– Да, – отвечал Джон.

– Ну, ты ближе к Богу – тогда молись, – сказал Ролландстон буднично, словно речь шла о близости к высокой церковной персоне, а молитва была только способом договориться. – Увидимся вечером, брат…

– Или вечером в раю, – так же спокойно согласился Джон Хепберн.

Только тут Патрик понял, что веселая игра в заговорщиков окончилась, что дядья либо вытащат его из сомнительного, полусмертельного поручения короля, либо лягут с ним рядом.

– Да ну? А туда пускают таких епископов, как ты? – и, усмехнувшись, Уильям Хепберн дал шенкеля своей быстрой низкорослой лошадке.

Впереди, в дождливом июньском дне, доживал последние часы покоя ничего не подозревающий Эдинбург.

– Развернуть штандарты Его величества! – приказал железный Джон.

65

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, июнь 1528

– Я, ваша милость, от Его величества распоряжение получил следующее: в Парламенте и на Маркет-Кросс прочесть прилагаемый документ, и чтобы народ восхитился, а участвовать в боях мне не предписывалось, и к этому я категорически не расположен, то есть, отказываюсь наотрез!

Патрик Хепберн не знал, смеяться ему или браниться. По прибытию в Эдинбург выяснилось, что ему достался весьма строптивый герольд. Первый помощник лорда-провоста Стерлинга, сэр Томас Дэвидсон, судья – а именно он был выбран королем для этого поручения – скромно молчал всю дорогу, устрашенный воинственными манерами епископа Брихина, однако, оказавшись наедине с молодым и более, как ему показалось, покладистым графом Босуэллом, тут же изъявил протест.

Но не тут-то было. Если внешность графа и создавала обманчивое впечатление чуткого сердца, то речь Босуэлла надежды на понимание у судьи не оставила ни малейшей.

– Мэтр, – улыбаясь, отвечал граф, – даю слово, что не поставлю вас в первый ряд бойцов и обеспечу любым оружием на ваше усмотрение. А уж пожелаете вы воспользоваться им или нет – дело ваше. Мои люди, по мере сил, конечно, будут оберегать вас, однако уличный бой, вы же понимаете, дело непредсказуемое…

– Но, граф…

– Вперед, сэр Томас, у нас нет времени на разговоры впустую.

Сады за Грейфрайерс из-за погоды были пустынны, даже птицы едва пересвистывались в мокрой листве. Люди Босуэлла мирно ехали по улицам, переговариваясь между собой, в том теплом покое, который обычно предшествует большой драке. Где-то вот так же в пригородах, один – от Грассмаркета, другой – направляясь на Коугейт с южной стороны, в город заходили и братья Хепберны… Едва на милю оторвавшись от родственников, Патрик свистнул к себе Рыжего Роба:

– Развернуть штандарты! Я не войду в столицу, как вор.

– Но, ваша милость, однако же, их преподобие…

– Роб, я – твой лэрд и твой капитан, – произнес Белокурый очень спокойно, но прозвучало это так, словно он взял за горло сорокалетнего налетчика.

Роб хмыкнул и поскреб в затылке, а затем махнул рукой своим. Такой граф определенно был больше ему по вкусу, чем сонный мальчишка, половину похода безучастно боровшийся с зевотой, а вторую – препиравшийся с дядей по поводу командования.

Под мелкую влагу, сыплющуюся с небес, вышли из чехлов, слабо колыхаясь от конского шага, фамильные штандарты.

Один – снежно-белый. Алые стропила и роза. Пара львов combatant.

И голова бешеного белого коня с разорванной уздой – на другом.

Собственно, если он хотел спровоцировать Дугласов на драку – больше Патрику ничего уже и не требовалось, даже герольда. Более вызывающей манеры, чем верхом прогуливаться по столице под своими эмблемами, будучи при том дважды неудавшейся жертвой графа Ангуса, трудно было себе представить. Но Белокурый вывез мэтра Дэвидсона на Маркет-Кросс, к тому кельтскому кресту, откуда обычно зачитывались все королевские указы. Конные Хепберны окружили герольда кольцом на расстоянии десяти футов…

– Читайте, мэтр, – велел граф. – Да не торопитесь, излагайте с чувством!

Здесь было побольше народу, чем в предместьях – Маркет-Кросс жил своей торговой жизнью независимо от дождей, на паперти Сент-Джайлса, поближе к стене собора, укрываясь от ветра, жались нищие. Кое-кто из них узнал графа, начал выкрикивать здравицы в чаянии мзды.

– И таким образом… принимая во внимание… обращение помянутого Дугласа к неприкосновенной особе Его величества Джеймса Пятого Стюарта…

– Это кто тут осмеливается обзывать великого графа Ангуса помянутым? – раздалось над головами калек, и, когда горожане осторожно начали расступаться перед конными, стало понятно, что Дугласы выползли на приманку, и вот-вот начнут кипеть, раздувать.

Герольд запнулся, граф и ухом не повел:

– Читайте, мэтр!

– … а также, принимая во… во внимание и прочие незаконные про… проступки по… помянутого Арчибальда Дуг…

– Ты, боров, закрой хлебало, кому сказал! Не то забью твою поганую глотку арбалетным болтом, – раздался тот же дружелюбный голос.

Мэтр Дэвидсон побагровел теперь не только от страха, но и от возмущения. Конечно, в судье был лишний десяток фунтов плотности тела, но чтобы – боров!

– Смотрите-ка… кто это снова приволок в Эдинбург дохлую лошадь? – продолжил говоривший, указав на штандарты Хепбернов. – Эй, парни, покажем им дорогу на бойню, где с такой падали снимают шкуру?

Теперь Патрик отчетливо разглядел противника. Ну, надо же такому было случиться… из всех возможных первых жертв среди кровников ему выпал именно этот человек – один из кузенов Килспинди, опытнейший рейдер Джорди Пегий Пес Дуглас, которого так прозвали за не по возрасту присыпанные сединой виски… и за то, что после него пленных не оставалось совсем. Именно он – или сам Ангус – зарубил на «Чистке мостовой» брата старого графа Аррана.

Рыжий Роб наклонился с седла к графу, спросил вполголоса:

– Валить его, мой лэрд?

– Не сразу, Роб, пусть сперва выйдет из-за городских… читайте, мэтр!

– По… посему объявить горожанам и гостям нашей столицы, что помянутые Дугласы, а именно… бы… бывший регент королевства Арчибальд…

– Бывший? – Пегий Пес выехал наконец в сопровождении своих на открытое место, и меч его теперь помещался открыто для взора любопытствующих, поперек лошадиной холки. – Да ты, боров, видать, совсем заврался! Граф Ангус – был и есть верный слуга Его величества и регент Шотландии…

– Был, – прозвучал наконец ледяной голос Босуэлла. Патрик махнул рукой, и круг конных расступился, открывая его вместе с герольдом. – Джорди Дуглас, и ты, и твой вожак Ангус вне закона… с сегодняшнего дня, с нынешнего часа, когда здесь объявлена воля Его величества короля Джеймса. Каждый из вашего рода, оставшийся в столице позже вечерней мессы, есть изменник государству, и за то будет лишен жизни. Я все сказал, наследственный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл.

– То есть, мастер Хейлс, а, белокурый малыш? – расхохотался Пегий Волк. – Давненько, щегленок, тут не было слышно детских песен! Зачем ты вернулся в Эдину? Кому первому – королю или твоему вяленому дядюшке – надоела твоя румяная попка?

– Валить, мой лэрд⁈ – изнывал Рыжий Роб Хепберн.

– Не сейчас… – и Патрик возвысил голос, как ни в чем не бывало. – И в другой раз предлагаю тебе, Джорди Дуглас, именуемый Пегий Пес, собрать своих людей и покинуть город, ибо я не хочу невинной крови.

Он хотел, чтобы его услышал даже не Дуглас, а город.

И город его услышал.

– А невинной крови не будет, – улыбнулся Пегий Пес и потащил из ножен клинок. – Только твоя, мой мальчик…

И в долю мгновения, предшествующую тому, как лезвие меча Джорди Дугласа полностью показалось на свет Божий, с губ Патрика Хепберна внезапно сорвался древний, хмельной крик:

– Иду навстречу!

О, как он долго ждал этого момента, почти всю свою жизнь, как сладко было ощущать его на губах, дедовский зов, как мед, как яд, как вино, как грядущую смерть – свою или врага – да какая разница! Как не было разницы молодому Босуэллу, кого, по выражению Роба, валить – ибо он был в седле, на Раннем Снеге, во главе своих людей и в бою. Он был рожден для этого, взращен и воспитан, вот для этого только – и ни для чего другого…

И клич его разом подхватило под сотню хрипатых глоток лучших рейдеров Ролландстона.

С воем Хепберны лавиной устремились на слегка опешившего противника.

66

После ему казалось, что его настоящая жизнь началась именно тогда – словно он весь превратился в правую руку, в продолжение меча, сияющего в бойне. Тело жило будто само по себе, Патрику не нужно было думать, как поступить и что сделать, кости, жилы, мускулы – все пело, все связалось в единое целое, создав из него подобие разъяренного кентавра, крушащего врагов направо и налево. Хвала и слава Брихину и Хаальсу, долгие годы мучившим юношу бесчисленными фальшивыми боями – они могли гордиться своим учеником. Только одно слегка удивляло Белокурого, и на это в драке ему нужно было сделать поправку при работе руки – плотность человеческого тела. Конечно, это было похоже на свиные туши, на которых они с епископом тренировали рассечку – до пояса, голову прочь, поперек – но живое мясо все ж таки ощущалось по-другому. Ранний Снег, по старой привычке, поднялся на дыбы, нанося удары копытами по головам наступавших… Белокурый малыш обернулся форменным чертом с такой стремительностью, что несколько мгновений Пегий Пес просто молча смотрел в ошеломлении, как падают под ударами его бойцы… «Босуэлл! Иду навстречу!» – орали нападающие, вынося противника с Маркет-Кросс. Горожане давно кинулись врассыпную, а нищие прибегли к защите церкви… Патрик в азарте боя даже не думал, где дядья, и куда надо направить врага, чтобы Джорди попал под встречный и смертельный поток Хепбернов.

Но нескольких мгновений хватило – «Дуглас! Дуглас!» – завопили в ответ, и стремительный натиск Белой лошади был остановлен.

Пегий Пес пришел в себя и, сквозь строй нападающих расчищая себе дорогу взмахами меча, прицельно вел своего галлоуэя к молодому графу – выпустить кишки дерзкому паршивцу было для него теперь делом чести.

Рыжий Роб Хепберн, даже шустро поворачиваясь в гуще сражения, понимал, что к чему. Граф, оно, конечно, малый боевой, но горячий. Личный его горец МакГиллан – боец превосходный, но ему и так работы хватает, прикрывать спину неопытному лэрду. Поэтому, памятуя наставление Ролландстона и жесткий приказ Брихина, Рыжий Роб ни на мгновение Босуэлла из поля зрения не выпускал. И именно он встал на пути Пегого Пса, когда того от Патрика отделяли какие-нибудь восемь-десять футов кипящей человеческой массы, пик, джеддартов и клинков. Они сошлись с Джорди сразу, жестко, цепко, насмерть, прекрасно чувствуя друг в друге равноценных бойцов…

– Не тронь его, Роб! – заорал Патрик в горячке схватки через головы дерущихся. – Оставь его мне!

Но Рыжий Роб единственный раз в жизни не выполнил приказа своего лэрда, потому что в каждом ударе Джорди, в каждом взгляде, жесте, ухмылке виднелось только одно – пощады не будет. Роб вовсе не боялся за себя и почти не боялся за графа, но то была охотничья чуйка, то было нечто выше него – как пастушья собака, он кинулся вцепиться Джорди в горло, потому что тот посягнул на хозяина. Роб видел, лэрд превосходно дерется, но и с Джорди Робу доводилось раньше меряться силами – более опытный и старший по возрасту, он подловил бы графа на хитром приеме, и пиши пропало. Не допустить его любой ценой… они долго рубились, молча и злобно, оба залитые кровью своей и врага, но вот Роб захрипел, все-таки валясь с седла, потому что цена была в тот день – его собственная верная жизнь.

Патрик не видел этого. Он едва успевал уворачиваться от сыплющихся на него ударов и отпускать свои, он смотрел лишь фута на три вокруг себя, вертясь на Раннем Снеге, как дьявол, когда, словно из ниоткуда, из бездны кровавой бойни перед ним возникли темные насмешливые глаза Пегого Пса Дугласа, и почему-то медленно-медленно граф увидел, как повисает меч рейдера перед его, Патрика, лицом, и как Джорди уходит клинком в замах «с крыши», чтоб силы удара хватило разрубить Белокурого Босуэлла от шеи и до луки седла…

Потом ему казалось, что прошла вечность, пока меч был занесен, пока Пегий Пес смотрел на него так издевательски и даже с некоей жалостью, словно прощаясь с кровным врагом.

Он не успевал выставить свой клинок навстречу.

Он был уже почти мертв.

И это было так странно – быть вне времени и себя самого.

Он чувствовал свой дух колеблющимся на острие клинка.

Он хотел бы закрыть глаза, но не мог, завороженный красотой своей смерти.

Но меч Джорди Дугласа не достиг графа, и бессильно упала его рука. На лице Пегого Пса вдруг показалось и застыло недоумение, неверие… больше не интересуясь Белокурым, он глядел вниз, зажимая ладонью бок, где торчала, пробив его безрукавку, прошедшая между стальных пластин, прошившая печень насквозь, тяжелая и широкая арбалетная стрела…

И Патрик тоже смотрел, замешкавшись, как под пальцами рейдера вокруг толстого древка начинает проступать и капать на лоснящуюся шкуру галлоуэя темная жирная кровь, и даже этого мгновения Псу все равно хватило бы, чтобы рассчитаться с графом дагой в последнем броске, но тут, перекрывая шум боя, в слух Босуэлла ворвался звериный крик – такой знакомый голос, одно-единственное слово:

– Добе-е-е-й!

Джон Хепберн Брихин опускал с луки седла арбалет, вставляя ногу в стремя оружия, натягивая заново тетиву. Серые глаза сияли, как лезвие меча в правой руке епископа. Бургонет на рыжеватой голове был уже с промятиной и сидел криво.

И одним ударом очнувшийся Босуэлл рассек умирающего, но еще смертельно опасного врага от шеи через ключицу до середины груди, и когда Пегий Пес мертвым начал заваливаться с седла на мостовую, на графа брызнула та самая первая кровь его личной войны – черная, густая, тепло и тошно воняющая жижа.

67

– Я тебя сам прикончу, твою мать, когда выкрутимся! – такими, отнюдь не праведными словами, епископ Брихин приветствовал племянника в бою. Теперь они рубились плечом к плечу. – Говорил же – смотри, чтоб не попасть под засаду! Тут в каждой подворотне – по норе для Дугласов… где Роб?

– Не знаю! – отвечал так же, между замахов, граф. – Видел, как они сошлись с Джорди, прежде чем тот добрался до меня… где Ролландстон?

– Хотел бы я сам знать, где мой брат! – рявкнул в ответ епископ, он работал клинком так скоро и точно, что при уколе на лезвии не всегда оставались следы крови. – Давай-ка, соберись, нужно пробиться на Хай-стрит, пока не поздно!

А поздно становилось с каждой минутой, ибо покойны й Пегий Пес не страдал идеализмом и азартом молодого графа, и одного из своих до подворья Килспинди отправил за подмогой сразу же, еще при первой сшибке, и потому на Брихина и Босуэлла сейчас накатывал вал конников шириной в четыре копейщика разом, а сколько их там было, этих рядов… Хепберны стояли насмерть, работая клинками и джеддартами, как черти, но все чаще то один, то другой из людей Патрика оказывался на скользкой от дождя мостовой, под копытами, в лужах крови, чтобы не подняться уже никогда. Обезумевшие от свалки кони, оставшись без седоков, топтали умирающих, ржали, метались между дерущихся и только усиливали разгром.

Брихина с Босуэллом отжали от Маркет-Кросс и Сент-Джайлса наверх, к замку, и стаскивали в сторону Грассмаркета. Там было попросторней для бойни, и если Ролландстон чутьем не успеет выйти на Грейфрайерс – а он уже не успевал, завязнув, по-видимому, в юго-восточных предместьях – то им вдвоем придется туго. Брихин привел с собой не больше трех десятков от трех сотен, людей короля он разослал патрулировать пригороды и охранять ворота, двадцать врассыпную ушло по городу на поиски замешкавшихся союзников, поэтому появление епископа только немного отстрочило более чем вероятное поражение графа Босуэлла. Это понимал Джон Хепберн, когда их наконец загнали в тупик на Коугейте, и об этом старался не думать Патрик, методично валя нападающих – правая рука уже начинала ныть от непривычно долгой работы мясника.

Кроме того, новые крики, лязг оружия, конское ржание выкатывались из ближнего проулка прямо на Хепбернов, которых Дугласы утеснили уже под самые стены ветхих домишек. Эту волну Джон опытным ухом уловил издалека, но не слыхал знакомых кличей, а, значит, надежда на Ролландстона пропала… кто бы там ни шел на них сейчас, это не старший брат.

– Ну, что, – еле отдышавшись, прокричал Джон племяннику, не переставая орудовать мечом, левая рука бравого епископа посверкивала запачканным кровью исподним из распоротого рукава, на щеке, поверх старого, лег свежий разрез. Брихин старался не выпускать графа из виду даже в горячке боя, хотя едва ли сумел бы отвести все сыплющиеся на Босуэлла удары. – Ну, что, пора помолиться! Бездна последняя грехов берет меня, Господи, и исчезает дух мой… но простираешь, Отец небесный, длань… и возносишь грешника из бездны для покаяния! Сей же час не остави, Господи… Иисусе Христе… наши тела и души без милости… и вспомоществования в ратных трудах! И да воссияет слава Твоя… как на небе, так на земле!

Он выкрикивал слова молитвы, чередуя их с наносимыми по наступающим страшными ударами, и даже успел на миг обратить лицо к небу, пот и дождь смывали проступившую по скуле кровь. Замахнувшийся на епископа конник был разрублен через плечо почти до седла, Джон с усилием выдернул бастард из падающего тела. Дугласы бросались на Брихина, разбиваясь о него, словно шторм о волнорез, в полном ожесточении. Но даже силы железного Джона имели предел…

– Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… как на небе, так и на земле! – и следующий взлет меча, до рукояти скользкого от крови. – Аминь!

Трудно было предугадать, какая новая напасть валится на них из проулка, и епископ приготовился к худшему. Но тут внезапно раздался громовой залп аркебузиров и за ним – мощный многоголосый вой:

– Гамильтон! Гамильтон! – и на Хепбернов и мигом обратившихся в ту сторону Дугласов выкатилась в пороховом дыму свалка конных, пеших, раненых, воющих, поддеваемых на пики, пластуемых клинками. – Гамильтон!

Это ударил Финнарт.

Единственный раз в жизни Патрику Хепберну довелось увидеть Арранского бастарда в бою и, потому ли, что в юности все впитывается ярче, или потому, что зрелище было ужасающее и завораживающее одновременно, на миг граф забыл, что находится в гуще схватки. На своем крупном гнедом Финнарт на голову возвышался над нападающими верховыми и сворой пеших Дугласов, которых он топтал конем и разил сверху наотмашь. Глаза Джеймса Гамильтона горели ровным дьявольским светом, словно у одержимого, но рука была немилосердно точна, а гнедой слушался его по одному легкому движению колен. Красавец Финнарт был уже грязен, как черт, в поту и пороховой копоти аркебуз, короткий плащ утратил вид и свисал искромсанными полосами ткани, изорванный колет покрывали свежие кровавые пятна, причем, если среди них пролилась и собственная его кровь, он этого явно не замечал.

– Босуэлл! Иду навстречу! – заорал Джон Хепберн, оповещая Финнарта о своем присутствии.

Тот услыхал и рявкнул в ответ:

– Гамильтон! Благословите, ваше преподобие, и отпустите мне грех человекоубийства!

Оба – посреди боя, крови и смерти – улыбались. Это были понимающие и хищные ухмылки равных по силе вожаков.

– Бог простит вас, Джеймс Гамильтон, за все, что сегодня сделано… и будет сделано во благо нашего короля… Благословляю, сын мой! – отвечал епископ Брихин, валя сплеча нового нападающего. Босуэлл все еще не мог отвести взор от этой судьбоносной встречи, когда…

– Что глазеешь? Атака сзади! – проорал ему Арранский бастард и, Патрик, пригнувшись, услыхал только, как за его спиной отвел удар недремлющий Йан МакГиллан. Это помогло графу прийти в себя.

Финнарт растворился в свалке за изгородью пик, словно некий бог войны, явившийся внезапно в решающий момент, как его себе представляли древние, и штормовая волна Дугласов пошла за ним, оставляя, словно выброшенных на берег рыб, за собою Босуэлла и Брихина. Епископ на мгновение лег лицом в гриву коня, белый от острого приступа усталости, потом встряхнулся и выбросил клинок вперед:

– Чудны дела Твои, Господи, на Тебя, Единого, уповаю… Гоните всех на Гамильтонов, ребятки, лежачих не добивать, некогда!