Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
49
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1528
Уже несколько дней молодой граф Босуэлл, как тень крыла птицы возле лица, ощущал невидное, но ощутимое благоволение сестры регента, прекрасной леди Глэмис. Патрик не мог бы сказать, в какой час это началось, и в чем именно точно проявлялось, однако что-то определенно переменилось: однажды она оборвала язвительность леди Флеминг на его счет, в другой раз именно его попросила подать оброненную муфту… И поймал себя на том, что уже думает о леди не в полной мере, как о враге. Да и кто, в конце концов, в ответе за свою кровь по рождению и за брата своего? Уж точно не женщина. Питтендрейку, к примеру, будь он сто крат к нему более дружелюбен, он не поверил бы ни в чем и никогда, но ей… Что в том, что ей выпало родиться в фамилии Дуглас? На такой красоте не может быть вины. Ему нравилось, как она улыбалась ему теперь – украдкой, когда не видела эта жужелица, леди-казначейша, когда ни дяди, ни трёх братьев ее не случалось поблизости. Столько очарования и тепла… Конечно, Дженет Лайон порядочно старше, но какое это имеет значение, если леди пожелает утешиться? Мужа ее при дворе нет, не о чем беспокоиться, а эта медовая рыжина Саломеи в ее волосах… о! И при мысли, как стал бы он осуществлять утешение, граф даже слегка смутился.
Шли четвертые сутки отсутствия епископа Брихина в Эдинбурге.
– Так, значит, я наскучил вам, дорогая?
Брови, слегка сходящиеся на переносице, говорят, по приметам, либо о непреклонности нрава, либо о неумолимой воле. Глаза… глаза очень проницательные и очень непроницаемые к любой сторонней догадке. От этого тона мороз по коже пошел бы у любого, и даже леди Глэмис ощутила поцелуй, незаметно для прочих пришедшийся в обнаженную шею, под откинутой вуалью чепца, скорей как прикосновение холодного лезвия, а не губ.
– Господь с вами, Джеймс… с чего вы взяли?
– Вы настойчиво строите глазки мальчишке Босуэллу, Дженет, хотя по возрасту он годится вам в сыновья. Обратите свое внимание лучше на дядю-епископа… Ах да, регент предусмотрительно сослал его подальше от двора.
– Вы полагаете, я могла бы спать с духовным лицом⁈
– Я полагаю, вы охотно выполняете приказы брата, только и всего. Не то, чтобы я разочарован, Дженет, однако наше знакомство было весьма приятным… временами.
– Было, сэр Джеймс?
– Было, леди Дженет.
– О нет… – и она смотрела на Джеймса Гамильтона Финнарта снизу вверх, морская фея Танталлона, зелень лета, безумство мая, несказанная глубина нежности, – о нет, Джеймс, неужели вы оставите меня из-за пустого подозрения, из-за ревности самой глупой?
Военный вождь семьи Гамильтон, старший и любимый сын графа Аррана… чуть наклонился к даме, еле слышно шепнул на ушко:
– Я никогда не ошибаюсь в своих подозрениях… и не становлюсь в очередь, леди. Мое почтение.
Ощущая, как гнев поднимается в глубине души, смотрела вслед ему Дженет Лайон, леди Глэмис. Мужчины! Господи ты боже мой, как ей наскучило быть орудием в руках этих несмышленышей, полных похоти и тщеславия – всего лишь. И этот такой же, как и все прочие… так пусть идет, хотя бы и в преисподнюю! Теперь она была в подходящем настроении, чтоб сделать то, что и требовалось.
Накануне отпущенный королем заполночь после охоты вблизи Масселбурга, в тот день граф Босуэлл и на скалу явился, припозднившись – слегка помятый, с глазами, полными невыветрившегося сна, и вид имел куда более детский и беззащитный, чем обычно. При входе он едва не влетел в грудь Финнарту, покидавшему зал вместе с кинсменами – тот смерил его ироничным взглядом с ног до головы, но, поскольку Брихин велел быть с Гамильтонами безусловно почтительным, то и граф первым отвесил поклон. Короля в холле не было – и Патрик Хепберн уже было махнул рукой пажу Его величества, подзывая, намереваясь пройти в приемную, когда грубая сцена привлекла его внимание: изящная, полная гнева женщина против широкоплечего, могучего мужчины, чья власть в Шотландии была сейчас равна королевской…., а то и выше королевской. Эти двое были видны издалека, даже если б не столь слышны.
– О нет, вы не заставите меня участвовать в этой мерзости! Хватит! Довольно! Вы… от вас все несчастья моей жизни, Господь свидетель! Кроме алчности, злобы, жестокости самой гнусной – что еще есть ваша душа, господин регент? Я не останусь при дворе, где вы день за днем делаете посмешище из моей чести… из чести моего мужа!
Скорая оплеуха была ей ответом. Пользуясь тем, что король покинул холл, Ангус не слишком сдерживал себя ради пристойного поведения даже и в семейном разговоре.
Леди схватилась за щеку, на которой алел след от ладони.
Глаза зеленые, зеленей майской листвы, наполнились слезами:
– Как же я вас ненавижу! – от всего сердца сказала Дженет Лайон брату. – Будьте прокляты!
Вихрем развернулась она на месте, в жестком шелесте юбок направилась к выходу из зала, едва не сбив с ног замершего на месте, завороженного графа Босуэлла, изумленного и расколом в стане врагов, и интимностью сцены.
– Вернись, Дженет! – произнес Ангус, не повышая голоса. – Вернись немедленно.
Но еще прежде, чем Патрик Хепберн успел понять, что к чему, на сгиб его локтя опустилась маленькая рука Дженет Лайон:
– Я уезжаю! Посмейте только остановить меня! В Шотландии есть еще рыцари, способные вступиться за честь дамы! – и умоляющий взгляд в лицо молодому Босуэллу. – Ведь могу я обратиться к вам за защитой? Вы сопроводите меня домой?
Прежде, чем успел ответить, Дивный граф был увлечен прочь прекраснейшей женщиной из всех, кого ему доводилось видеть в жизни.
Граф Ангус, глядя им вслед, коротко улыбнулся.
Обнаружить себя не только во вражде с регентом королевства, но и единственным защитником его восхитительной сестры – это требовало осмысления, но вместо того Патрик Хепберн вынужден был принимать решения, причем, делать это стремительно. И десяти минут не прошло, как он уже верхами сопровождал леди Глэмис, спускавшуюся со скалы в город, а также внимательно слушал, как та изливает попутчику душу. Какой простой, чувствительной, нежной оказалась в частной беседе жена лорда Глэмиса, не связанная условностями этикета, более не должная в присутствии брата разыгрывать надменную придворную прелестницу! Слезы были на ее ресницах, голос ее переворачивал душу.
– Бог ты мой, – говорила она в отчаянии, – когда бы знали вы, граф, что такое быть сестрой Ангуса… что такое быть женщиной семьи Дуглас вообще! Мне еще повезло, а Элизабет? Он силой выдал ее за это ничтожество, за Джона Хея!
Шериф Твиддейла и Пибблса, дядя Рональда, отметил про себя Патрик. Не слыхал, чтоб Хаулетт Хей отзывался о дяде подобным образом… На мгновение затеплилось в нем недоверие к излияниям леди, однако оно быстро было заглушено общим впечатлением дня и самой собеседницей: страдающей, оскорбленной, взывающей к нему, как к единственному честному человеку при дворе. Это пьянило. Как пьянил тот взор, каким Дженет Лайон смотрела на него – словно на взрослого мужчину, которого уже избрала себе господином. Она смотрела, как отдавалась… Господи ты Боже мой! Он помотал головой, чтоб слегка прийти в себя, заплясало страусиное перо на боннете, и тотчас леди прервала откровения, вздернула яркую бровь, взглянула – как кислотой облила:
– Как? Вы, граф, мне не верите⁈
– Господь с вами, леди Дженет, – отвечал совершенно искренне, – как себе самому!
Вдова Ситон не могла бы отчетливо признаться и себе самой, зачем направляется теперь к дому Глэмисов. То, о чем Джон просил ее… ведь она впрямь не обещала присмотреть! Несколько дней подряд не обращала она внимания на настойчивые попытки леди Глэмис нанести визит, именно тогда, когда племянник находился под ее кровом, а что там происходит за пределами Ситон-хауса – уже ведь не ее печаль. Но кларетинки были глазами и ушами вдовы, как нищие и монахи – глазами и ушами ее младшего брата, и послушница нашептала ей, мол, капеллан короля сегодня сболтнул викарию Сент-Джайлса о странном… и вот Джоанна Ситон, в паланкине, облаченная в свое лучшее платье черного бархата с лифом, полностью подобным мужскому дублету, спешно направляется в Глэмис-корт? Только неясные подозрения вели ее, хотя – не столь уж неясные, если взять в расчет характер ее вторых родственников. Однако провидение избавило вдову Ситон от раздумий, как поступить, ибо прямо сейчас из-за поворота на Хай-стрит, вздетый на копейном древке, выплывал слишком знакомый герб – пара львов, стропила, червленая роза на алом поле под епископской митрой… впрочем, он всегда был везунчиком, ее младший.
И черная перчатка из тонкой лайки показалась в окне паланкина, окруженного уже людьми Хепбернов, махнула белым платком. Джон Хепберн наклонился с седла к леди, при этом движении еле слышно скрипнула шнуровка укрытого сутаной джека – и этот жест, и этот звук равно напомнили Джоанне их покойного отца. Джоанна смотрела в лицо – и не находила сходства, но только черты ненавидимой мачехи, Маргарет Гордон, потом наконец сказала:
– Джон, твой племянник у нее.
– Наш племянник.
Она не обратила внимания на поправку, усмехнулась:
– Говорят, это была такая дивная сцена, какой не купишь у лучших комедиантов. Спеши. И пусть он в рот ничего не берет в доме Глэмис. Ни еды, ни питья. То же могу сказать о доме провоста Килспинди.
– Джоанна…
– Джон?
– Благодарю тебя.
50
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Глэмис-корт, апрель 1528
Леди ходила от стены к стене в узком садке приемной, похожей на уютное гнездышко, предназначенной явно более для утех, нежели для приемов. Низкие скамейки обиты бархатом, и трон тут только один – резное кресло для госпожи, в которое она опустилась почти без чувств, в полном отчаянии. Служанки отосланы спешно паковать вещи, упирающийся мальчишка выведен вон от матери переодеваться, по всему дому поднялась суматоха близкого отъезда.
– Разменная монета, рабыня на продажу – вот что такое была я всегда для Арчибальда, вот что такое для него все мы… и теперь еще причиною злобы – именно вы, Босуэлл! Знаете ли вы, почему он гневался? Я отказалась заманить вас в ловушку, граф, и оттого мы в опасности – вы и я, мы оба! И единственный человек теперь, кто может дать нам убежище – мой доблестный муж! Единственное место в Шотландии, где нас примут, не опасаясь гнева регента – это Глэмис-касл…
Жестом она пригласила графа Босуэлла к себе ближе, сжала руку молодого человека, а там и забыла отпустить, словно черпая силу в его тепле, сочувствии, молчаливом одобрении.
– Но как я могу отправиться на север одна, я, слабая женщина, вдобавок, с ребенком на руках… без охраны, без поддержки и защиты мужчины? Ибо, уж будьте уверены, мой милый братец, сотня чертей ему в печень, постарается меня задержать! О, Джон Лайон – достойнейший человек, но как до него далеко… Босуэлл, помогите мне добраться домой, умоляю вас, я более не в силах оставаться в Эдинбурге! Здесь гибнет сама душа моя, горит, как в огне чистилища!
Зеленые глаза были близко, совсем близко, и влажный тонкогубый рот, похожий на открытую рану, на ту самую бездну, что всякая дочь Евы прячет от мужчины, открываясь лишь в интимный момент…
– Едемте сегодня! – жалобно попросила она. – Едемте теперь, граф! Вы один не побоитесь противостоять моему брату, я знаю, ваша юность – порука вашей храбрости… ах, благородный друг мой!
Зеленые глаза близко.
Не чуя под собой ног, падая в бездну, ощущая крылья за спиной, Патрик Хепберн опустился перед дамой на одно колено.
– Его преподобие епископ Брихин! – возгласил мажордом.
Он возник на пороге комнаты, как возникал всегда – ниоткуда, бесшумно, в тот момент, когда его присутствия никак нельзя было ожидать. С ощущением, словно окатили ведром ледяной воды, словно разбудили посреди пьянящего, но тяжкого сна, Патрик Хепберн смотрел на дядю, на собеседницу, вокруг себя… а его высокопреподобие тем временем говорил так, словно никакой странности не было в том, где, с кем и почему он нашел молодого графа, тоном самым добросердечным:
– Сожалею, леди, но принужден именно теперь взять от вас моего племянника, он неотложно нуждается в добром слове пастырского наставления.
– Быть может, вы и мне не откажете в пастырском наставлении, епископ? – не без иронии осведомилась Дженет Лайон. – Мудрое слово полезно любой душе и в любой час.
Смотрела она на Джона Хепберна так, словно рука ее при этом лежала на промежности праведника. Серые глаза Брихина смеялись, но в словах и манерах он остался крайне серьезен.
– Никогда еще не получал более заманчивого предложения, леди Глэмис, – молвил железный Джон. – Но убежден, ваш дядя, настоятель Холируда, справляется с этой задачей куда лучше меня. Сейчас же позвольте принести извинения – за себя и за племянника – и прервать визит…
Боже, думала леди, Арчибальд явно недооценил эту парочку – смазливый мальчишка и умница-священник. Какая глупость, что засада устроена на выезде из города, не возле ее подворья! С истинным мучением кошки, уже державшей в пасти мышиный хвост и все-таки упустившей добычу, смотрела Дженет Лайон в спину праведному епископу, когда мажордом закрывал дверь ее дома за обоими Хепбернами.
– Вы? – приветствовал Брихина любимый племянник, когда Глэмис-корт остался уже далеко позади. – Когда ж я уже от вас избавлюсь!
Но слабый оттенок облегчения в голосе сказал епископу, что парню было хоть и весело, но одному страшновато. Морок, наведенный красоткой-ведьмой, сходил, и он явно испытывал вину за опрометчивость, всплывшую столь прямо в присутствии вездесущего дяди. Глаза Брихина зажглись иронией:
– Ну… есть три пути. Первый – доживете до двадцати одного года, второй – женитесь… Адам вернул всё своё именно с женитьбой в двадцать лет.
– А третий?
– Третий – если король отдельно признает право на земли. Но это едва ли случится при власти Дугласов.
– Никогда еще, дядя, вы не являлись более не вовремя.
Но Брихин не обратил внимания на упрек:
– Вы идиот, друг мой. Женщины – величайшее благо, но и величайшее зло нашей жизни, берите то и другое с умом. Что я сказал тебе, Патрик, едва ты увидел ее?
– Что она не для нас…
– Верно. Так какого дьявола вы, граф, продолжаете цепляться за эту юбку? Юбок в вашей жизни еще будет предостаточно, если не сократите сами себе эту жизнь подобной, как сегодня, беспечностью. Если б не добрая воля вашей тетки, уже теперь сидели бы под замком в доме Килспинди, дожидаясь выкупа… или палача.
51
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528
Арчибальд Дуглас, граф Ангус, выпив, запустил в стену пустой чаркой, мягкое серебро сплющилось в бесформенный, безобразный ком, леди Килспинди поморщилась, лорд-провост и ухом не повел. Ежели регент изволит гневаться, самый верный способ помочь ему в этом благородном деле – переждать вскипание желчи и снять с нее пену.
– Дура! – сказал регент сестре. – Какого дьявола ты поволокла его домой, в самом деле решила объездить? Надо было сразу тащить на Северный тракт, вон из города – вас там ждали. Ты не успела на какие-нибудь четверть часа!
– Потому что он не дурак, – огрызнулась леди Глэмис, – что бы ты там не думал, великий и мудрый брат! Он – далеко не дурак, и понял бы, и сорвался бы с крючка, если б я отправилась с ним куда глаза глядят прямо со скалы, бросив в городе сына и весь скарб… нужно было, чтоб он поверил.
– Заткнись, – велел Ангус.
– И заткнусь! Какое мне дело, что ты по своей вине потерял союзника. Финнарт порвал со мной.
Питтендрейк подтвердил:
– Пегий Пес слыхал то же самое…
– Я же говорила!
– Э, ерунда. Не тот человек Финнарт, чтобы оставить нас из-за бабы.
– Не тот человек Финнарт, чтобы быть с нами только лишь из-за бабы, вот что дурно, Арчи, ежели ты забыл об этом. А он-то забыл едва ли, что чудом ушел живым от нас в двадцатом году… он не с нами, Арчибальд – ему нужно было убрать Леннокса, только потому он и поддержал нас у Линлитгоу-бридж.
– Это дела прошлые, Джордж.
– Ох, Арчи… это дела сегодняшние!
– Да, кстати, сам-то Пегий Пес где? Почему сосунка не взяли, пусть даже Джон Хепберн и свалился, в чем был, из преисподней к Глэмисам на подворье?
Серая Сталь присвистнул, но ничего не сказал, однако Ангус, раздражаясь еще сильней, повторил вопрос:
– Почему не взяли его, их обоих?
– Он явился не один, – сплюнув в жаровню, пояснил Джорди Дуглас, по прозвищу Пегий Пес. – С ним было с полсотни ребят Ролландстона при «щеколдах», как полагается… стояли плотно, адовы кони, что со двора, что с палисадника. Я ж не знал, что надобно класть всех на месте… без шума не обошлись бы, ваша милость.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и перед регентом королевства ощущая себя не более стесненным, чем обычно, в темных глазах его мелькало веселье… Джорди Дуглас, дальний родич Дугласа Килспинди, был прозван Пегим за раннюю седину, и Псом – за лютость, которую являл не раз в делах графа Ангуса.
– Ладно, – молвил Ангус, обращаясь к брату, – возьмем его одного. Да и на кой-нам живьем-то этот мальчишка, а, Джордж?
Питтендрейк пожал плечами, Килспинди кивнул:
– Не удалось украсть – убей. А там предложим наследнику… кто у них, Болтон? Ты же прижал его не так давно в Болтон-тауэр, подкоптил на совесть… предложим утверждение в графстве в обмен на Хермитейдж. У него не будет повода не согласиться. Ты получишь обратно нашу Караульню, Арчибальд. Пес, подними-ка ребят в готовность, мало ли что…
Дверь в покои лорда-провоста была самую малость приоткрыта, но большие господа разговаривали громко, не опасаясь чужого уха – кто посмеет хоть звук передать из их речей, из семьи, вон? Там, сквозь щелочку взирая на взрослую жизнь, стояла, прижавшись к притолоке, девочка лет восьми, хорошенькая, большеглазая, разве что слишком бледная, как бутон первоцвета, раскрывшийся в полутьме подлеска. И, выходя вон, Пегий Пес легко подхватил ее на руки, поцеловал в тоненькую шейку, между чепцом и темным локоном, выпавшим из него:
– Какой ты хочешь подарок с Майской ярмарки, Дженет Джорди?
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1528
А ведь там, на скале, пред лицом государя, с ними следовало быть любезными, даже если и предназначены в жертву. Брихин следил за партией Дугласов, Дугласы ловили Брихина, но король не по годам внимательно озирал всех.
– Вы? – улыбнулся Серая сталь, завидев графа Босуэлла вновь сопровождаемым неугомонным дядюшкой. – Или я крепко ошибаюсь, или вас, епископ, ведьминым помелом отнесло в Брихин, а после столь же стремительно вернуло на нашу голову? Как же вы успели обернуться за четыре-то дня?
– Сожалею, лорд Килспинди, не доехал, вынужден был возвратиться уже с дороги – к тяжело захворавшей матери…
– У вашей маменьки, епископ, достаточно сыновей, чтоб утешить ее на смертном одре в любой момент, если таковой все-таки ожидает эту железную леди прямо сейчас.
– Я имею честь быть любимым, – отрезал Брихин. – Разумеется, из оставшихся.
– Так что творится в епархии? Или об этом расскажете именно архиепископу Сент-Эндрюсскому?
Выслушать ответ на вопрос подошел уже и сам Ангус. Джеймс Битон как раз сегодня отбыл к себе, догонять его Брихину ни в малой степени не хотелось:
– Отчего же, могу и вам, милорд регент… в епархии в самом деле творится странное. Викарий Церкви Девы Марии в Брихине вчера сообщил мне через верного человека, что никаких писем ни о какой ереси не писал, стало быть, бумага ваша, регент, подложна… вот его подлинные показания. А недоимки по десятине еще мартом внесены в казну. Ну, что вы на меня так смотрите, сэр Питтендрейк? Случается же такое, да? Господин Оттербурн, подойдите-ка… это ведь по вашей части, как королевского адвоката? Монсеньор Данбар отправляется в Глазго на днях, и он, снизойдя к скорбям моей семьи, оказал великую милость собственным глазом узреть души в Брихине, якобы обвиненные в уклонении к ереси… о чем обещал известить Его величество лично!
52
Монсеньор Данбар, как после обмолвился король своему приятелю Босуэллу, кроме размышлений о ереси, написал также примерно следующее: что порядка в Приграничье до сей поры нет никакого, и что Его величеству не мешало бы подобрать человека верного, кто смог бы нырнуть в этот котел. Из местных, но не очерненных кровной враждой, не запятнанных мздоимством.
– Ну, и где я ему такого найду? – Джеймс сморщил нос, в глазах плясали смешинки. – Как ты думаешь?
Ничего не проси…
С изрядным усилием Дивный граф прикусил язык.
Но что ему было нужно – король знал и так.
Конец апреля выдался теплым и солнечным, до праздника Майского древа оставалось не больше недели, через распахнутое окно свежий ветер скользил по обнаженной коже мурашками, но хоть немного выносил прочь запахи запущенной норы, человеческого пота и дешевого вина.
– Тут вот в чем дело, Патрик… принять вассальную присягу у тебя я могу хоть сейчас. Но утверждение в наследстве и все эти дьяволовы грамоты на земли – их ведь будет еще рассматривать регентский совет.
Дальше можно было уже не объяснять. Король вытянулся во весь рост на дрянной кровати, ногой спихнул оттуда голую девицу, которую они с час тому назад распробовали напару с кузеном:
– Ну, пошла отсюда… – и продолжил мысль, – так что, коли хочешь, конечно, вставай на колени тут, но я бы на твоем месте подождал, пока твой король не сядет прочно на свое место…
Граф кинул девушке монетку из кошелька, внимательно проследил, как та залилась до груди краской, торопливо подобрала свое тряпье, шмыгнула вон. Пожалуй, да, ему претило приносить присягу на верность в публичном доме.
– Это не шлюха, – авторитетно заявил королю уже полуодетый Босуэлл, пришнуровывая дублет к штанам.
Опять Его величеству придворные врачи вместо проститутки подсунули какую-нибудь бедную, но честную, во имя бережения от заразы.
– Почему это не шлюха? – обиделся король.
– Ну, или ее недавно продали в бордель, это ж видно, как она себя держит… если вам угодно, дражайший кузен Джейми, берусь на пари привести к вам в личные покои настоящую девчонку с улицы!
Отношения у Хепберна с королем были весьма сердечные, ибо, как водится, совместные идиотские поступки объединяют не хуже деяний чести. Иногда, впрочем, ими и являются.
– Как? – развеселился король. – Да ты в уме ли?
– Одену ее как леди, и кто нас остановит?
– О, точно. Что встал? Помоги одеться!
Патрик не шевельнулся.
– Ну, ты и скотина, Босуэлл! То есть, делить с королем шлюху ты всегда готов, а подать штаны – так нет тебя?
Но кузен смотрел на короля с весьма скептической физиономией:
– Я Вашему величеству, конечно, слуга покорный, однако в другом смысле. Вот в рыло кому вместо вас заехать, или зарезать кого, или там иным способом кровную вражду закрыть – пожалуйста, на самый крайний случай – даже сочинить катрен-другой даме, хотя поэт из меня, как из Бинстона Морэя монах, но штаны… у вас, дражайший кузен, внизу – полон двор Дугласов, и всем им решительно нечем заняться! Почтут за честь, гады!
– А ты сообразительный! – произнес король с уважением.
И, как был, нагишом, проследовал к оконному проему.
Свистнул вниз, дождался, пока отзовутся.
– Эй, Дэви! Подай портки! – король захлебывался от смеха. – Да узнай у соколятников, что завтра? Выедем?
Дэвид Дуглас, дальний родич графа Ангуса, постоянный телохранитель и тюремщик короля, здоровенный угрюмый рыжий кабан лет тридцати, с отвращением наблюдал в окне борделя двух юных веселящихся мерзавцев.
А Хепберн в самом деле привел Джеймсу Стюарту настоящую уличную девчонку – вульгарную, как десяток базарных баб, они опять хохотали, как сумасшедшие, слушая ее жаргон и наблюдая ужимки, но воспользоваться естественным путем побрезгали, чем девица была немало разочарована.
Дядя и племянник теперь виделись редко, в основном, ранним утром или в глухой ночи. Патрику хватало молодой силы и на распутство с королем, и на оленью травлю, и на утренние бои на мечах с Джоном. Сам же Джон Брихин появлялся во дворце от случая к случаю и постоянно был чем-то занят. Клирики и нищие порскали из-под ног у графа, если он вдруг посредине дня оказывался в Босуэлл-корте, и были с ним невозможно почтительны… лезли руку целовать, благодаря за милости, которых он точно им не оказывал. Это слегка озадачивало Патрика, но он быстро забывал о мелочах ввиду более крупной задачи – очарования собой короля, с которой, впрочем, справлялся весьма успешно. Случалось, что родственники завтракали вдвоем, и Брихин даже за столом просматривал бумаги, одной рукой берясь за кубок, другой отбрасывая прочитанное слуге, а Босуэлл лениво ковырял пирог с рубленой голубятиной, не имея спросонок аппетита и завидуя дядиной живости. Вот и сейчас зевнул, подумал, что придворная жизнь из кого хочешь сделает желчного меланхолика, высосет до пустоты… рассмотрел укрытый под письмами дяди переплет Писания, из книги свисали закладки с пометками. Это определенно требовало словесного укуса, столь обычного в их совместном житье.
– Как же вы без своих «известных допущений», дядя? – спросил граф не без ехидства.
– С трудом, – огрызнулся епископ, не поднимая взора от чтения. – Благоденствую в молитве.
Услуги любезных дам в Эдинбурге были дороги, но пекся Джон Брихин не о кошельке, а о добром имени. Праведником его называли в городе уже не только за глаза, епископ не отпирался, и одна лишь вдова Ситон при этих словах выражение лица имела очень странное. Пояснил:
– Вам, граф, ни к чему знать тайны ремесла, но это часть жизни необходимая – приглушать сияние святости вольностями в поведении, дабы Господь не усомнился в моем смирении, в том, что я не тщусь быть белее лилий. А на вашем месте я бы придержал язык, друг мой, не то пост и псалмы станут и вашей участью.
– Ничего подобного, – возразил любимый племянник. – Я – не вы, и непременно зачахну от праведности, и мы тогда упустим благорасположение короля. Ибо отнюдь не постом и псалмами жив Джеймс Стюарт, да продлятся дни его царствования.
За ужином они виделись второй раз за день, не считая утренних боев на мечах, но скоро и ужины прекратились.
