Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

60

Когда рука зажила, и невозможно стало откладывать мнимый отъезд, продолжая жизнь затворника в Босуэлл-корте, Брихин с Босуэллом порешили, что Патрик исчезнет из города – причем, куда дальше предместий, ибо граф, в окружении рейдеров и благодаря яркой внешности, все-таки был личность заметная. Они рассматривали для Патрика даже возможность отправиться под крыло Ролландстона в Крайтон, но воплотить эту неудобную с точки зрения стратегии идею не пришлось – судьба-злодейка благоволила неугомонному епископу. В середине июня главный викарий Сент-Джайлса принес доброму другу Брихину долгожданную новость – вторым после Битона, первому в Эдинбурге. Когда граф зашел вечером в кабинет – формально, его, Босуэлла, по факту – там с первых дней обосновался Брихин – он застал дядю поднимающимся с молитвенной скамейки. Лицо при этом у праведника было не столько просветленное, сколько сосредоточенное – в конце концов, он прожил больше двух месяцев в целомудрии и без драк. И сейчас железный Джон смотрел на племянника взором, затуманенным грядущей схваткой:

– Ну, что… Всё сходится – один к одному. Королева-мать наконец получила развод. Уильям Гордон пишет – в Нагорье беспорядки. Королевский исповедник донес, Его величество сетует: в Фолкленде крайне неуютный дворец. Конюх Килспинди сказал, что велено готовиться на следующую неделю… Пора!

– Йан! – заорал Патрик вне себя от восторга. – Седлай коней!

– Куда⁈ – расхохотался Брихин. – В седло всегда успеешь – сперва садись к столу, пиши… посмотрим, чему тебя выучили каллиграфы Сент-Леонардса. «Милорд! Мой муж завтра будет в отсутствии…»

Патрик обернулся от стола через плечо, задумчиво глядя на железного Джона.

– Пиши! – рявкнул на него епископ с совершенно сатанинским весельем в глазах. – Да подпись не забудь: «с нежным сердцем вверяю свою судьбу в ваши руки, любимый мой».

Он заглянул в письмо под рукой Патрика:

– Отлично, граф, у вас изящный почерк, почти что женский… заберешь это с собой, пригодится.

Он диктовал Босуэллу указания, расхаживая по комнате в крайнем нетерпении:

– Твоя задача – выехать немедленно, опередить Дугласов. Возьмешь с собой сотню, остальные пойдут со мной позже. Вымпелы с пик снять, никаких штандартов. И, Боже упаси – никаких гербов и эмблем, конечно же! Найдешь пристанище неподалёку от Фолкленда, жить будешь тихо и… ждать, ждать, ждать! Подходящего случая… он вот-вот наклюнется, это я чую. Маргарита из Стерлинга наверняка подзадорила сынка должным образом – я сперва поеду к ней, чтобы запросить подмоги на крайний случай, потом найду тебя в Фолкленде. Если дело обернется совсем скверно, отступай в Сент-Эндрюс…

– Это к Морэю, что ли? К черту в зубы?

– Лучше свой подонок Бинстон, чем волкодавы Ангуса. Никуда не денется, примет, он же теперь твой должничок. Итак… если мы все правильно рассчитали, удача с нами, Хепберны снова в седле.

Епископ поднял голову, долго смотрел на замершего, внимающего племянника:

– А если нет… в Эдинбургской скале глубокие штольни, мальчик мой. Подойди ко мне!

И нажал на плечо, опуская недоумевающего графа на колени перед собой. Лицо епископа было обращено вверх, глаза закрыты, губы едва шевелились… Патрик первый раз видел дядю в таком проникновенном порыве веры, ему еще было невдомек, что наиболее горячо молятся приграничники, выходя в рейд.

Над головой его прозвучало еле слышное amen.

Джон Хепберн Брихин опустил взор, перекрестил Белокурого:

– Благословляю тебя, сын мой. С Богом! Ну, иди…

В комнату ввалился Йан МакГиллан в дорожной куртке рейдера:

– Ранний Снег под седлом, ваша милость!

Шотландия, Фолкленд, июнь 1528

На последней неделе июня король из Фолкленда отправился в Бамбридж, прогуляться верхом и навестить даму сердца. Ангус не отказывал Его величеству ни в чем, что бы величество только могло пожелать – и в женщинах, несмотря на юный возраст короля, в особенности. Лирические встречи Джеймса Стюарта, как оно вообще бывает у королей, проходили почти при свидетелях – охрана занимала первый этаж здания, пока Его величество резвился в покоях на втором, вот и теперь Джеймс спешился во дворе знакомого дома, а Джейми Дуглас Паркхед запустил своих головорезов передохнуть в холл и выпить эля. Вдова Колвилл, принимая юного короля, была вынуждена терпеть и набеги его свиты.

Она была пятью годами старше Джеймса, эта Кэт Колвилл, вдова стряпчего – живая, теплая, щедрая на утешение, словом, Паркхед и сам охотно навестил бы ее в те дни, когда король находил себе иное успокоение; а пока что Паркхед, ухмыляясь, смотрел, как влюбленные голубки обмениваются любезностями в холле, а после дама ведет Его величество за собою в верхние покои. И, вслух пожелав королю удачи самым двусмысленным голосом, Джейми привычно заглянул в дно глиняной кружки. Эль и хаггис, конечно, бабы не заменят, но для настоящего мужчины всегда найдется свой кусок пирога.

Его величество также даром времени не терял, хотя Кэт Колвилл и жеманилась напропалую, ибо то была только вторая их встреча. Но едва лишь Джеймс плотно приступил к очаровательной вдовушке, как в углу спальни раздался сперва подозрительный шорох, затем скрежет и треск, а после маленькое оконце под потолком внезапно распахнулось. Король, отступая к дверям, начал судорожно хвататься вовсе не за тот кинжал, которого вожделела дама – но уже через мгновенье узнал эту светлую голову, следом за которой в окошко еле протиснулись руки, широкие плечи, а там уж, с гэльскими проклятиями вполголоса на тех, кто обустраивает такие узкие окна – и весь внезапный гость целиком.

– Хепберн! Что ты здесь делаешь⁈ Как ты сюда попал?

Больше, чем наглость появления, короля, кажется, удивил способ пришествия родственника.

Белокурый распрямился во весь свой немаленький рост:

– Как кот, по крышам, как же еще… чертовски крохотные окна в вашем доме, леди, и очень пыльный чердак, – адресовался он вдове, о которой кузены успели почти забыть.

От неожиданности дама присела в реверансе.

А Хепберн слегка поклонился ей и сказал сюзерену:

– Я прибыл пригласить Ваше величество на небольшую прогулку верхом… к примеру, завтра, после полуночи? Что скажете?

За три недели, что не виделись, Джеймс Стюарт успел основательно соскучиться по наперснику. Король глядел ему в лицо и помимо воли расплывался в улыбке. Хепберн был весь – бунт, неповиновение, дерзость и азарт, за ним невозможно не последовать, коли он призовет, и, кроме того, его люди по праву считались одними из лучших на границе. И даже большими оторвами, чем парни Бранксхольма-Бокле. Патрик ухмыльнулся в ответ, витая непокорная прядь упала на лоб, озорные синие глаза прищурились:

– Так я буду ждать вас, дражайший кузен, в миле к югу от Фолкленда, в лесу… и мы славно повеселимся, ей-богу!

Король вслух не сказал «да», и если вся затея с побегом сорвется, и до Ангуса дойдут подробности, то Патрик Хепберн поплатится головой за похищение короля – вслед за Ленноксом – и Белокурый прекрасно услышал это в королевском молчании.

То была первая из словесных игр между ними, когда на кону оказывалась то свобода, то жизнь.

61

Вернувшись в Фолкленд – куда более задумчивым, по мнению Паркхеда, чем должен быть мужчина после удавшегося свидания – король долго молчал, размышлял, а после велел Питтендрейку собирать псарей на послезавтра. И собак все это время кормить умеренно, чтоб злее были. И духовнику своему наказал помолиться на добрую погоду – так, на всякий случай. Славные леса вокруг Фолкленда – отчего бы не погулять?

После встречи с Хепберном Джеймс Стюарт был взвинчен, как никогда. Он и сам понимал, что счет его неволе идет на недели, и что все зависит исключительно от его решимости и дерзости, и граф Ангус теперь – никто, кроме как один из мятежных баронов королевства, силой принуждающий короля к повиновению. Обойдя все препоны бывшего мужа, из Стерлинга долетело к нему письмо Маргариты Тюдор. Оно было пламенно, немногословно, полно метафор и эвфемизмов – на случай, если попадется в руки Ангуса. Мать велела прислушиваться к друзьям и остерегаться врагов, но имен не назвала. За время отсутствия короля в Эдинбурге – а тому пошла уже третья неделя – его друзья и враги десяток раз могли перемениться местами, стало быть, этот совет сейчас ни к чему. Джеймс расхаживал вдоль по спальне, по привычке накручивая на палец вихор на виске, как делал всегда, будучи взволнован. Ему предстояло принять решение. Что ж, у Патрика Хепберна не было причин желать зла своему королю, напротив, выгода для Белокурого от полновластного правления кузена очевидна. Также, по слухам, в Стерлинге вновь объявился Брихинский епископ, хотя Стерлинг лишь условно по дороге в его епархию, а там, где возникал Джон Хепберн, сразу начинало припахивать жареным. Мать уже давно отзывалась о старшем Хепберне с похвалой – и теперь он не просто так навестил ее, это как пить дать. И Данбар! Гэвин Данбар, бывший воспитатель, писал к королю постоянно о том же самом.

Засалив и почти выдернув клок волос у себя на виске, Джеймс Стюарт вздохнул и спустился в холл. Кликнул пажа, приказал подогреть вина. Джордж Дуглас Питтендрейк тем временем следил за своим подопечным, как кот следит за птенцом – короткими быстрыми взорами в щелочки прищуренных глаз, и король видел это прекрасно. Он кожей помнил каждый взгляд Питтендрейка, коснувшийся его тела за эти четыре года – четыре долгих года главенства Ангуса. Никто не заподозрил бы в придворном щеголе, любителе хорошего стола, балагуре змия искушенного и лукавого, с языком раздвоенным, но самый обаятельный из Дугласов, Питтендрейк был также и самым безжалостным. Если грубость Ангуса вещала сама за себя, если мрачная доблесть Килспинди помимо воли вызывала уважение, то Питтендрейк наводил на короля страх мучительный, почти леденящий… потому, вероятно, что несмотря на всю свою обходительность, однажды высказался прямо, чего прочие Дугласы не делали, сохраняя видимость почтения к королевской власти. Два года назад, когда у моста Линлитгоу стояли Леннокс и Аргайл, а короля от них обороняли Ангус и Арран, завидев волнение надежды в чертах Джеймса Стюарта, Питтендрейк, остававшийся при нем, мягко, с легкой улыбочкой молвил:

– Ваше величество напрасно беспокоится. Ежели наши враги станут брать верх, мы, конечно, выпустим вас из рук… вероятней всего, разрубленным по кускам.

То были не слова, а липкое прикосновение савана к телу.

Короля передернуло от одного воспоминания.

– Что угодно Вашему величеству? – тут же отозвался Питтендрейк.

– Вина… я, знаете ли, продрог. Псари, Джордж. Сам не свой буду, если охота сорвется. И егерям достанется плетей, истинный крест, если не повстречаю ни одного оленя. Как по-вашему, завалю, Джордж?

Говоря это, он смотрел прямо на Питтендрейка.

– Как Бог даст, Ваше величество, – отозвался тот. – Егеря в лесу, как велено, но это уж милость Божья, кто встретится вам на пути.

Противоречит и здесь, и в мелочи, где уместней было бы подобострастно склониться! Что ему стоило? Джеймс ощущал ненависть, как комок в горле, мешающий дышать:

– Я знаю, кто встретится. Бог нынче со мною.

– Аминь! – согласился сэр Джордж.

– Что ваш доблестный брат, мой регент? Обещает вернуться завтра?

– Завтра к вечеру, Ваше величество, если дело повернется благоприятно. Уже заскучали?

– Не особенно. Опять же – охота… – Джеймс протянул руку за бокалом. – Охота будет добрая, Джордж, это меня развлечет. Двоих… хотите пари? – и едко взглянул на Паркхеда, вошедшего в зал. – Нет, охота будет стоить все три головы, Джордж.

Мальчишка-паж принес вино, от кувшина пряно пахло корицей, гвоздикой, кардамоном, поясной кошель Джеймса вот уж две недели жжет зелье, отобранное у Брихина, и как жаль, что оно – не отрава! Хотя губить душу ради Дугласов король бы не стал. Сдохнут, конечно, но пусть сдохнут по суду, обвиненные и проклятые не им одним, но пэрами королевства.

– Выпейте со мной, Джордж.

– Великая честь, мой государь, – и пригубил, скотина.

Пригубил!

У Джорджа Дугласа Питтендрейка только одна существенная слабость, к хорошему вину, и хорошим вином снабжает он короля, и вот теперь оно ему впрок не пойдет. Джеймс до крови закусил губу, чтоб не рассмеяться. Теперь он был уверен, что Бог и впрямь сегодня на его стороне, и фортуна сама собой идет в руки. Только не выдать себя – ни Джорджу, ни тупой скотине Паркхеду. Килспинди остался в Эдинбурге, Ангус отбыл в Нагорье, Питтендрейка поутру ждет тяжелое похмелье, а Паркхед…

В руки Джейми Дугласа Паркхеда паж передал письмецо, исполненное легким женским почерком, прочтя которое командир стражи короля сделался одновременно и весел, и беспокоен. Краем уха Джеймс услыхал, как Паркхед торговался с Питтендрейком, и за ужин они уселись в сваре, крайне недовольный Питтендрейк и балагурящий Джейми, который вдруг стал мил и любезен с окружающими – в своем роде, то есть, рассыпая кругом скабрезные шутки с намеками на личные достоинства присутствующих за столом мужчин. По окончанию трапезы Паркхед все-таки откланялся, отговорившись спешными делами в Сент-Эндрюсе, ради которых необходимо выехать нынче в ночь.

– Вернешься – поговорим, – хмуро напутствовал его Питтендрейк.

– Да хоть всю следующую ночь напролет, Джордж, – хохотнул тот, – а эту я ни на что не променяю.

Хлопнула дверь, порыв ветра поколебал свечные язычки в шандале.

За столом остались двое.

– Полноте, – молвил король, – Джордж, неужели есть повод для беспокойства? Кому мы тут с вами нужны, даже в отсутствие Паркхеда? Да и Ангус завтра вернется…

Он сам, Джеймс Стюарт, пробовал на вкус эти слова, примеряя свободу, как новое платье. Ангус вернется завтра, но уже не застанет здесь своего пленника, своего короля. В первом этаже понемногу замирала возня слуг и стражи, старый флигель дворца, мышиное гнездо, состоящее сплошь из нор, дыр, тайных комнат, готовился к ночи.

– Допейте, – велел король. – И отправимся спать, вы и я. День был долгий, а завтра еще и хлопоты… перед охотой. Всем надобно отдохнуть. И я тоже выпью.

Больше всего король хотел бы, чтоб выпитое не ударило в голову ему самому, но важней то, что Питтендрейк поверил в его искренность. Отличнейший кларет, последняя бочка для особых случаев, как король и велел пажу, Джордж Дуглас Питтендрейк не посмеет отказать – ни воле сюзерена, ни собственному чревоугодию.

Всё, допил.

– Доброй ночи, Джордж. Доброй ночи.

62

Флигель, где была устроена спальня короля, уже окутали сумерки. Почти половину стражи Паркхед беспечно увел с собой, окна покоев выходят не на двор, а в сад. Другого такого случая не выпадет во всю жизнь, если теперь побоишься воспользоваться. Джеймс Стюарт ушел к себе, спокойно разоблачился и улегся, но, едва лишь затихло всё и вся, сел на постели, чутко прислушиваясь… пнул спящего у кровати пажа и сдернул с постели простынь, затем приказал оборвать балдахин и распороть на полосы.

– Вяжи! – велел он мальчишке, указывая на кучу тряпья, и выглянул в окно.

Тьма июньской ночи обняла его, пахнула в лицо влажной землей и листвой, зазвенела криками ночных птиц. У короля на несколько мгновений даже голова закружилась – так остро было его желание свободы. Полной, безраздельной, неподотчетной никому. И, взяв с собой йомена для охраны и пажа для поднятия духа, Его величество Джеймс V нырнул в окно.

В рассуждении все выглядело прекрасно, а вот в действии – не тут-то было. В миле к югу от Фолкленда – несколько растяжимое понятие, особенно для короля, которому никогда не приходилось самолично отыскивать путь через болота и буреломы. Он проплутал в лесу почти час, сбившись с дороги, по росе промок и очень замерз. Чем дольше король находился в состоянии побега, тем меньше ему нравилась эта затея. Он пал духом настолько, что почти готов был вернуться, он был зол и раздражен на Патрика, который, как ему казалось, очень скверно все обустроил, и даже подозревал его в сговоре с Дугласами, он сомневался в письме матери, пытаясь догадаться, кто именно те друзья, которым нужно довериться…

Кобыла короля учуяла Белую лошадь раньше, чем всадники увидели Хепбернов под покровом леса, она призывно заржала, и ей радостно отозвались жеребцы приграничников.

– Эй, кто вы? – заорал перепуганный количеством конников грум короля. – Что вы за люди?

– Слуги короля, – отозвался из темени знакомый голос. – И вовсе незачем так шуметь, любезнейший.

Хепберн подъехал ближе:

– Возможно, Ваше величество желает теплый плащ – ночь выдалась сырой.

Джеймс с благодарностью завернулся в сухое.

– Куда прикажет Ваше величество? – церемонно осведомился Патрик.

– В Стерлинг! – отвечал Джеймс.

Это был его город, его битва, и он был намерен взять верх.

– Я так и думал, – согласился Белокурый. – Тогда вперед, дражайший кузен!

– К рассвету успеем?

– Конечно. Смена лошадей заготовлена. И с нами идут полторы сотни моих – на случай погони.

По правде говоря, это были полторы сотни Ролландстона, но, так или иначе, фамилия Хепберн. Капитан конных, Рыжий Роб, казалось, находил путь в ночи по чутью, как ищейка, предводительствуя отрядом.

– Как все прошло? – спросил Хепберн через четверть часа, когда Фолкленд остался позади, а вокруг них, как птичья стая, в грохоте копыт и дорожной пыли клубились рейдеры.

– О, прекрасно! Я весь вчерашний день твердил, что поеду на охоту, смотрел на небо и вздыхал – дай, Боже, доброй погоды, радовался, что вечер ясный, велел груму готовить коней, собак и чистить оружие, мечтал за ужином, как завалю пару оленей, просил Питтендрейка выпить со мной за успех моего предприятия…

– Ваше величество – превосходный стратег. А что Дугласы?

– Ангус еще третьего дня умчался на север, вменять очередным несчастным свое понимание верховной власти, Джордж надрался за успех моей охоты так, что захрапел прежде, чем я ушел в спальню. А Паркхед завилял хвостом и поскакал в Сент-Эндрюс, улаживать «важные дела», но даже и не скрывал, что у него там просто очередная интрижка…

– Знаю. Это я его туда отправил, – сознался Патрик с ехидцей.

– То есть, дама его вовсе не ждет?

– Зато его там ждут заимодавцы… А дама… Какая дама откажется от такого мужчины, как Паркхед, даже если он явился не вовремя? Да и мой тезка-родственник, Повелитель шлюх, продлит ему приятный прием – Ангус нескоро его дозовется.

– Морэя в самом деле так зовут?

– А как еще называть человека, который исповедает через постель?

– О! – изумился король. – Ты открываешь мне новые знания о моих прелатах!

– А то Ваше величество не догадывались… – хмыкнул Патрик.

Они провели в скачке всю ночь и ближе к рассвету, уже на подменных лошадях, ворвались в предместья Стерлинга. Джеймса от усталости мотало в седле, но он не осмеливался жаловаться, и даже его несгибаемый кузен, хоть и держался невозмутимо, но вид имел осунувшийся, и синие глаза запали от недосыпа.

– У меня вся задница в кровавых мозолях, – процедил наконец король. – И кто будет ставить мне припарки, Хепберн, чтобы я мог хоть кое-как взгромоздиться на трон отцов? Уж не ты ли?

– Ни в коем случае, – отвечал, не смутясь, Белокурый. – Возможно, Ваше величество предпочтет кого-либо из Дугласов на эту службу?

Король вообразил своего бывшего отчима, грозного Арчибальда, и фыркнул. Затем своего тюремщика Питтендрейка – и захохотал. Так, под взрывы юношеского хохота, копыта прогрохотали через сонный городок, затем на скалу, далее в замок, а после король велел вызвать к себе капитана крепости, лорда-провоста Стерлинга, разбудить королеву-мать и лорда Мэтвена, закрыть ворота города и бить в набат.

– Вот и второй акт нашего представления, – определил епископ Брихин, когда племянник, чуть живой, повалился на его кровать прямо в дорожном платье и уснул, едва приняв горизонтальное положение. – Птичка покинула клетку. Уилл, сними сапоги с его милости, пока он не засвинячил мне всю постель!

63

Шотландия, Стерлинг, июнь 1528

Но отоспаться графу не удалось – вестник Его величества безжалостно извлек Белокурого из мира грез и доставил в цитадель Стерлинга. В древнем дворце царило оживление, несмотря на дорассветный ранний час. Замок готовился к осаде, к войне, к противостоянию. Пока Арчибальд Дуглас еще пребывает в неведении относительно произошедших перемен, следовало как можно уместней использовать оставшееся время.

Король, горячо споривший с матерью, повернулся к вошедшему. Освобождение преобразило Джеймса Стюарта – он был нервно-весел, подвижен, даже взвинчен, пожалуй. Глаза его сияли, король был почти красив. Куда только подевался вялый мальчишка, не знавший, чем себя занять – Джеймс, кажется, и повзрослел тоже. Кивком приветствовав кузена, допустил к руке, поднял на ноги и тут же спросил:

– У тебя сколько своих в городе? Полторы сотни? Да дядюшка твой пускай сколько-нибудь добавит… – Джеймс уже не глядел на Патрика, было видно, что он напряженно размышляет. – Сколько тебе еще надо? Мадам, – он повернулся к матери, – сколько людей мы можем предоставить Босуэллу?

– Не больше сотни, сын мой…

– Не так уж плохо, – Патрик еще не вполне понимал, к чему клонит коронованный кузен, но Джеймс развеял его недоумение. – Отдаю сотню под твое командование. Отправляйся в Эдинбург с моим герольдом, объявишь на Маркет-Кросс весть об опале Дугласов. Тех же, что есть в городе – выкинуть за его пределы к чертовой матери… гнать до моря, утопить в Ферт-о-Форт! Я не взойду на скалу, покуда там воняет Арчибальдом! И печать. Привези мне большую печать, она осталась у провоста Килспинди.

Патрик был еще не настолько придворным, чтоб спросонья не сказать правды:

– Но у вас же, сир, тьма военачальников постарше моего…

Джеймс Стюарт прищурился, и взгляд его, острый, словно лезвие мизерикорда, полоснул кузена по лицу.

– Я… что-то не понял, Хепберн, – произнес он подчеркнуто спокойно. – Ты отказываешься?

Этого было достаточно, чтобы Дивный граф пришел в себя.

– Ни в коей мере, сир, – отвечал он. – Просто мне думалось, что более опытный человек для такого поручения пригодней, однако, ежели то ваша воля, почту за честь.

– Другое дело, – без улыбки отвечал король.

Вот изменился же за сутки, небо и земля, думал про себя Хепберн тем временем, потом еще, не дай Бог, поплакать придется – взгромоздили на свою голову… что ему особенно нравилось, так это перспектива уличных боев с фамилией Дуглас при полном его, Патрика, отсутствии опыта в этом направлении. Боязни увечья и смерти у него не было, а вот боязнь попасть впросак… только не перед кинсменами Ангуса!

– Поднимешь город, скинешь провоста, объявишь, выметешь лишнее – и назад! Жду тебя здесь! – наказал король. – С Богом!

Белокурый вновь опустился на колено, целуя руку Джеймса Стюарта.

– Я знала, мой дивный граф, что вы не случайный человек в судьбе Его величества! – и королева Маргарита благосклонно улыбнулась.

Хорошо, что в этот момент она не видела выражения глаз Дивного графа.

Брихин писал – перо мелькало, словно одержимое. Даже не заглядывая ему через плечо, Белокурый знал – красивый, тщательно прорисованный полуунциальный почерк. Удивительно, как железному Джону, при всей его разносторонней натуре, удавалось в таком порядке содержать свои бумаги. Епископ даже и глаз не поднял от страницы на племянника.

– Знаю, – сказал он, прежде чем граф успел открыть рот и поделиться новостью. – Это была идея английской сучки, его мамаши, очень ей мило вообразилась картина, как ты в развевающемся плаще да на белом жеребце вещаешь счастливые перемены ликующему населению Эдинбурга… сто крупных чертей ей в задницу. Я еду с тобой.

В этот момент Патрик ощутил к железному Джону такие горячие родственные чувства, как мало к кому за всю свою жизнь.

– Хотя это может оказаться не так уж сложно, как видится на первый взгляд, – продолжал Брихин, не отрываясь от письма – ставил завитушки, посыпал песком, стряхивал, капал под печатку расплавленный красный воск. – Я бы и не совался, это целиком и полностью твой праздник, но, если память мне не изменяет, ты ни разу не был в бою – не считать же за схватку обмен любезностями с Морэем…

Епископ лукавил. Со всей леденящей душу неизбежностью ощущая приближение праведной жизни в Брихине, железный Джон готов был уцепиться за любой повод напоследок помахать мечом. В этом плане, поручение, выданное королем его племяннику, пришлось весьма кстати.

Брихин знал не только новость, но и подробности.

– Сколько конных он тебе дал? – продолжал, внимательно перечитывая текст. И весело взглянул на племянника. – Сотню? Такой молодой король и уже такой жадный… а родичей и сторонников Ангуса в городе может быть от трех до пяти, что само по себе очень воодушевляет. Так что нам понадобится подмога. Пожалуй, пошевелю-ка я братьев, твоего отчима Максвелла и… Финнарта.

– Кого⁈ – изумился Патрик.

В его голове Арранский бастард остался запечатленным исключительно беспочвенными угрозами, Брихин не посвящал его в подробности произошедшего перед охотой на кабана.

– Я перед ним в долгу… за твою жизнь, – пояснил епископ. – Чем раньше Финнарт поддержит короля, тем больше шансов, что тот позволит убийству Леннокса остаться безнаказанным. Гамильтоны составят нам отличную пару в схватке против Дугласов – не верю, что Финнарт не захочет поквитаться за «Чистку мостовой» двадцатого года, когда Дугласы вырезали семьдесят человек их рода… Голуби уже улетели, ты поспишь хотя бы час, и отправимся следом.

Только тут, от этих его последних слов, Патрик почувствовал, как накатывает усталость и отпускает нервная горячка погони, которая владела им всю дорогу от Фолкленда до Стерлинга, спать опять захотелось немилосердно:

– Дядя…

Брихин протестующе воздел руку – сильную жилистую руку воина и монаха:

– И не благодари меня!

Серые глаза откровенно смеялись.

Граф улыбнулся в ответ, потянулся всем телом и лег, где пришлось – на постель епископа.

– Уилл! – заорал железный Джон обреченно. – Сними сапоги с его милости, чтоб вас всех!