Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
26
– Он вообще спит когда-нибудь? – спросил как-то о дяде у Патрика Рональд Хей.
– Ну… не знаю. Не проверял.
Сам Брихин в те часы, когда не был занят с племянником, молился, читал, писал, принимал горожан по делам приората, а также поддерживал обширную переписку с родственниками.
– Клопов подсобрать, что ли, – мечтательно предложил милорд Хаулетт, – проверить…
Хаулетт Хей не был замечен в открытом противостоянии епископу, ибо хотел дожить в замке столько, сколько ему еще повезет учиться в колледже, однако и особой симпатии к молодому Джону не испытывал. То же самое можно было сказать и о Брихине, который, как с равным, разговаривал только с Хантли, а что до Хея, так обычно смотрел сквозь него. Разве что одарил пару раз одобрительным словом его греческий – всегда греческий! Трое молодых людей при встречах проводили вечера куда приличней, чем во времена оны. Крик неясыти более не пугал по ночам почтенных горожан Сент-Эндрюса. Вот и теперь Хантли и Босуэлл играли в кости на низком столике, установленном возле камина, а Хей, прислонясь к стене, наблюдал за ними. Сидели бы и на полу, так свободней, как игрывали, бывало, раньше, не теперь, под надзором железного Джона. Игра обычно длилась недолго – не более, чем на десять крон, предел, строго установленный для Хепберна дядей. Хей не играл никогда, не имея ни гроша за душой, разве мог поставить в залог обед или ужин, но Гордона залоги подобного рода интересовали мало, а Хепберн не унижался лишать милорда Хаулетта кормежки. Азартной игры в целом Брихин не порицал, но и не поощрял, хотя, конечно, она была куда как безобидней, чем разбойные выходки прежних дней.Вот и сейчас, прохаживаясь по холлу в раздумьях, железный Джон на миг задержался возле этих троих.
– Охота вам, граф, – обронил Брихин в сторону Хантли, мимоходом ткнув кулаком племянника между лопаток, чтоб держал спину, – тратить время жизни на пустые забавы… собственноручного письма вашей милости без помощи секретаря не разобрать, а когда вы, к примеру, последний раз брали в руки книгу?
– Не столь уж пустые, милорд епископ, – бойко отвечал Джорджи, встряхивая стаканчик. – Что до чтения и письма, так на то есть именно секретари… и клерки! А суетные забавы эти – самое что ни на есть пристойное занятие при дворе Его величества, куда я рано или поздно вернусь… скорей, рано, судя по известиям от графа Ангуса. Письмо и чтение! – Джорджи фыркнул. – Да разве отрада они настоящему мужчине!
– Вот как? Какие же развлечения годятся настоящему мужчине, граф Хантли, помимо высокомудрого перекладывания карт и увлекательного метания костей?
– Клеймор, седло и…
Стаканчик с грохотом опустился на столешницу, кости выкатились, а Хей пересчитал очки прежде, чем Гордон успел взором окинуть розыгрыш.
– И бабы! – весьма авторитетно заключил Джорджи. И тотчас жгучая зависть к противнику показалась в его лице. – Ну, и везучий же ты!
Патрик хмыкнул, крона перекочевала в его кошель.
Когда голос сломается, младший из птенцов заговорит баритоном. В глазах Брихина танцевали искорки, он стоял, возвышаясь над юнцами, заложив руки за спину, подобный изящному изваянию на фасаде собора.
– Вот дана тебе жизнь от Господа, и что ты желаешь сделать с нею? – сказал негромко, вполголоса.
Епископ определенно думал о своем, но Джордж решил, что вопрос обращен к нему лично:
– Ну… – Гордон склонил кудрявую голову к плечу, размышляя. – Ну, положим, я бы хотел изрядно приподняться при дворе. И чтобы король любил меня, как в прежние времена. И чтобы сам себе голова – никаких опекунов. А еще чтобы постных дней выдавалось числом поменее… ибо от пуза пожрать охота не только по престольным праздникам.
Джон Хепберн, отводя взор от горца, улыбнулся той из своих улыбок, по которой никогда не скажешь, что же он думает. Племянник рос, как на волшебном зелье, этой зимой, новый дублет уже короток в рукавах, и это видно сейчас, когда он тянется бросить кости, и в движениях – резвость и непосредственность щенка гончей, жеребенка до полугода. Брихин вспомнил, как жестоко каралась его собственная непосредственность в том же возрасте в прежние времена и чуть поморщился. Теперь он отпускал вожжи порой именно поэтому – назло бывшим воспитателям, хотя ничего уже не исправить и не вернуть.
– А вы, – спросил он, – граф Босуэлл? Чего желаете в жизни?
– Чтобы меня любили, – отвечал Патрик Хепберн без заминки, поднимая на дядю яркие синие глаза.
Давно не стриженная светлая грива просилась под руку цирюльника, умыт теперь начисто и причесан каждое утро, но каждый вечер прядь на лбу выбивается, виснет своевольно над левой бровью – как излом в характере, как линия в судьбе. Епископ смотрел на него долго, но отвечал кратко:
– Господь любит всех.
– О да… само собой, ваше преподобие. Но я хочу любви не от Господа… не только от Него одного.
– А вы имеете основания ожидать любви от кого-то еще? Что ж… возможно, у вас и получится. Сильных мира сего толпа любит обычно за их изъян… и он есть у вас.
– Какой же?
Право, Патрик ожидал любого ответа, но услыхал совсем неожиданное:
– Ваша красота и есть ваш изъян… ваш порок. Несите его с гордостью. С достоинством.
И отвечал дяде прежде, чем озаботился прикусить язык:
– Иногда мне кажется, что вы меня ненавидите.
– Вам кажется. Не имею привычки столь впустую расходовать свою жизнь – на ненависть.
Их скрещенные взгляды разорвал внезапный вопрос – ибо Рональд Хей в присутствии епископа обычно держался в тени:
– А обо мне вы что-нибудь скажете, ваше преподобие?
Неудачный момент, чтобы встревать между Хепбернами.
– О вас? О вас, милорд Хаулетт, хотелось бы умолчать. Тем более, что тонзура скрывает всё, также и то, что вы знаете о себе сами. Ваша жизнь уже истрачена – на годы вперед, до смерти самой, если случится принять постриг – как о вас говорят.
Хей побледнел и отступил к стене.
Джон Брихин проводил его взглядом, казалось, он чуть смягчился:
– Можете брать уроки у герра Хаальса, если пожелаете, Рональд. Имею основания полагать, они вам понадобятся.
Слышно было, как потрескивает в камине поленце, Джорджи забыл кинуть кости, Патрик ошибся с очередностью хода.
– Чревоугодие, сладострастие и жестокость, – Джон Брихин, прежде, чем отправиться к себе в башню еще раз окинул взором троицу, обернувшись в высоких створчатых дверях, распахнувшихся перед ним. – Отрадно… в грядущем мне будет, о ком помолиться, лорды.
27
К весне он ослабил хватку – или наведя порядки свои и в малом, или произошла неуловимая перемена в отношении, мгновения которой и причины Патрик Хепберн уловить не успел. Но младший дядя убавил яда в голосе, столь ощутимого по первости, стал несколько более живым. К весне новые звуки, запахи, виды заполонили Сент-Эндрюс – цитадель на обрыве ожила и встряхнулась от сна, вскоре старые деревья в глубине двора, вдоль галереи под часовней, покроются молодой листвой. К весне обманчиво подобревший дядя придумал новую каверзу. Как-то утром он вломился в покои племянника сразу после того, как тот вернулся с прогона на Раннем Снеге – и млел в бадье, отмокая от пота конского и собственного, отдыхая в теплой воде, МакГиллан растирал ему плечи… мощная широкая кость всей породы Хепбернов, не доставшаяся Джону Брихину вовсе. Эту картину епископ обозрел со своеобычной иронией, привычно проверил наличие частого гребня и золы розмарина на столике у постели и молвил:
– Бадья для хворых детей и беременных женщин, мужчина моется холодной водой – и проточной.
На другое утро – весеннее, но неласковое – Патрик Хепберн, ошеломленный открывшейся ему перспективой и тем, что она ранее не приходила в голову, уже спускался через северную калитку замка туда, под обрыв, на обнаженные отливом песчаные отмели. Плавать! Лезть в это море, полное селки и русалок, которые, как известно, бодро охотятся за каждой христианской душой в их владениях! Морщась, ежась, он разоблачился до рубахи, раздумывая, где бы оставить для оберега холодное железо…
– Так будет противнее, – предостерег его дядя, – когда к телу липнет мокрая тряпка, холод на воздухе увеличивается вдвойне. В мои планы не входит уморить вас лихорадкой… нагишом!
Вход в набежавшую волну по колено был словно ожог – ледяной, но оттого не менее жгучий, и вот замедлил, собираясь с духом.
– Если бы вас, граф, учили плавать, как меня… – Брихин коротко, неприятно рассмеялся. – Ну же, это не страшней нашего кузена, право слово.
– А если я утону?
– Если вы утонете, придется мне вас отпеть и похоронить с надлежащими почестями. МакГиллан, ты умеешь плавать?
– Приходилось, ваше преподобие.
– Ну, так лезь в воду, лови нашего графа, коли пойдет ко дну.
Соленая тьма охватила торс, плечи, за ноги потянула вглубь, холодом обожгла кожу головы, а после он оттолкнулся от дна, выскользнул на поверхность, задыхаясь, увидел небо. Но повторил назавтра, еще силком, потом втянулся, а после и полюбил, с весны до лета, почти до середины осени спускаясь к песчаным отмелям ежедневно, хотя и право на бадью с горячей водой сохранил себе тоже, впрочем, епископ и не настаивал на отмене. Джон Хепберн вообще понимал границы дозволенного в том, чтоб дожать без перегиба, без слома. А еще он влезал в душу почище змея-искусителя, он сам и был тот змей. Они тогда говорили больше, чем во всю оставшуюся жизнь – и потому что не было у графа другого собеседника, и потому, что ранее не было собеседника такого.
– Лэрда могут бояться, и лэрда могут любить. Любовь приятнее, но страх куда надежнее, – поучал дядюшка. – Ты, судя по твоему характеру, выберешь любовь, но и страхом пренебрегать не следует. Ибо в нашем краю всегда может найтись сосед, который для виллана пострашнее, чем ты…
Нечто подобное после, в зрелом возрасте, Патрик прочитал у одного флорентийца, но в глубине души все равно осело воспоминание, что эти максимы изобрел железный Джон Хепберн.
– И вот что еще… грозиться бессмысленно. Люди в наших холмах на угрозы неподатливы. Врагов надо уничтожать. Если колеблешься между казнью и камерой в замковой тюрьме, убей. Даже возможный выкуп не всегда оставляет основание для помилования…
Он говорил это между делом, среди занятий по теологии или латыни, в перерывах на отдых в мечевом бою – Патрик еще иногда дрался с Хеем, но постоянными его партнерами стали Брихин и герр Хаальс – пока МакГиллан натирал ушибы графа мазью от синяков, промокал разбитую губу или бровь. Патрику порой прилетало от дяди и кулаком в лицо – в то самое лицо, на которое уже начали заглядываться девчонки – но не было запрета вернуть то же самое и Брихину, хотя Патрик, сколько не пытался, так и не смог достать до епископской физиономии.
– Оскорблять нельзя. Так уж мы, приграничные, устроены, что унижения помнятся в поколениях, порождая «кровную связь» – и за твое мимолетное слово зарежут твоего потомка лет пятьдесят спустя. Поэтому следи за языком. Нет, оскорблять нельзя. За оскорбление обиженный будет стремиться отомстить любой ценой, даже если сейчас он в грязи, а ты на коне. Не может отомстить только мертвец. А мертвец, как известно, на вороту не виснет… если думаешь – унизить или убить? – убей.
Убей – первое и последнее заветное слово Хепбернов, и оно всегда незримо витало меж дядей и племянником в разговорах.
– То, чего не понимаешь или не знаешь – спрашивай, расскажу. Если стыдно спросить – спроси все равно, лучше знать наверняка, чем стыдиться и догадываться. И уж поверь, после того, что я слыхал на исповеди в Хермитейдже – когда тамошний капеллан захворал, прежде чем отдать Богу душу, и ко мне приходили ребята нашего Болтона – меня мало чем можно уже смутить, и вряд ли ты придумаешь какой-нибудь действительно стыдный вопрос. И – да, кстати, у меня есть право исповедать, так, на всякий случай… вдруг чем пожелаете поделиться, ваша милость.
– Ээээ… ваше преподобие… – Патрик не знал, куда девать глаза. Не исповедаться ли Брихину в самом деле в том, как нестерпимо порой хочется его придушить?
Левая бровь епископа поползла вверх, он смотрел прямо в лицо племяннику, забавляясь его смущением:
– А ты еще не научился врать на исповеди? Очень полезный навык, рекомендую. Но не тренируй его, пожалуйста, со мной – больше времени потеряешь… не бойтесь, граф, я догадываюсь, что есть вещи, о которых вы не желали бы ставить меня в известность. Можете сохранить своего исповедника либо ходить к исповеди после воскресной службы в соборе – так или иначе, всерьез или напоказ, но приор должен подавать всем пример благочестия.
И приор Сент-Эндрюса, присутствуя на мессе, на самом деле про себя горячо молился на гэльском своей покойной кормилицы – теми самыми, первыми словами, запавшими на заре юности в душу и в память.
28
Прошло с полгода после того, как в замок Сент-Эндрюс вселился молодой Джон. За эти полгода Патрик Хепберн вымахал почти до взрослых статей, и ростом был уже выше дяди. За эти же полгода он успел оценить железного Джона, ощущая его каждодневную поддержку вовсе не по семейному теплу отношений, а именно как в нужный час подставленное плечо. Теперь они отдыхали на траве под яблонями после утреннего боя. Патрик растирал ушибленную лодыжку – неудачно подвернул ногу при падении.
– Мне будет не хватать этого времени, – неожиданно сказал Брихин. – Давайте-ка сюда ваше сиятельное копытце, граф…
Ловкие, сильные пальцы епископа разминали растянутую мышцу, и порой Патрику хотелось скулить от боли, но он воздерживался, опасаясь дядиной насмешки. В опытных руках Брихина первая боль ушла, уступив место теплу. Ну да, их же учат целительству в монастыре, подумал Патрик… и ошибся, потому как-то был исключительно приграничный опыт Джона Хепберна.
– Да, мне будет не хватать всего этого, и наших утренних схваток, в том числе, – повторил Джон. – Вряд ли кто из прихожан в Брихине составит мне компанию на помахать мечом, еще отяжелею и расплывусь, боже упаси… К слову сказать, я вами доволен, граф. Последнее ваше упражнение в греческом вполне приемлемо.
Это была высшая похвала в устах епископа. Брихин приохотил племянника еще и к греческому, кроме латыни, и самое злое его, любимое упражнение состояло в том, чтобы задать к переводу отрывок с шотландского на латынь, а латыни – на греческий, с греческого – на английский, а затем сравнить первый и четвертый вариант…
– И никаких диких выходок… – продолжал Джон, разминая ногу племянника. – Или о новых из них я просто пока не осведомлен? Уж не знаю, ради меня вы стараетесь или ради моего палача, но результат мне нравится.
– Ради себя, – буркнул Патрик. Они с Роном только чудом не напустили в спальню епископа помойных крыс – к сожалению, не поймали в нужном количестве, но Брихину знать об этом не обязательно. – Вы правы, ваше преподобие, мне было скучно… ну, и деретесь вы превосходно, дядя, лучше даже, чем этот ваш немец. Жить определенно стало интереснее.
– Только не вздумай привязаться ко мне, парень, – усмехнулся Джон Хепберн, – обучение и подчинение идет легче, когда ненавидишь наставника.
Патрик широко улыбнулся:
– А как же родственные чувства, дядя? – спросил он с ехидством.
– Ну, кому когда они мешали ненавидеть по-настоящему… у меня, к примеру, нет к вам родственных чувств, хотя как наследник рода вы мне симпатичны. Всё, довольно… но если пожалеть ногу сегодня, завтра болеть будет куда сильней. Так что не сидите весь день на заднице, граф, шевелитесь, авось и пронесет от завтрашней хромоты.
Железный Джон с наслаждением растянулся на траве, и племянник последовал его примеру.
– Чертовски хочется в седло, и на пару месяцев в холмы, – сказал епископ сам себе, словно юноши и не было рядом. – А еще бы лучше – забрать у Ролландстона полторы сотни и выйти ночью за Чевиоты…
– Зачем вы пошли в священники, дядя?
Этот вопрос вызревал у Патрика долго – все время их знакомства, и после того, как он постоял с мечом против Брихина, и после того, как он наблюдал противоборство Джона с Морэем, и сразу после того, как впервые внимательно поглядел в глаза старшему родичу – красивые серые глаза убийцы, налетчика, стратега, политика, ценителя женщин, жизнелюба…
Брихин покосился на него, но воздержался от резкости:
– Поприще как поприще, не хуже другого… при определенных допущениях. А потом… кто меня спрашивал? Я – младший сын в семье, младшими обычно размениваются без стыда и совести.
– Вам этого не хотелось, – Патрик констатировал очевидное.
Железный Джон, заложив руки за голову, смотрел в небо сквозь ажурную пелену яблонных ветвей и думал определенно о чем-то своем. По лицу его бежали тени от трепещущих листьев, на скуле выделялся длинный белый шрам. Патрик, глядя на него, вдруг сам ощутил, как распарывает кожу латная рукавица… Брихин запустил руку в волосы – рыжеватые, стюартовские, бегло коснулся пальцами выбритой тонзуры… а потом вдруг заговорил:
– Адам тоже был против, он считал, что надо отрезать мне хоть малый кусок земли, а не отдавать меня церкви, но кто тогда слушал Адама? Пока был жив лорд-адмирал, на его слова обращали мало внимания…
– Почему?
– Ну, как бы тебе объяснить… твой дед был барон старой закалки – из тех, что, отправляясь в Крестовый поход, надевают на жену пояс верности, а лучшим разговором с потомками считают добрый тумак…
– Он в самом деле надел на бабушку пояс верности⁈
– Постой, я же не говорил, что он был на Святой земле. Достоверно не знаю, но, думаю, уезжая послом в Англию и во Францию, он обходился обычными соглядатаями из числа бинстонских и ваутонских кузенов, потому-то мать до сих пор недолюбливает всю эту породу… подозрительного просто прирезали бы, а графиню заперли бы под замок до конца дней, и доказывай потом, что ничего не было. Ну вот, а Адам уродился таким добродушным гигантом – даром, что видом натуральный черный Босуэлл – у которого для каждого находилось приветливое слово, но не безобидным, нет, совсем нет… Мать воспитала его на рыцарских романах – ну, там защищать слабых, больных, убогих, вот он и применял это всё на деле, то есть, со мной. Болтон с Ролландстоном – они одинаковые, как две горошины из стручка, и держались все время вместе, ну, а мне, понятное дело, доставалось. Лорд-адмирал всю жизнь считал меня ни на что ни годным, кроме священства. Адам был против, но граф обозвал его сопляком, и все равно поступил, как хотел – он не намеревался из-за меня дробить наследство. Так что меня отправили в монастырь принять послушание. А монастырская жизнь, как ты, возможно, успел догадаться – последнее, что пришлось бы мне по душе. Когда граф Патрик умер – от удара в приступе гнева, фамильная смерть для Хепбернов, имей в виду – не скажу, чтоб я был в большой печали. Это позволило мне вернуться в Хейлс, а там и Ангус подсуетился – сестра выпросила, и выбил для меня Брихинскую епархию. На самом деле, спасибо ему за это, кусок-то знатный. Осенью меня рукоположат де факто и тогда…
– Вы уедете?
– О, и не надейся, – усмехнулся Джон Брихин. – Но на место своей дальнейшей ссылки съездить мне все-таки придется… у вас, племянник, будет неделя-другая вольницы, но ежели вы используете ее во вред себе и окружающим…
– … то ваш палач умеет не оставлять следов, – закончил Патрик тоже с усмешкой, – я помню, дядя.
Джон улыбнулся, но ничего не сказал. Встал с лежбища, поднял с земли свой бастард, прошелся рукавом дублета по безупречному клинку и завершил тему:
– Больше скажу, будь жив твой дед, Адаму никогда не позволили бы жениться на Агнесс Стюарт.
– Это почему?
– Потому что графы Босуэллы женятся для целей фамилии, для детей, во имя прекращения кровной вражды… они не женятся по любви, особенно в тех случаях, когда в их невесту влюблен еще и сам король.
А про «допущения» Джона Хепберна Патрику выпало узнать в самое ближайшее время.
29
За годы детства Патрик облазил весь замок Сент-Эндрюс до самой последней мышиной норы и знал его вдоль и поперек. Знал он, к примеру, и то, что в покоях Воротной башни, выбранных для себя Брихином, не два входа, как полагал епископ, а три – третий секретный, и им, заброшенным, давно уже никто не пользовался. Кроме Патрика, которому доставляло ни с чем несравнимое удовольствие слоняться по замку незамеченным, ощущая себя, в некотором роде, духом места. Сюда вот, в этот узкий винтовой ход, заканчивающийся дверью со смотровым оконцем, он не лазал лет эдак с семи, и пришел проверить, пройдет ли тут теперь, и вовсе не подозревал, что оконце сейчас выходит непосредственно в спальню Брихина. Потому-то в него и заглянул.
Обнаженная дама стояла на четвереньках торцом к дяде Джону, и милорд епископ трудился изо всех сил. Патрик, ни шорохом не обнаружив своего присутствия, досмотрел до конца всю сцену, оставившую в его картине мира ощущение вопиющей нелепости, и только потом ускользнул незамеченным. Казалось в высшей степени странным, что мужчинам предлагалось, а, главное, нравилось в этом участвовать. Он не был удивлен, ему и раньше случалось подсматривать похожие игры с участием слуг, но в данном случае были особенно любопытные подробности. Которые он немедленно и обсудил с Хеем.
– Ну, – отвечал умудренный в теории Рон, – позы-то разные бывают… но к шлюхам ходить – деньги иметь надо.
Деньги были только у Гордона, поэтому пришлось и его взять в компанию. Несколько дней они смаковали эту идею, но воплотить не успели – Патрика выдал своему отцу молочный брат, Пэдди МакГиллан, под крепчайшее обещание, что «нашему графу ничего за это не будет». Йан тут же донес молодому Джону, и епископ понял, что пора принимать меры. Само по себе стремление Патрика в бордель его не шокировало, но, с точки зрения милорда Джона, негоже было графу Босуэллу получать первый опыт в клоаке.
Дядя ничего не сказал племяннику, но устроил тому такую веселую жизнь, чередуя латынь, греческий, каллиграфию, арифметику, французский, итальянский, фехтование, танцы и верховую езду, что к вечеру Патрик замертво валился от усталости, и сил думать о шалостях у него не оставалось. Но зато дядя требовал и его непременного присутствия на своих приемах с музыкой, которые завершались порой весьма изысканно. Так, после одного из ужинов, вернувшись к себе в покои, Патрик остолбенел, увидев сидящей на его постели ту самую даму, с которой он только что беседовал в зале и которую он однажды застал в любопытной позе с епископом. Госпожа Джоанна была в одной тонкой нательной сорочке, которая выставляла ее еще более соблазнительно, чем если бы дама была голой. Она соскользнула с постели и опустилась перед юным Босуэллом на колени, глаза ее влажно блеснули:
– Вы можете прикасаться ко мне где и как вам будет угодно, господин граф, – сказала она, и мягко прибавила, понимая, что потрясенный этим видением юноша не в силах пошевелиться. – С вашего позволения, я немного помогу вам, ваша милость…
Руки, быстрые и цепкие, как две змеи, обвились вокруг него, и Патрик получил первый в своей жизни очень взрослый поцелуй…
Госпожа Джоанна, собственно, и была шлюхой, но чистой и очень дорогой, и о ее заработке, как и об услугах, оказываемых ею епископу Брихина, в городе мало кто догадывался.
– Как мой племянник? Молодцом? – небрежно спросил Джон Хепберн наутро, оплачивая даме приватное обучение.
– Вы оказали мне великую честь и сделали бесценный подарок, милорд, – отвечала та с легкой улыбкой.
– А, ну и отлично, – заключил епископ-человеколюбец.
Племяннику он вновь ничего не сказал, хотя темные круги у того под глазами явно свидетельствовали о том, что обучение прошло успешно. Эта связь продолжалась у Патрика до самого его отъезда из Сент-Эндрюса, но мысли посетить бордель больше не возникало – госпожа Джоанна была большая искусница. Но однажды, как на грех, на Святой неделе —известно ведь, что молодость в этом деле не соблюдает постов – Патрик воспользовался данным ему правом спросить «о чем угодно», и что угодно, конечно же, касалось познания от древа добра и зла.
Джон Брихин привычно писал, не обратив на вошедшего особого внимания, не без иронии извещая мать об успехах юного графа, пока предмет его описания некоторое время слонялся от стены к столу, не умея подобрать слов.
– Что? – спросил наконец дядя, не поднимая головы. И, почуяв смущение, кивнул, побуждая говорить.
– Поза сзади для мужчины запретна? – спросил Патрик прямо, глядя в окно, под которым на подъездном мосту закипала свара меж стражников.
Железный Джон, отложив перо, с иронией взглянул на племянника:
– Ты спрашиваешь меня как священника или…? Десять дней покаяния и поста – по пенетенциарию Бурхарда из Вормса, если не ошибаюсь – за грех Онана, за прелюбодеяние для неженатого мужчины, и если женатый познал свою жену беременной, в период лунных недомоганий или же по-собачьи, в позе, противной природе… назначено равно для всех.
Изрядное неудовольствие отразилось на лице Патрика, и он нахмурился, а Джон в ответ только улыбнулся. Получалось, что госпожа Джоанна своими шалостями нарочно вгоняла в грех? Да еще и на Святой неделе…
– Почему так, ваше преподобие?
– Потому что Господом назначено мужчине быть сверху, сохраняя тем самым природное превосходство господина, и лежать на жене своей лицом к лицу, и зреть, совокупляясь, лик Божьего творения, а не зад его. Или прочие срамные части тела. Хотя лично я, – прибавил Джон Хепберн, и глаза его блеснули, – нахожу их очень красивыми.
Выражение лица епископа было при том возмутительнейше серьезным.
Патрик глядел на дядюшку в оторопении – хотя пора бы привыкнуть! – но и в восхищении тоже. А Брихин завершил свою мысль:
– Лично я не считаю, что небо упадет на землю, ангелы возрыдают, а баба наденет штаны или возьмет в руки меч только потому, что ты зашел к ней с тыла. Пожалуй, и хватит о личных предпочтениях. Если остались еще вопросы, задавай-ка мне их по-французски, твой наставник из Сент-Леонардса бранил твою французскую речь…
Еще три четверти часа провели они за обсуждением тем, не вполне пристойных для духовного лица, но весьма привлекательных для пылкого юноши.
