Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

75

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, июль 1528

Ему предстояло еще одно прощание – в Босуэлл-Корте он оставлял железного Джона. Джон Хепберн паковал свои книги, бумаги и немногочисленный скарб, собираясь на постоянное жительство в епархию. В кабинете все было перевернуто вверх дном, бастард в ножнах, лежащий поперек Библии – вот подлинный образ натуры младшего дяди, как он есть.

– Как леди-бабушка? – едва войдя, спросил его граф. Не то, чтобы он очень рвался к смертному одру старой графини, но родня есть родня. – Я успею?

– Вполне. Спасибо, абсолютно здорова, – отвечал епископ. – Это я решил, что вы слишком долго болтаетесь у придворной коновязи, ваша милость.

– Ну, я должен был догадаться, – усмехнулся граф. – Видит Бог, вы неподражаемы, дорогой дядя…

– Поедешь на юг, – напутствовал его Брихин, – передашь вот эти письма к леди-матери в Хейлс, а также горячий привет в Хермитейдж драгоценному братцу Болтону, вместе с пожеланием, чтобы он не опух от пьянства прежде, чем мы увидимся вновь. В Крайтоне подхватишь с собой Ролландстона до Лиддесдейла, и я буду за тебя спокоен… насколько, конечно, вообще можно быть за тебя хоть в чем-нибудь спокойным. Приедешь – вели МакГиллану отпустить троих бело-серых с голубятни, а то, пожалуй, братья на радостях забудут послать мне весточку. Ну? Что-то еще хочешь спросить?

– Да, – Патрик кивнул. – Я вот о чем… не рано ли еду?

Странная просьба – не приказ – короля застряла где-то на границе его сознания легким недоумением.

– Рано? – переспросил удивленный Джон. – Ты получил от Стюарта все, что мог: признание всех титулов, должностей и земель отца и деда, чего же тебе еще? Вдобавок ты – лейтенант по Юго-востоку и хранитель Марки… он заплатил нам по совести. Ко двору, мальчик мой, надо наезжать редко и на короткий срок, взяв все, что нужно, и быстро убираясь восвояси. Стюарты не приносят большого счастья Хепбернам, запомни. Оставайся Босуэллом – лэрдом Лиддесдейла, твори там, что пожелаешь, но не суйся под нос королю, даром, что он так молод. Пусть о тебе мало знают и пусть тебя редко видят, ты так прожил до сей поры и не вижу повода это менять. Тайна и безвестность еще никому не повредили.

– И это говорите вы? – расхохотался Патрик. – Вы, который, не моргнув глазом, втравили меня в заговор против Ангуса? Вы ведь просто использовали мое имя, дорогой дядюшка, и меня самого, как тряпичную куклу, в виде приманки для регента?

– Ты сам прекрасно туда втравился, – парировал епископ, слегка раздосадованный тем, что племянник так хорошо его понимает. – Тебе ведь хотелось приключений, разве нет? Так или иначе, мы уже взяли от этого дела все, что могли, и нам пора по домам. Ты – на юг, в родовое гнездо, я, наконец – на север, к себе в Брихин. Иди, простимся, едва ли мы скоро увидимся, племянничек… и не могу не сказать, что я с невыразимым облегчением слагаю с себя тревоги, связанные с твоей опекой!

И оба рассмеялись, затем обнялись. Брихина и Босуэлла всю жизнь связывала самая искренняя симпатия. И – горстка новостей напоследок, чтоб было, чем острому уму епископа развлечься в дороге:

– Кто же канцлер?

– Данбар, конечно!

Кивнул, чуть улыбнулся:

– А Морэй?

– Секретарь Тайного совета.

– Отлично. Кого он еще призвал?

– Епископы Абердина и Ротса, насколько помню, лорды Максвелл и Флеминг, и этот ваш знакомец, Уолтер Скотт…

– Да, слыхал я, что английский посол уже упрекал нашего короля в том, что он прогнал от себя людей сведущих – читай, Ангуса – и заменил их приграничным жульем. Хоумов король ведь купил с потрохами? Да еще горцы: Аргайл, Хантли, леди Сазерленд, мастер Гленкэрн. Сейчас он соберет вокруг себя крупнейших баронов королевства, а потом… – епископ размышлял вслух, как иной музыкант напевает, сочиняя кантату. – А потом он скинет магнатов, опершись на первое сословие, заменив им второе. Умно!

– Не любите вы короля, ваше преподобие.

– Да и я прочих людей-то… не очень. Если еще не заметил. Твари Божьи – одно слово. Властителя же любить и не нужно, его нужно умело использовать, чего тебе и желаю. Что, уже уходишь?

– Я что-то забыл?

– Так, граф, самую малость. Собственную печать. За государственной ты мотался в Эдинбург и обратно из Стерлинга, а твою-то личную что?

И через стол бросил в руки графа маленький кожаный кошель:

– Впредь не допускай подобной оплошности. Рассеянности не место в делах, касающихся власти и денег.

Мешочек из тисненой кожи лег в ладонь молодого графа тяжелей собственного веса, потому что именно в нем – ощутил сейчас Патрик – и была его настоящая власть, воплощенная в деньгах, землях, людях… Сент-Эндрюс, детство, Брихин и его опекунство стремительно становились тенями прошлого, отходя на второй план перед острыми соблазнами будущего. Еще раз взглянул на печать в руке – гербовый щит, увенчанный оперенным шлемом, львы, стропила, роза и якорь – потом на дядю:

– И что, конец нашей большой игре?

Джон Хепберн рассматривал его задумчиво, пару мгновений всего, словно напрасно искал сходства с кем-то, потом, еще без сутаны, но уже в дорожном, в высоких сапогах, в узких кожаных штанах, сияя нарочитой белизной тонкой сорочки, пеной черной вышивки у запястий, привычно накинул на плечи джек рейдера. Сутана – всегда вторым слоем, всегда, и подлинное – только изнутри.

Серые внимательные глаза, шрам на скуле, коротко остриженные рыжеватые виски.

– Я был должен, Патрик… но не тебе, твоему отцу. И я этот долг выплатил. С Богом!

76

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1528

Гулко отдавались шаги по плитам пола церкви Пресвятой Девы Марии, что в Хаддингтоне, настоятель почтительно пропустил вперед его милость, сам шел следом, поглядывая на молодого Босуэлла с любопытством – настоятель тоже был из дальней родни, из тех самых Хепбернов Крейгса. Долгие шаги в прохладном нефе, где тишина лежала на каждой плите, долгие шаги, неторопливые, как капли, журчащие в чаше со святой водой. Здесь лежали они, первые и из первых – и сам родоначальник, и его потомки, отец и сын, герои Оттербурна. Патрик Хепберн словно собирал себя по кускам, прикасаясь к могильным камням предков, становясь цельным и настоящим, но действительное настоящее ждало не здесь – и даже не в часовне францисканского монастыря. Прадед, прапрадед, дед… вот он, первый Босуэлл, чей плащ сейчас на его плечах, тезка, Патрик. Вот двоюродные деды, Адам и Джордж. Когда-нибудь и ему самому найдется здесь место. А вот и отец… постоял у могильной плиты в полу несколько мгновений, не зная, что говорить, о ком молиться. Очень странно было ощущать себя, живого, продолженьем того, мертвого. От плиты шел леденящий холод даже среди жаркого полдня, и, встряхнувшись, третий граф Босуэлл покинул последнее пристанище графов первого и второго, вышел на солнечный свет, вздохнул полной грудью, мигом оказался в седле.

Петляя по долине Тайна, следуя изгибам реки, граф Босуэлл сейчас направлялся туда, откуда для Хепбернов началось все – в Хейлс, родовое гнездовище. Патрик никогда не считал себя особо чувствительным, но по мере приближения к землям отцов его охватывало волнение. Йан МакГиллан, на полкорпуса позади графа, хотя удержаться в галопе подле Раннего Снега для галлоуэя – та еще задача, выкрикивал названия местечек, урочищ, ключей, лощин… и под эти восклицания граф, казалось, обретал свою землю заново. Сам замок, великий пятибашенный Хейлс, окруженный и рвом, и ручьем Олд-хейлс, лежал на покатом берегу Тайна, словно зверь, затаившийся в засаде – со стороны Трапрейна его могучая сила была почти не видна, не считая крепостной стены. Вон она, Восточная башня, где вырос Джон Хепберн, вон часовня и крыша большого холла, две воротных башни, меж ними – стрелковая галерея, на которой по мере приближения штандартов Босуэлла началась суета… Вот башня Западная, из которой его годовалым несмышленышем увез тот самый Йан МакГиллан, который почти невозмутимо шмыгает носом у Белокурого за спиной… там, в третьем ярусе, обращенные на юг, должны быть узкие окна спальни его родителей, графских покоев Хейлса, где он был зачат, куда и сам однажды приведет молодую жену. Со скрежетом опустился надо рвом подвесной мост, поползла вверх кованная решетка, взвыли волынки семейный пиброх, и суматоха началась среди дозорных на стене, во внутреннем дворе, в покоях замка… прибыл господин, господин возвратился! Это было странное ощущение. Очень странное. Словно Белокурый вошел в реку возвращенного времени, и приливной волной выбросило его на каменистый берег… туда, где его не было полтора десятка лет. На ступенях часовни, поддерживаемая под локоть камеристкой, показалась высокая худая старуха, вся в черном с головы до ног. Она оттолкнула руку служанки, выпрямилась, напряженно всматриваясь в рослого всадника на белом боевом жеребце, не узнавая его, пока полуденный луч не зажег ярким золотом растрепанные волосы Белокурого.

Старуха молчала. Ее пальцы комкали и терзали край вышитого откидного рукава старомодного, тяжелого вдовьего платья. По белому пергаментному лицу скупо и медленно текли слезы.

Был пир горой, был поток родичей, кинсменов, арендаторов, фермеров, пришедших поклониться возвратившемуся домой графу. Патрик невозмутимо выслушивал всех, от всех принимал дары и приветствия. Жены и дочери арендаторов перешептывались, кто прямо, кто украдкой разглядывая молодого Босуэлла… немного суров, но очень хорош собой, и вдобавок такие превосходные манеры! Холл Хейлса гремел сотней голосов – и поток блюд смывался волнами эля и виски, тосты, песни, пожелания звучали бессчетно. Количество троюродных кузенов из Хаддингтона, Кокбернспата, Ваутона, Крейгса и Болтона, с которыми граф перебросился приветствием или добрым словом, плохо поддавалось упорядочиванию, на двадцатом Патрике, пятнадцатом Адаме граф честно сбился со счета. Явившись в Хейлс незнакомцем спустя столько лет, Белокурый вдруг выяснил, что его тут помнят и любят, но, правду сказать, он не чувствовал себя дома. Видимо, за время его кочевой жизни по разным дворам, без семьи, граф утратил то чувство тепла, которое позволяет всякому живому существу без опаски лечь у родного очага. В сущности, он посетил замок только затем, чтобы передать письма леди-бабушке, с которой едва обменялся десятком слов. Леди Маргарет, получившая своего драгоценного внука обратно, была очарована, ошеломлена его совершенствами, но разрывалась между настороженностью и симпатией. Симпатией – потому что красоте и обаянию молодого Босуэлла не могла противиться даже такая оледенелая душа, и настороженностью – потому что с горечью видела: внук ничем не похож на ее покойного первенца, и с неприязнью узнавала в Патрике только черты матери, лучезарной Агнесс. Она охотно задержала бы Патрика у себя подольше, однако граф выказал ей всю признательность, на какую был способен, и незамедлительно продолжил свое путешествие. Он стремился на юго-запад со всей силой фамильного темперамента, со всей яростью обретенного права. Как будто знал, что его единственная подлинная земля – там, в долине, на бывшем лежбище Дугласов, которое дед вырвал из пасти у Арчибальда «Кто Рискнет» – дымящийся, кровавый кусок… Патрик Хепберн мчался в Лиддесдейл, и Караульня Лиддела ожидала его.

77

В Крайтоне Патрика принял Ролландстон и его «ребятки», которые вместе с ближними графа Босуэлла составили приличный для перемещений по Приграничью отряд в полторы сотни человек. В путь тронулись немедленно, Белокурый только мельком осмотрел замок, приняв приветствия от тетки Марион, двоюродного брата Джейми, сестры Дженет. Зато в дороге Патрик с неослабным интересом изучал дядю – куда больше, чем внешний облик Ролландстона, к которому он притерпелся за время Эдинбургской уличной войны, его интересовала внутренняя начинка. С Брихином, к примеру, было непредсказуемо, но весело, и если в двух оставшихся братьях отца есть хоть половина той же авантюрности, что в бравом епископе, то жизнь Белокурого в Приграничье сложится увлекательно.

Ламмермурские холмы остались по левую руку, Мурфут – справа, когда всадники вышли к Джедбургу. Мягко стучали копыта в дорожной пыли, в зелени холмов, в щекочущих метелках вереска. Шли без поблажек, по-настоящему, окольными путями, минуя фермы и деревушки, огибая болота, лесными дикими тропами, сырое мясо, жареное в углях, тонкие овсяные лепешки, подпеченые на плоском противне над костром. Он ел с привкусом золы и пил с запахом торфяного дыма. Он спал, завернувшись в плед, возле теплого костровища, сквозь сон слыша, как пересвистываются дозорные. Первую ночь тело было в синяках и ссадинах, но он быстро привык, и засыпал где угодно, на чем угодно, почти мгновенно. Едва рассветало, трогались в путь. А сами его попутчики, рейдеры Ролландстона, легко могли передвигаться и ночью, делая поблажку дневных медленных перегонов только для молодого графа. Пистоли на полувзводе, арбалеты наготове.

– Кого нам бояться? – спросил граф дядю Уильяма. – Это же Средняя марка, это мой дом и моя земля.

– Это Граница, – коротко отвечал тот с такой интонацией, что больше Босуэлл подобных вопросов не задавал.

Ролландстон словно чутьем даже в сумерках миновал болота и буераки, но легендарный нюх был делом опыта, сколько раз он проделывал этот путь – и не сосчитать. На марше им можно было только восхищаться – скоростью и точностью решений, простотой достижения цели. Налетчики слушались лорда Уильяма ничуть не с меньшей готовностью, чем Брихина. От Джедбурга опять спустились на юго-запад, чтобы выйти на русло Лиддела, того самого, давшего название всей долине. Тут же, миль за десять до воды, стали попадаться первые дозорные патрули. Патрик никогда не различил бы их, пока б не срезали чужака арбалетной стрелой – под покровом леса, на шустрых гнедых галлоуэях, но Ролландстон просто знал, где искать, и уверенно вел ребяток от своих к своим.

– Кто идет? – вновь заорали в ночи.

Не иначе, как старший братец, хранитель Хермитейджа, опять повздорил с кем-то из местных и ожидал строптивых гостей. Лорд Уильям бросил вперед всего три слова, как камешки вперед отары овец, чтоб не сбивалась с пути:

– Ролландстон! Северный ветер!

– Попутного ветра! – отвечали из мрака, осклабясь. – Ваша милость долгонько добирались…

– Брат дома ли? – переспросил Ролландстон, свешиваясь к кому-то с седла.

– Дома, дома, – кивнул бородатый грязный человек. – Их милость вашу милость еще третьего дня ожидали.

– Ну, вот он, – сказал дядя Патрику спустя четверть часа. – Вот он, твой Хермитейдж-Касл… забирай!

И Патрик не увидел во тьме, а скорей почувствовал добродушную усмешку Уильяма.

Совсем уже близко, на берегу Хермитейдж-уотер, во мраке ночи теперь ощущалась им сияющая сквозь ночь, но оттого не менее грозная тень – громадный каменный куб с треугольными фронтонами по всем четырем частям света, белый замок в самой черной долине Шотландии. Высоко-высоко на зубчатой стене в обзорной галерее мигали огни караульных факелов. Только по тонкому контуру, создаваемому этими блуждающими светляками, можно было понять истинные, чудовищные размеры Хермитейдж-касла.

Снаружи темная и безмолвная, Караульня спала вполглаза, настороженная и внимательная ко всякому, проезжающему долиной. С восточной стороны открывался зев стрельчатой арки, маскирующей боковой вход. С южной – шумели быстрые воды реки. Западная тоже скалилась аркой и топорщилась зубчатым фронтоном, откуда, с самой верхней точки, открывался такой вид на многие мили вокруг, которого не купишь за деньги, ибо этому виду цена – безопасность замка и жизнь его хозяина. На десять футов от сырой почвы вверх – шершавые беленые стены, и только чуть выше прорезаны вертикальные, узкие, как зрачок гадюки, бойницы. Выйди сюда на осаду – не догадаешься, как и подступиться без артиллерии, чтоб тебя не выкосили со стен подчистую, особенно при том, что там два колодца внутри, измором не вдруг возьмешь. Уже во времена Сулисов не было в Приграничье ничего мощнее Хермитейджа, несмотря на то, что вся Долина – куда ни кинь взгляд – сплошь утыкана пилтауэрами и укрывищами лэрдов, но и до сей поры замок выглядел устрашающе. Белокурый нипочем не сознался бы себе, что взволнован до глубины души. Слишком многое таилось здесь, за этими выщербленными временем стенами: и сделка с дьяволом хозяина-колдуна, и его невинно убиенные жертвы, а затем – и пленники Дугласов, погибшие от голода в каменных мешках, замученные под пыткой… о, тут были такие подвалы, такие темницы, что и архангелы не дозовутся к Страшному суду, даже собрав тебя по кусочкам. Хермитейдж, по сути, не знал Хепбернов до него – дед слишком часто бывал в заграничных посольствах и при дворе, чтобы руки доходили до рейдеров, отец рано погиб. Последние лет тридцать здесь и не было лэрда, только хранители замка, и вот эту вольницу предстоит теперь обуздать новому графу Босуэллу – из молодых, да раннему – тяжелой дланью в латной перчатке.

Соблазнительно.

И почти смертельно.

78

Ролландстон выслал вперед с десяток налетчиков на брод – если за паводок его не накрыло водой, у лэрда Лиддесдейла есть шанс прибыть домой, не замочив сапог.

Домой… вот уж действительно, теперь он по-настоящему дома. Видит Бог, он врастет корнями в эту разбойную землю, через пот и кровь сделает ее своей. Ни в Босуэлл-Корте, ни в Хейлсе, ни в Крайтоне, ни даже там, в Стерлинге, когда король поднял его с колен в высшей славе, перечисляя земли и титулы, не было у него столь полного ощущения собственной власти и силы, наследственного права, неизбежной судьбы, как теперь, когда перед ним медленно опускался подвесной мост, ползла вверх решетка ворот… пасть, заглатывавшая столь многих. Он проснется завтра утром с дороги поздно, откроет глаза в незнакомых покоях, в верхнем ярусе Южной башни, за двухметровыми стенами, в тайнике, в логове, куда враги войдут в последнюю очередь, если войдут, если замок когда-нибудь падет… из окна будет видна вся Долина, как на ладони, изумрудные холмы, осыпанные вереском, докуда хватает глаза, и спины дремлющих на западе гор, и этот пейзаж – постоянный и изменчивый – осенью, зимой, весной и следующим летом будет стоять у него перед глазами, всякий раз перед тем, как утомленный лэрд Лиддесдейл отойдет ко сну. А эта нора, не богатая, суровая, но очень надежная, куда ни звука не доносится снизу, пусть даже легион чертей воет в темнице, станет его подлинным лежбищем на долгие, долгие годы.

Так, оказавшись в проеме стрельчатой арки, у входа в зловещую Караульню Лиддела, где, глядя снизу вверх на вздымающиеся во тьме серые стены, сам себе казался заблудившимся ребенком, когда холод древних камней и мрак тревожной, ветреной ночи проникли ему в самое сердце, а вверх с лязгом двинулась надвратная навесная решетка, Патрик Хепберн вдруг понял, не умом, не чутьем, а глубже… сердцевиной сути своей, что это на самом деле значит и сколько стоит: третий граф Босуэлл, хозяин Хермитейдж-Касла, лэрд Лиддесдейл.

Хранитель Долины.

Господин рейдеров.

Патрик Хепберн, лорд Болтон, хранитель Хермитейдж-Касла, спал тяжело и беспокойно. Накануне он сходил в обычный карательный рейд на Керров, и выглядело это так: за два десятка овец и собственный гонор – чтоб не забывали, кто в Средней марке хозяин – Болтон прошел до границы земель леворуких, по пути обобрав нескольких их фермеров, поджег два-три амбара и осадил одинокую развалюху Сэнди Керра по прозвищу Шип раздора. К Сэнди по сигнальному огню подошли двое братьев, каждый со своими ребятками, и наваляли Болтону по сусалам. В итоге обе стороны отделались десятком потерпевших, объявили перемирие, овец оставили за Болтоном, амбары он условился возместить, затем они крепко выпили, попутно женив зазевавшегося Джейми Хепберна на престарелой девице Эуфимии Керр. После чего Болтон вместе с плененной отарой миролюбиво отправился восвояси. Такие отношения между двумя семьями за последние лет пятьдесят всех устраивали и никого не удивляли. Вернувшись в Хермитейдж, он проверил бдительность караульных, сгреб в охапку прачку Эмили и завалился спать. И вот теперь, среди ночи, в дверь его покоев в Колодезной башне, кто-то нещадно колотил рукоятью даги, а снаружи раздавался нестройный крик и вроде бы даже бряцание оружия…

Первой мыслью непроспавшегося хранителя Хермитейджа было – неужто это опять за добавкой явились Керры? Такое как-то уже случалось, когда они по очереди ходили поджигать друг дружку на протяжении полугода… Правда, даже сквозь сон Болтон успел удивиться, каким это образом леворукие, сволочи, пробились во внутренний двор замка – его-то собственный гарнизон вымер, что ли?

– Пошли к чертям собачьим, дайте поспать! – заорал Болтон спросонья. – Сэнди, кабанья твоя голова, ежели это ты, так я тебе завтра рыло поджарю, давай двигай отсюда!

Но за дверью раздался нестройный хохот, а удары только участились:

– А ну, отворяй, старый пропойца!

Перепуганная Эмили выла у него над ухом. Болтон наугад махнул рукой и ненароком влепил ей затрещину, его разбудили окончательно и бесповоротно, и сейчас, когда он встанет, виновнику придется изрядно за это поплатиться:

– Кому там жить надоело⁈

Но тут дверь в комнату слетела с петель – незнакомец просто вышиб ее плечом и вошел. Патрик Хепберн Болтон, с ревом потянувший клинок из ножен, чтобы проучить наглеца, узрел в дверях долговязого светловолосого парня и споткнулся о ледяной, острый взгляд. И кого-то из далекого прошлого напомнили ему эти синие глаза и ухмылочка. Нет, не масть, масть была чужая, но повадка… Бог ты мой, да это же вылитый младший, Джон, только фигура и глаза покойного Адама!

– Здоро́во, дядя. Прости, я, кажется, сломал твою дверь…

За спиной вошедшего маячил, усмехаясь, Уильям Хепберн Ролландстон.

– Ты сломал свою дверь, маленький паршивец… – проворчал Патрик-старший своему тезке. – Иди, обнимемся!

Наследник рода вернулся в свои владения.