Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

68

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Хай-стрит, июнь 1528

Раннее утро выдалось солнечным, но к обеду свет Господень закрылся, словно рукой – небо заволокли тучи. К обеду в дом Килспинди прибыл племянник, Уильям Дуглас, настоятель Холирудского аббатства и духовник короля. Ему, младшему из троих братьев, Серая сталь отдавал видимое предпочтение: Арчибальд слишком прямолинеен, Джордж чересчур изворотлив, Уилли – ровно то, что надо, хотя от природы хвор стыдным недостатком, годным лишь для женщин, сердечной хворью, потому и с малолетства отдан в монахи. Но не прошло и четверти часа с той минуты, как стюарды нарезали на буфете оленье жаркое – приставы донесли милорду провосту об излишке конных людей в предместьях.

Супруги Килспинди переглянулись.

– Пегого Пса туда… пусть разузнает, в чем дело! – велел лорд-казначей и провост, вновь берясь за нож и ложку для соуса. – И сразу назад, если что не так. О чем ты думаешь, Изабелла?

Леди-казначейша покачала головой:

– Я не владею даром предвидения, хотя мне бы и хотелось.

В эти дни, дни отсутствия короля и Ангуса в городе, почему-то странное предчувствие владело ею, но не давалось в руки – ни через карты, ни через печень заколотого петуха.

– Значит, справимся, – отвечал ей муж. – Уилл, жаркое стынет.

Про себя лорд-казначей и провост Эдинбурга порешил, отобедав, спуститься в подвалы и проверить крепость замков: весьма существенные средства хранились здесь, на Хай-стрит, помимо большой королевской печати Шотландии. Но возможности для такой проверки ему не представилось, как не представилось и возможности завершить обед. Снова топот ног в дверях, снова в холл торопятся запыхавшиеся, вымокшие под дождем гонцы, приносящие известия тревожные час от часу все больше, мгновение от мгновенья.

– В предместьях смута, ваша милость, лорд!

– Кто там?

– Хепберн Ролландстон… и Максвелл со своими ребятами.

Джон Максвелл? Неужто хранитель Западной марки и лорд-адмирал Шотландии Джон Максвелл затеял свою игру, отличную от игры милорда регента? И что ведет этим человеком, опытным, изворотливым, хладнокровным? Ветер каких перемен? – ибо Килспинди уже не сомневался, что грядут перемены, не один лишь случайный уличный бой. Ролландстон женат на ком-то из Максвеллов, но для Джона Максвелла никакое родство – не повод быть неосмотрительным.

– Не доверял бы я ему теперь… в эти дни. Они могут быть заодно. За нас встанет Финнарт, я послал к нему человека.

Но неумолимое время опережало предусмотрительного лорда-провоста. Парень, показавшийся сей момент на глаза Килспинди, был правая рука Джорди Дугласа:

– Пегий Пес просит подмоги!

Итак, до возвращения Ангуса город надо удержать за собой, равно как деньги и печать. Что бы там ни происходило на улицах Эдинбурга, происходит оно не ко славе регента:

– С кем они схватились?

– Младший из Хепбернов и молодой Босуэлл.

– Возьми полсотни и с Богом. Уильям, что с тобой?

Племянник Килспинди, настоятель Холирудского аббатства, был бледен до серого обвода вокруг губ и глаз, держался за грудь.

– Сердце? Ну, будет. Изабелла, помоги ему. Не беспокойся, они не тронут священника, им нужен я – моя казна и печать короля.

– Дядя, – криво улыбнувшись, отвечал тот, – тебе ли не знать, как мало для рейдера значит жизнь священника. Особенно теперь…

– Особенно теперь, да, – повторил Серая сталь как бы в задумчивости. – Неужели он все-таки его упустил?

Эта догадка, озарившая хмурое лицо милорда провоста, разом поставила все на свои места, все прояснила. В Фолкленде – ведает Ангус или нет – произошло нечто, позволившее Максвеллам и Хепбернам хозяйничать на улицах его, Килспинди, города, вести себя столь нагло и безнаказанно, что это уже не вмещалось в рамки обычной кровной вражды семей. Ничего, волнения в предместьях перекроет тяжелая рука Финнарта, соединенная с их собственными силами. Но следующий гонец принес на Хай-стрит уже весть о разгроме.

– Пегий Пес пал! – крикнул он, задыхаясь. – Гамильтоны изменили! Задавите их, лэрд!

– Поздно, – отвечал тот, услыхав шум на улице. Все могущество Дугласов, вся их власть в Эдинбурге рассеялась в мгновение ока, как сон пустой. О, тщета жизни человеческой… – Изабелла!

– Милорд?

– Будет бойня. Детей и женщин – первыми… уходите.

Уилл Ролландстон явился с юго-востока, первые конные его уже вымывали остатки свиты Килспинди со двора, лейтские секиры уже вреза́лись в тяжелую дубовую дверь, и арбалетные болты вонзились в ставни. Еще прежде разговора с хозяином дома Ролландстон обозначал свои намерения и цели, не скрывая – разговаривать не о чем. Время Дугласов истекло.

Клинок вошел в ножны только за тем, чтоб быть обнаженным спустя малое время, согреться в теле врага. Город, оставленный регентом на его попечение, столицу королевства, деньги короля и закон его – вот что защищал ныне от гнусной уличной смуты милорд провост. И собственное могущество, конечно, тоже. Долго посмотрел на жену, в лице которой не было ни страха, ни колебания:

– Ступай!

Детские руки ухватились за край плаща, который Арчибальд Дуглас Килспинди застегнул на плече, приготовляясь к бою.

– Милорд… а мой отец⁈

Кто это? А, малютка Джен.

– Он на небесах, детка, не плачь. Иди за госпожой Изабеллой.

Расширившимися от страха глазами, однако без слез, смотрела Джен Джорди Дуглас на люк, открытый в полу комнаты, на масляный фонарь в руке кинсмена, на вереницу женщин, прижимающих к себе узелки с пожитками, пропадающих в потайном ходу.

То был первый из ее шагов на пути во тьму.

69

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, июнь 1528

Со двора Босуэлл-корта изливались потоки людей, факелов, котлов с кипящей похлебкой, а костры, чтобы согреться, солдаты короля жгли прямо на улице. Когда дождь прекратился, сырость образовалась чудовищная. Его преподобие, уже переодетый из светского платья в сутану, распоряжался и хозяйственными хлопотами, и рассылал караульных по городу. Таким своего дядю Патрик видел впервые и редко когда еще ловил у него подобное выражение глаз. Налетчик Джон Хепберн был пьян возбуждением боя, кондотьер в завоеванном городе, тогда как епископ Джон Брихин пытался огромным усилием воли удержать голову и тело в границах благоразумия. Наконец, покончив с самыми срочными делами, Джон рухнул на скамью в холле возле стола:

– А что теперь… – подумал чуть-чуть и заорал в сторону кухонь. – Эля, хаггиса, сыра, лепешек – что у вас там есть⁈ Ну, пошевеливайтесь!.. Боюсь, не смогу предложить вам сегодня разносолов, милорд. После драки всегда немыслимо тянет на жратву… – адресовался он такому же усталому соратнику, сидящему возле.

– И на женщин… – усмехнувшись, подсказал Финнарт. – Хотя, при вашей хваленой праведности, друг мой…

Джон Хепберн расхохотался, озорно и весело, откинув голову, перетянутую лентой чистого полотна – только бургонет спас его сегодня от коварного удара сзади, а потом похлопал Гамильтона по плечу:

– Милый Джеймс, а у вас есть еще какие-то иллюзии касательно моей праведности – после минувшего-то дня?

– Некоторые, Джон, но не очень большие…

– И женщин тоже, – серьезно согласился праведник, – и вдоволь, но – завтра, друг мой, когда станет доподлинно понятно, как противник принял поражение. Нет ничего глупей, чем потерять бдительность – и власть – на пике фортуны…

Епископ Брихин явно прощался с лучшей жизнью для жизни более благочестивой, и жадно, взахлеб брал то, что можно было впитать из этих кровавых, хмельных дней торжества Джеймса Стюарта. Он припал к кувшину эля, принесенного с кухни, только ходил кадык на беззащитно открытом горле, а, напившись, отставил кувшин на стол, обнажил предплечье из-под рукава сорочки – жилистое, перерезанное несколькими шрамами, сказал, глядя на Финнарта в упор, уже совсем без веселья:

– Рука Джона – рука мужчины, не монаха, в голове у Джона кое-что найдется, коли понадобится, и у Джона в штанах не меньше, чем у любого из Хепбернов… но именно Джон похоронен заживо под сутаной, – глаза Брихинского епископа блеснули почти свирепо, но он быстро совладал с собой, и дальше в голосе его звучала только горечь. – Так разве могу я быть иным? Думаю, вы меня понимаете, Джеймс Гамильтон… Арранский бастард.

Последние два слова Брихин произнес почти нежно.

– Более, чем кто-либо, – тихо отвечал ему Гамильтон.

Финнарт был признан отцом сразу после рождения, и королем – как полноправный наследник отца, в случае, если не будет у графа Аррана законного сына… он получил блестящее образование, у него были и талант, и деньги, и земли, и даже место военного вождя в семье. Но он все-таки родился, этот чертов законный сын, его младший брат… а Джеймс так навсегда и остался всего лишь Арранским бастардом. Клеймо и мука на всю жизнь – знать, что тебе никогда не быть тем, кем ты мог бы стать по праву рождения. И Гамильтон глядел сейчас на епископа Брихина и благодарил Бога за то, что хотя бы не связан церковной стезей. И сказал так же негромко:

– Не имею чести близко знать лорда Болтона, хотя покойного графа Босуэлла видеть приходилось, но, сдается мне, из оставшихся ваших братьев, Джон, никто вам не ровня…

– Теперь-то какое это имеет значение… – медленно отвечал Джон Хепберн, потом встряхнулся и живо пришел в себя от невеселых мыслей. Брихин уже улыбался. – Рад был составить вам компанию в этом небольшом приключении, мой дорогой друг. Нельзя не отметить также и своевременность вашего появления, сэр Финнарт…

Оба расхохотались, вспоминая.

– Лорда Максвелла благодарите, ваше преподобие, – усмехнулся Гамильтон. – Он чутьем вышел на ваш след… я бы без него не успел.

И Финнарт откланялся – изящно настолько, насколько позволял его окровавленный колет и лохмотья плаща, пообещав непременно присоединиться к его преподобию именно завтра.

А Патрик Хепберн сидел у огня, сжимая в руках кубок с горячим пряным вином, грел ладони, в голове его назойливо звучали конское ржание, крики и хрипы умирающих, лязг копыт по мостовой и скрежет сходящихся клинков. Прошедший бой накатывал волнами, вовсе не собираясь заканчиваться. В висках гудело, сердце билось где-то в горле – есть он не мог. Даже глядеть на еду не хотелось. А, главное, глаза мертвого Джорди Дугласа стояли перед внутренним взором – сперва те, насмехающиеся, потом недоуменные, за миг до смертельного удара – того самого Джорди, кому он нимало не сочувствовал и десять раз бы убил снова… отчего же они так ярко отпечатались в больной памяти, что после них он не помнил больше ни одного врага, сраженного им в том бою? А намахался ведь так, что рука от плеча до кисти ныла, как избитая…

Брихин смотрел на Белокурого несколько мгновений, потом спросил, указав на разорванный бок дублета:

– Ты все-таки ранен?

– Нет… это не моя, – отвечал граф рассеянно.

– Ну, с первой кровью вас, ваша милость… дай Бог, не последней. Скольких ты убил?

– Не знаю, я не считал…

Но Джон, прекрасно понимая, что происходит с племянником, кивнул:

– Это ничего, сначала, с непривычки – действительно мутит. Я, убив первого своего, проблевал три часа кряду… а братья стыдили меня в два голоса. Тогда мне было пятнадцать. Ну, потом-то у них не было повода насмехаться. В свалке это не так тошно, как один на один, когда видишь умирающего совсем близко. Ты держался молодцом, племянник, ты – настоящий Хепберн…

Джон Брихин сидел за столом, почти лежал, опираясь грудью на столешницу, МакГиллан отмыл с его лица запекшуюся кровь, в глазах, обращенных на графа, мерцал обычный огонек иронии. Наследный шрам на скуле, по-видимому, станет теперь глубже. Сил у него сейчас было не больше, чем у воробья – выдохся даже несгибаемый епископ.

– Адам гордился бы тобой, парень.

Патрик почувствовал себя так, словно сам король принял у него присягу и возвел в графское достоинство. Или даже в герцогское, пожалуй. Похвала Брихина дорогого стоила, а, кроме похвалы, пьянила и окрыляла интонация – дядя обратился к нему не с прежним ехидством, как к сопливому мальчишке, а к напарнику в схватке.

– Так, ты давай-ка не раскисай… тебе еще герольда на Маркет-Кросс вывозить. И в ночь – в седло, Ролландстон пойдет с тобой до Эдинбурга. Ну, живо, живо, шевелитесь, ваша милость! Допей уже это чертово вино и вставай!

70

Но герольд категорически отказался куда бы то ни было двигаться в сумерках. Мэтр Дэвидсон пылал возмущением и расквашенным в схватке носом. Он, конечно, всецело предан планам Его величества короля, но в эти планы, насколько Его величество счел нужным сообщить, никак не входили уличные бои с причинением его судейскому достоинству телесных повреждений, а потому…

– Да ну вас к дьяволу, любезнейший! – возмутился граф, выходя прочь. – И всех крючкотворов вместе с вами!

Летние сумерки тепло и влажно охватили город. Во дворе Босуэлл-Корта Патрика ждали с десяток бойцов, остальные уже были в седле, снаружи. Граф легко сбежал по ступеням, перехватил поводья Раннего Снега у пажа, взлетел в седло. Сорокалетние рейдеры Ролландстона, согревшие сегодня душу отличной резней, любовно взирали на молодую грацию своего лэрда. Похоже, наконец-то в клане появился настоящий вождь. Братья покойного Адама Хепберна, лорд Болтон и лорд Ролландстон – отличные ребята, превосходные командиры, это без разговоров… но никто ж из них не граф. А по этому парню издалека видать – и порода, и стать, и верная рука, и бешеный нрав. А еще и красив, как король дуун-ши. Вернется в Хейлс – через год пожинай бастардов. Таким и должен быть подлинный господин…

– Куда прикажете, ваша милость? – почтительно поинтересовался один из кинсменов у Патрика.

– Пойдем пошумим, – улыбнулся Белокурый. С него понемногу сходил морок прошедшей бойни.

Неспешно, шагом, с полсотни Хепбернов проехались по Кэнонгейту и Хай-стрит. Ставни в домах были прикрыты, на улицах – только случайные путники, опасливо жмущиеся к стенам. Выбитыми глазницами окон зияло бывшее логово провоста Килспинди… Серые камни Эдинбурга словно вымерли, город затаился после отлива междуусобной войны. Белокурый дышал этой пустотой, словно чистым воздухом. Огляделся на Маркет-Кросс… нет, даже здесь уже не застревало в памяти такое недавнее, в собственном исполнении: «… наследный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл». Вранье, впрочем, было чистой воды, ведь Джеймс не обещал вернуть ему этой должности… А что, собственно, вообще обещал ему Джеймс Стюарт?

– Ваша милость? – переспросил кто-то задумчивого лэрда, и Патрик очнулся.

– А ну-ка, Том, живо на Сент-Джайлс и, если нет звонаря, поработай сам! – напутствовал граф самого шустрого. – Нам нужен набат! Да вы вот пятеро, за ним, на случай, коли долгополые будут недовольны… не грубить праведным братьям, но и не мешкать!

Через несколько мгновений, которые нужны на то, чтоб, потеснив служек, забраться на колокольню, над спящим Эдинбургом поплыл густой голос набатного колокола.

Жители Королевской мили выскакивали на улицу в одном исподнем, среди ночи, как на пожар, и что они видели? Люди и кони вперемешку волновались на булыжниках мостовой, лязгали подковы, сбруя, оружие, плыло, вспыхивало и гасло факельное пламя, заливая оранжевым светом юношу во главе кавалькады рейдеров – легкого, тонкого, с непокрытой светлой головой – который ярил громадного белого жеребца, поднимая того на дыбы. Клочья бешеной пены летели с губ коня.

Львы и роза на боевом штандарте раскачивались в черном небе.

– Играй, Роб, «Стюарты идут»! – приказал Патрик, и тотчас над головами потрясенных горожан взвыли волынки Хепбернов.

С громом упали на мостовую копыта Раннего Снега, Патрик привстал на стременах, и голос его разнесся далеко по Королевской миле – могучий голос для такого молодого парня:

– Горожане и гости Эдинбурга, слушайте все! Я, граф Босуэлл, королевский вестник, говорю вам: время регентства прошло, и больше некому чинить зло именем короля! Джеймс Пятый Стюарт отныне на троне своих отцов без помехи! Многие лета королю! Многие лета Джеймсу, нашему государю! Король свободен, да здравствует король!

И с воем и гиканьем, в сопровождении своих волынщиков, Хепберны двинулись вниз по Королевской миле к Холирудскому аббатству, где сей час от сердечной боли, в поту, отходил к Творцу его настоятель. Ночь озарялась рекой текущего факельного огня. Горожане Эдинбурга крестились и опять затворяли ставни – на всякий случай.

– Не смог не покрасоваться! – пробормотал епископ Брихин сквозь сон, поворачиваясь так, чтоб меньше беспокоила раненная голова.

Шотландия, Стерлинг, июнь 1528

К утру Белокурый снова был в Стерлинге, и снова рухнул на кровать, едва попав в свои покои – даже есть не хотелось. Пошли третьи сутки, как Хепберн не сходил с седла. И опять история повторилась – королевский паж, робея от возложенной на него задачи разбудить грозного графа Босуэлла, едва соображающего от усталости, вытащил его из постели с наказом немедленно прибыть в замок. Таких ругательств на гэльском маленький паж еще никогда не слыхал, даром, что грозный граф был старше него разве что пятью годами… паж не говорил на хайленд-гэльском, но интонации и эмоции в переводе не нуждались. Однако Патрик спустился вниз, в холл, потребовал бадью холодной воды, окунул туда голову, встряхнулся и вгляделся в посланца короля:

– Что надо?

Он был бледен, ибо второй день ел мало и от случая к случаю, и еще меньше спал.

– Его величество повелел…

– Понял, – согласился Хепберн обреченно. – Жрать хочешь, паж? Да? Нет? Ну, и глупо, а то составил бы мне компанию… Йан! – заорал он в сторону кухонь. – Тащи, что есть… долго ждать не стану.

71

Через полчаса Его величество получил драгоценного кузена – не сказать, что в лучшем виде, но могущего держать вертикальное положение. Король в припадке нервной энергии расхаживал поперек зала, время от времени отпинывая с дороги борзую, выжаливающую у него очередную подачку.

– Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, Хепберн… не знаю, почему, но мне легче дышится, когда я вижу твою бессовестную морду. Ну, проси!

– Чего? – не понял Патрик, еще не вполне проснувшийся до сих пор.

Лучшие моменты фортуны приходят совсем не в то время, когда их ждешь. И, уж тем более, не тогда, когда к ним готов.

– Да чего хочешь, дурень! – рассмеялся король. – А, кстати, чего ты в самом деле хочешь, кузен?

Это был коварный вопрос. Даже за искренней юношеской дружбой невозможно забыть, что перед тобой – королевский Стюарт. Борзая скулила, вставала на задние лапы, опираясь передними на хозяина, и жалостливо заглядывала Джеймсу в лицо. Хепберн проследил эту сцену и улыбнулся в ответ королю:

– Честно? Очень спать хочется, Ваше величество… Позвольте мне наконец выспаться, дражайший кузен, и больше мне от вас ничего не надо!

– Да кто ж тебе мешает-то, мой Дивный… – еще пуще засмеялся Джеймс.

Утверждение было, с точки зрения Босуэлла, весьма сомнительное. Король ухватил его за загривок, ласково ероша светлые кудри графа на затылке, прижался лоб в лоб, заглядывая в глаза с каким-то болезненным интересом. – Тяжко пришлось, Белокурый?

У Его величества порой случались манеры весьма странные, но Босуэлл относил их к еще более странно протекавшему детству короля, не слишком-то обращая на это внимание, особенно с учетом того, что девицами Джеймс все-таки интересовался больше.

– Пятьдесят четыре, – ровным голосом отвечал Патрик.

– Что? – король отстранился.

– Пятьдесят четыре Хепберна осталось лежать на мостовой Коугейта и Хай-стрит, Ваше величество.

– Ну, да покоятся с миром, верные шотландцы. А моих?

– А кто ж их считал, ваших-то, Ваше величество…

– Ах ты, черт бесстыжий… ну, а Дугласов? – жадно спросил король.

– Сотни полторы, с учетом тех, что вырезал сэр Финнарт.

– О, кузен опять отличился! – заметил Джеймс с холодной усмешкой, и Патрик понял, что скорое прощение за смерть Леннокса Гамильтону не грозит. – Да Бог с ним, пока он убивает тех, кто мне уже не нужен… Что, так ничего и не попросишь?

– Никогда ничего не проси у короля, – тотчас прозвучал в голове у графа ледяной голос Брихина. – Понадобится – всё возьмем сами…

– Да нет… наверное. У меня же, вашим королевским соизволением, и так все есть.

– Каков гордец! – проговорил король с восхищением. – Да, мне говорили, что с вами, Хепбернами, трудно. Ну, тогда так бери. Хочешь лейтенантство Юго-Востока?

Патрик Хепберн опустился перед королем на колено:

– Примите же мою верность, сир!

– Э, нет, – отвечал Стюарт, жестом поднимая его, – не теперь еще, не теперь… я хочу, чтоб это видели все!

Шли только вторые сутки самовластия Джеймса V Стюарта. Толпились лорды в тронном зале, когда стремительным шагом вошел Джеймс, приблизился к престолу, сел… верной тенью за ним от дверей проследовал молчаливый граф Босуэлл, встал за левым плечом короля. По правую руку государя восседала королева-мать, опять жирно и благосклонно улыбнувшаяся Дивному графу, тут же был и Мэтвен, отныне комендант Стерлинга.

– Пошлите герольда на Маркет-Кросс! – провозгласил король. – Да будет объявлено: граф Ангус, Джордж Дуглас Питтендрейк и Арчибальд Дуглас Килспинди суть изменники королю и государству, и им запрещено приближаться к нашей особе менее, чем на шесть миль, под угрозой казни за измену! А равно это относится и к родичам, слугам и сторонникам упомянутых лордов!

Каждое слово вываливалось, как холодный камешек, изо рта Джеймса, превратившегося в короткую черту на застывшем бледном лице. Хепберн дивился на кузена: неужто в лягушонке взыграла кровь королевских Стюартов? И тут же получил тому подтверждение.

Лорды в зале заволновались, переговариваясь, Джеймс очень чутко уловил их беспокойство, и пресек шепоты взмахом руки:

– Сегодня тот день, мои лорды, когда воздается не только виновным, но и правым – по делам каждого. Что я слышал ранее? Только лживые уверения в преданности тех, кто на деле лизал грязные сапоги графа Ангуса. Но сегодня я расположен быть великодушным… Синклер, барон Розлин, какова же цена вашей верности? Гленкэрн, вы так желали услужить мне – где теперь ваши клятвы?

Указанные лорды вышли к королю, замерли перед троном, преклонив колено.

С тронного кресла в огромном холле, построенном ради свадьбы его родителей когда-то, Джеймс Стюарт с нехорошей усмешкой разглядывал их склоненные выи.

– Ну, говорите же, я слушаю… – молвил король, переглянувшись с матерью. – Убедите меня поверить вам вновь!

Он принимал покаяние своих лордов, ласково поднимал на ноги, отпускал кивком. Из Эдинбурга уже шел плотный поток знати, прослышавшей про внезапные придворные перемены. После каждой принесенной клятвы подвывали фанфары противным голосом, и место покаявшегося барона занимал следующий. Некоторых – тех, кому во время регентства Ангуса хватило ума относиться с уважением к юному королю и не слишком заискивать перед Дугласами – Джеймс в самом деле встречал весьма милостиво. Босуэлл наклонился к государю из-за тронного кресла:

– Вы позволите, Ваше величество?

– Ну, разумеется, – ухмыльнулся тот, не оборачиваясь и не глядя на кузена. – Ты же так рвался, Белокурый…

И вот, после очередных фанфар, как и все, стоит он, Патрик Хепберн, преклонив колено, распластав по полу «олд-хепберн» с плеча, опустив долу яркие глаза, отстегнув с пояса клинок, на котором уже ни видно ни следа крови Дугласов, ни щербины прошедшей бойни… и в полной покорности протягивает его королю:

– Джеймс Стюарт, я приношу в дар мою руку и мой меч. Я присягаю вам на верность и клянусь, государь, служить и подчиняться, и пусть будет во всем ваша воля, как моя – за земли и замки Хейлса, Хермитейджа, Крайтона, за графство Босуэлл, за долину Лиддесдейл. Как сюзерен, не оставьте меня своей защитой и милостью во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Долгую минуту молодой король Шотландии безмолвно держал в руках меч Босуэллов – старинный, лорд-адмиральский – словно проверяя его тяжесть и мощь, и за эту минуту сердце Дивного графа успело пропустить несколько глухих ударов. Ибо сей момент свивались узы, которые разрешатся только смертью одного из кузенов. Он познал слабость своего государя, и покамест не познал силы, и, тем не менее, ощущал себя вступающим в священнодействие. Он не знал, как произнесенное скажется на его судьбе, но жребий был брошен, и высшие силы призваны в подкрепление слова. В сердцевине своей, глубоко под вольным католицизмом, таким изящным, как умение драться или танцевать, присущим благородному человеку с рождения, он был суеверен, как кельт, как дикарь, как давние норманнские предки де Хиббурны – и этим древним нутром чуял, в какой вязкой, темной, противоестественной, почти кровной связи переплелись сейчас их жизни, его и Джеймса Стюарта, пятого короля Шотландии этого имени…

А король все еще молчал. Казалось, видя у своих ног эту стихийную силу, он колеблется, что же ему предпринять – обласкать или уничтожить, раз уж она сама наивно отдается в подчинение… но его молчание Белокурый понял уже много позже.

Наконец Джеймс Стюарт молвил, возвращая клинок:

– Я принимаю твой дар. Поднимись, Патрик Хепберн, граф Босуэлл, королевский лейтенант Юго-Востока, хранитель Средней марки, лорд Хейлс, Хермитейдж и барон Крайтон, лэрд-хранитель Лиддесдейла, наследственный констебль Эдинбурга, хранитель Эдинбургского замка, шериф Бервикшира… Да будет так! Я хочу, чтобы ты оказал мне честь и поцеловал меня в губы, касаться которых не смеет ни один низкий человек. Должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести…

Воистину неплохо сказано, хоть и вырвано из «Романа о Розе».

Босуэлл поднялся на ноги, чтобы получить ритуальное лобзание короля. Не сказать, что его порадовало развитие событий, но коронованный кузен очень верно кинул кости в игре – не мог же граф прилюдно отказать королю в этой форме присяги. Лорды переглядывались – такой приязни от государя еще не видал никто. А Джеймс ухватил кузена за загривок, как тогда, в зале, притягивая к себе белокурую голову, и после обетного поцелуя шепнул тому со смешком:

– Ну что, был я прав? Так ведь куда лучше, чем приносить присягу в борделе?

У Его величества было великолепное свойство – безвозвратно портить лучшие моменты собственной жизни.