Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"
Автор книги: Илона Якимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
41
Золоченый помандер выкатился из руки, стукнул по тяжелой бархатной юбке платья, свисая на цепочке с пояса дамы… острые темные глаза, бледное лицо, прямой нос с горбинкой, но вот губы чуть узковаты – о, ее сравнивали с птицей в полете в эпоху юности, но теперь бы никто не осмелился на такое легкомыслие с той, кого называли леди Килспинди, «драгоценная наша леди-казначейша», цедил сквозь зубы надменный острословец Финнарт… Изабелла Хоппар, в замужестве Дуглас, очень внимательно наблюдала всю сцену, не двинувшись с места, потом спросила у племянницы:
– Скажи мне, Дженет, зачем он устроил свару?
– Ну, это же Арчибальд! – отвечала леди Глэмис с еле заметным оттенком раздражения.
Узкие зеленые глаза ее на мгновение задержались на брате, сцепившемся с Хепбернами.
Тут к дамам подошел муж леди Изабеллы, провост Эдинбурга и казначей короля лорд Килспинди, дядя регента. Имя он носил то же, что и племянник – Арчибальд – а потому юный король снабдил его прозвищем, не без иронии почерпнутым из рыцарского романа, ибо, сказать правду, ровно ничего рыцарского в этом Дугласе не было вовсе.
– Он боится, – заключил Килспинди «Серая сталь».
Дамы переглянулись.
А предмет их беседы, образец доблести, светоч могущества, милорд регент, протектор короля, граф Ангус все еще стоял, пылая в лице кровью гнева, посреди зала, глядя вслед дерзкому юнцу.
– Следи за племянником! – брезгливо буркнул Брихину регент, убирая дагу в ножны жестом крайней досады. – Не то долго не проживет, с таким-то поганым языком…
– Поздно, ваша светлость, – усмехнувшись, отвечал Джон, пропустив угрозу мимо ушей, – за ним уже не уследишь. А через год-другой сорвется в Лиддесдейл, так я вообще посмотрю на это с удовольствием. Там как раз мои достойные братья составят ему подходящую компанию.
Ангус пренебрег предсказанием, спросил, прищурясь:
– Кстати, какого черта вас сперва понесло в Стерлинг, преподобный?
– Ваша супруга – еще и наша государыня, граф, – отвечал Брихин, не моргнув и глазом.
– Ты же всегда был умным парнем, Джон, – зло усмехнулся Арчибальд, – даже когда был ростом не выше холки галлоуэя… так что должен понимать: друзья моей жены – мои враги, и выбор тебе придется сделать в самое ближайшее время. Я не Папа Римский, чтобы лишить тебя Брихина, но ведь прихожане могут и возмутиться твоим долгим отсутствием… понимаешь?
Выплеснув желчь, регент держался в стороне вплоть до той поры, когда Хепберны откланялись, будучи обласканы королем. Чутье подсказывало Арчибальду, что одной сварой дело не кончится. И, вспоминая бывших родственников во всей их красе, граф Ангус был чуточку задумчив, провожая глазами юного Босуэлла.
– Не нравится мне этот белокурый щенок…
По случайности, возле него оказался не один из братьев, не дядя, а всего лишь союзник – столь же верный, сколь памятливый – Джеймс Гамильтон Финнарт, сын старого графа Аррана, военный вождь семьи Гамильтон. Сэр Финнарт, не веря ушам своим, взглянул на собеседника с изумлением:
– Да это же сопляк! Что с вами, граф?
– Этот гаденыш, – пояснил Ангус, – выполз из такого змеиного гнезда, что вам, Джеймс, вовек не представить, а я был женат на одной из них… вам-то известно, что значит кровь!
Фраза прозвучала довольно двусмысленно, Арчибальд Дуглас никогда не отличался деликатностью речи.
Краска кинулась в лицо Арранскому бастарду:
– Более, чем кому-либо, – негромко отвечал он.
Копыта коней мерно цокали по мостовой Королевской мили, Хепберны спускались со скалы – в город, домой. Факелы бойцов, едущих по бокам небольшого отряда, выстроенные в ряд, двумя пылающими лентами отгораживали епископа и графа от тьмы ночных улиц Эдинбурга.
– Откуда ты это знаешь? – спросил наконец племянника Брихин.
– Что именно?
– Про первую жену Ангуса?
– А-а-а… кормилица нашептала, – отвечал граф небрежно. – А что, всё верно? Я-то никогда особо не верил этим россказням.
– Ну, у тебя и память… в общих чертах, да, верно. Мэри-Мардж тяжело носила дитя, и известия с Флоддена, конечно, были ей нож острый. Она – младшая из двух моих сестер… мы были похожи…. единственные из потомков лорда-адмирала, – Брихин улыбнулся своему прошлому, и Патрик с удивлением увидел, что у дяди-то, оказывается, есть в оружейном арсенале и нежная улыбка, и человеческое выражение лица. – Нет улик, что Ангус хотел от нее избавиться, но, судя по тому, как он повел себя сейчас…. кто знает. Ты заставил меня засомневаться. Ну, что, вас можно поздравить, граф – похоже, вы нарвались на вражду с Дугласами. Недурное начало придворного пути.
– По-моему, это Дуглас нарвался на вражду с нами. В частности, с вами, дядя… но зато королю я понравился.
– С чего ты взял? Он сам сказал тебе? Если верно то, что поговаривают про Джеймса, так он соврет – недорого возьмет. Кроме того, королю понравился не ты… королю понравилось то, что ты не понравился Дугласу. Я бы предпочел, чтоб было наоборот, но уж теперь-то что… дело сделано.
Подумать только, это всё произошло из-за старой тряпки. Кровь кентавра легла судьбой на плечи третьего Босуэлла. Носи Патрик в тот день иные цвета, не вбей он себе в голову идею показаться в дедовом плаще, первый шаг при дворе мог быть совсем иным. Да и весь дальнейший путь его тоже…
Железный Джон молчал и остаток дороги до Босуэлл-корта. Он не был ни зол, ни опечален, ни впечатлен угрозами Ангуса – реакция регента была именно такой, как можно было ожидать, и мозг епископа лихорадочно работал в поисках бреши в стене.
– Ты не заметил главного, – спешиваясь, бросая поводья коня в руки грума уже на подворье, сказал Джон племяннику. – Враг у нас теперь не один. Пока ты увлекательно проводил время, сочувствуя королю в его печалях, мог бы и оглядеться за чаркой рейнского… но пренебрег? Вот! А между тем, при дворе их сейчас пять, Дугласов, не считая мелкой швали, кинсменов, теннантов и слуг двора короля…. Сам Ангус, его братья, Уильям, аббат Холируда и хранитель Большой печати, а также Джордж Питтендрейк – обаятельный тюремщик короля. Дядя Ангуса, провост Эдинбурга, Килспинди «Серая сталь», держит в руках также и казну королевства. И еще эта Дженет Глэмис… ты во вражде с одним – значит, во вражде со всеми, помни.
– И как же вы тут полагаете выступить, дядя?
– Как будем валить? По одному.
42
Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528
Три белые звезды на синем поле, коронованное сердце Брюса.
Реял штандарт над подворьем Дугласов на Хай-стрит, над крыльцом дома лорда-провоста, оповещая, что ныне и сам регент оказал честь своему дяде, прибыв отобедать. Обед давно закончен, и теперь разговор созревает во чреве слабо освещенного холла, словно зародыш василиска в яйце.
Их было пятеро, но в одном мужчине ошибся Джон Брихин, перечисляя племяннику врагов – ибо то была женщина. Две леди расположились в креслах, отделенных ширмой от огня, и, сидя на подушке у подола одной из них, маленький мальчик – лет шести – играл материнским веером, выпрашивал ароматницу с ее пояса. Трое лордов были здесь – двое братьев Дуглас, кроме хозяина дома, их дяди.
– Дождались.
Это с отвращением выговорил самый молодой из мужчин, деливших между собой тепло камина, совсем недавно по женитьбе получивший титул – сэр Питтендрейк. Джордж Дуглас, младший брат регента графа Ангуса, с виду был милейшим из кавалеров: округлые щечки, короткие щегольские усики, широко расставленные темные глаза, теплая улыбка, мягкие манеры. Между тем, слухи ходили, что из троих братьев Дугласов именно Питтендрейк – не только самый хитроумный, но и самый жестокий, славящийся особой жестокостью человека утонченного.
– Удавить этого сосунка надо было еще в колыбели, – молвил Килспинди. «Серая сталь» – о да, и сталь эта, кроме манер, была и в глазах его, и в голосе, столь непреклонная и холодная, что, касаясь, остужала все живое. Но в нем также было и странное обаяние, присущее всем Дугласам – горячей крови под ледяной коркой. – Да и сейчас… хлопот меньше будет, Арчи.
– Зачем? – пожал плечами в ответ граф Ангус. – А за Хермитейдж я потом с кем стану тягаться? С Болтоном? С Ролландстоном? Там двое взрослых быков в наследниках, но мальчишка будет куда податливей, когда запутается, как следует.
– Ах, вот ты о чем думаешь…
– О чем еще я могу, по-твоему, думать теперь.
Ангус – жар стяжания, присвоения, довольства властью. Ось мира ломалась, когда воле его бывало оказано сопротивление, не иначе. Леди Глэмис смотрела на брата тем мягким, чуть кошачьим взором, который умело скрывал легкое пренебрежение красивой женщины к сильному, но суетному мужчине:
– Бог ты мой, ему же… шестнадцать, да? Совсем дитя.
– Дженет, ты плохо разглядела, дитя достаточно зрелое, чтоб доставить нам немало хлопот. Да и не он беспокоит меня, а его дядя…
– Молодой епископ? – леди Глэмис отняла у сына ароматницу, вернула ее на пояс платья, поцеловала мальчика в макушку. – Довольно приятное лицо и манеры.
– Кроме лица и манер, у Джона Хепберна есть голова на плечах. Они месяц были в Стерлинге у Маргариты, прежде чем явиться сюда… с чем? Джон, сколько я помню, никогда не делал ни одного движения не к своей выгоде, в простоте. Из сыновей этого покойного скота, первого Босуэлла, он – худший. Он да еще, пожалуй, Болтон.
– Арчи, – молвил Серая сталь, – мы от них достаточно претерпели, от этого рода, верно. Но то было в иные дни. Теперь-то Дугласов не пошатнуть. Но твой страх может раскачать нас…
– Мой… что⁈ – регент взглянул на родственника так, что любой иной вжался бы в пол, но Серая сталь только сухо улыбнулся. – Ты, дядя, видел, что за тряпку он приволок на своих плечах⁈
– Так тряпка пугает тебя?
– Если б он содрал кожу своего деда с его трупа и явился в ней в Эдинбург, словно Геракл в львиной шкуре – это и тогда не выглядело бы столь красноречиво.
– Но тряпка не есть броня, – возразил Питтендрейк, – не есть и угроза… или тебя задели те гнилые слова, про твою покойницу? Да кто там теперь докажет, если концы в воду, и сами не стали дознаваться тогда? Не похоже, чтоб эта парочка явилась требовать суда или чинить возмездие.
– Они не посмеют, – отвечал Ангус. – А тогда и некому было вызнавать. К счастью. Эта старая сука Хепберн даже не приехала на похороны своей дочери… так боялась оставить сынков без присмотра, чтобы не перегрызлись.
– Но и отправила младенца-наследника подальше, так? – подсказал Питтендрейк.
Ангус кивнул:
– Да. Опекунство над его землями осталось в семье… к сожалению. Крайтон, Хейлс, шерифство Бервикшира и… – он помолчал, но лютая жажда вскипела в голосе. – И Хермитейдж!
– Хермитейдж, – отозвался Питтендрейк эхом. – И немало денег за всё это!
– Порядком. Едва ли не больше, чем с Хантли.
– И мы упустили…
– Некстати, знаешь ли, оно было. Надо было уцепиться и удержаться, когда Арран поднял мятеж против моего с Маргаритой брака, когда Гамильтоны хлебнули крови с нашей стали на «Чистке мостовой».
– Тебе, Дженет, не кажется, что Джеймс Финнарт уж слишком любезен в последнее время с нашим регентом? – спросила тем временем леди Изабелла племянницу.
– О, – отвечала та, усмехнувшись. Маленький Джон Лайон грелся в кольце ее рук, прильнув лицом к вышитому партлету. – Я же приложила к тому немало усилий…
– Не стану спрашивать, понравилось ли тебе.
– Уже спросила. Да. Но чрезмерная любезность Джеймса с Арчибальдом – уже не моего ума дело.
– Ты сказала ему?
– Арчибальду? Сказала, что Джеймс Финнарт может сменить сторону, если найдет это удобным для фамилии Гамильтон, и Арран поддержит старшего сына. Но Арчибальд считает, что мы сейчас на волне, что нас не остановить…
– Уверенность равно обманчивая и опасная.
Но леди Глэмис, задумчиво дуя в затылок сына, ероша мальчику волосы, сказала только одно, то же, что в зале, наблюдая брата в ссоре с Босуэллом:
– О, это же Арчибальд…
А братья Дуглас продолжали вспоминать былые дни. Упущенная возможность опекунства над молодым Босуэллом теперь казалась им особенно досадной – когда дитя расцвело и явилось ко двору с полным сознанием своих прав и свобод. Прав, впрочем, не утвержденных Тайным советом короля… примерно треть которого находилась сейчас в этом зале, а прочие – Арран, Огилви, Максвелл, Морэй – если не прямо ели с руки графа Ангуса, то имели серьезные основания считаться с ним.
– И что теперь, Арчи? – вернул племянника от созерцания прошлого к настоящему Килспинди.
– Теперь? – Ангус оторвался взором от виски, янтарно поблескивающего в чарке, сделал большой глоток. – Живой этот парнишка пока мне нужней, чем мертвый. Пусть побегает, погуляет, споткнется… я подожду. Возьмем за горло, когда замешкается. Без дядюшки – этого надо отправить обратно к нам, в Брихин, в Ангус. А там мальчишка живо согласится заплатить замком, скажем, за… хоть бы и за государственную измену. В шестнадцать лет легче расстаться с любым имением, чем со свободой… навеки.
– О, – обронил Серая сталь, – к чему сразу разговор про измену, и много ли хлопот, умеючи? Украсть, спрятать, взять выкуп за жизнь – землею… что для нас нового-то, дети мои? А даже если и убить – что такого? И следующий наследник Хепбернов будет сговорчивей, помня о судьбе предыдущего.
– Тем более, – дополнила супруга его слова, – что у нас есть и та, кому он может поверить – по незнанию, собственная его тетка.
Питтендрейк улыбнулся жене дяди – темный взгляд его ласкающе прошелся по ее фигуре, охватив внимательно, словно обняв:
– Поговорить с вами, Изабелла, одно удовольствие.
Она хмыкнула:
– А не говорить – другое, верно, Джордж? Она сейчас прибудет.
Сказала еще прежде, чем мажордом возгласил в дверях холла. Впрочем, «предчувствиям» Изабеллы Хоппар в этой семье не удивлялись, называя их даром Божьим. Высокая дама, темноглазая, с чертами скорей резкими, чем привлекательными, в полном трауре, несмотря на то, что вдовство тянулось вот уж пятнадцать лет – или тем самым она, еще в миру, приготовлялась к грядущему монашеству?
Изабелла Хоппар поднялась, как хозяйка, навстречу гостье.
– Джоанна… – мягко сказала она, – душа моя, как рада я видеть вас под моим кровом – не столь по родству, сколь по сердечной склонности. Милости просим к столу.
43
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1528
Закрутило и понесло.
Рассветало по весне все раньше с каждым днем, темнело позже, но часов в господних сутках Патрику Хепберну не хватало все равно. Вот и назавтра предстояла ранняя побудка к мессе, сшибка на мечах с неугомонным епископом вместо завтрака, королевская охота допоздна, с завершением танцами в большом холле, там, на скале – вместе с ужином, а то и взамен его. С Брихином граф едва виделся, утомленный придворными обязанностями, возвращающийся домой заполночь, однако епископ стоял на страже общих интересов незыблемо.
– Ну, каковы успехи? – спросил он племянника дней десять спустя представления ко двору.
– Не о Дугласах вы же спрашиваете, надеюсь?
– О них было бы бессмысленно.
– Джордж Ситон со мной в друзьях, покуда не видит тетка, – доложил граф. – Джен Флеминг выпрыгивает из корсажа платья, задыхаясь от желчи…
– А сам Флеминг?
– Лорд Малкольм скорей доброжелателен, – отвечал племянник, поразмыслив, – хотя и себе на уме. И старый Огилви давеча говорил со мной весьма любезно. Хью Сомервилл – пустоголовый болван, но лучше меня обращается с турнирными жеребцами, скотина. Гилберт Кассилис… ни рыба, ни мясо, но в пост сойдет и таким.
Брихин кивнул с одобрением.
– А король?
– Король благоволит. Особенно шуткам про Дугласов.
– Юная ненависть горит жарче, – молвил епископ, и улыбка мелькнула на его лице. – Особенно, когда не укрощена христианским смирением – чего государю нашему от природы не отпущено. Питайте ненависть короля, граф, она имеет обыкновение давать прелюбопытные плоды – независимо от исхода дела. Если я понимаю верно, король с готовностью использует нас против Дугласов… но как бы нам потом по уму использовать короля? Вот в чем вопрос.
– Что за узость взора, ваше преподобие? Что за прискорбное отсутствие благородства?
– Не благородством единым, знаете ли. Король – сын своего отца, но и внук своего деда. Он такой же Стюарт, как Йорк и Тюдор, а это тяжелый замес теста – не всякий желудок осилит. И вам бы, граф, так же… не подавиться.
Все было так, и ровным счетом не так. Патрику казалось тогда, что Брихин лишен должного для всякого лорда почтения к верховной власти сюзерена – и граф списывал это на то, что власть духовная, к иерархии коей дядя причастен с малолетства, смотрит сверху вниз и на государей. Да, король был не такой… но чертовски обаятельный, впрочем. Стюарт, Йорк и Тюдор – которая кровь давала ему проницательность не по летам, смешанную с черной памятью на добро и зло? А король забавлялся приключениями Дивного графа при дворе – и тем, как откровенно смотрели на него иные дамы, и тем, как прочие люто его поносили. Начиная с двоюродной сестрицы, Джен Флеминг, о которой Джеймс Стюарт спросил его прямо:
– За что она тебя ненавидит? Ты сделал что-либо особенное, чтоб добиться такой благосклонности?
Неизвестно, что подразумевал под «благосклонностью» и «особенным» король, но Патрик не стал задумываться:
– Нет, мой государь.
– Значит, всего лишь родился, – сказал Джеймс, посмеиваясь, – Джен забавная, острая на язык, но порой утомляет… и, кажется, гордится внебрачным происхождением больше, чем я сам законным!
Вслед за королем было позволительно смеяться. Раз эта крыса сейчас смешна в глазах Джеймса, нет смысла обращать внимание на ее укусы. Да и как враждовать со вздорной женщиной? Только через ее мужа. Однако от этого предостерег Брихин.
– Флеминг – персона состоятельная и потому могучая. Человек он неглупый, и на поводу у своей жены не пойдет, в этом не сомневайся. Его положение при дворе стоит слишком дорого и сохраняется слишком долго, чтоб он мог позволить себе кровную вражду со всяким, с кем пожелает твоя кузина. Не стоит задирать его без нужды.
– Даже вот и жаль, дядя. Скучно мы живем при дворе.
Брихин окинул задумчивым взглядом племянника. Лучше сказать ему об этом прямо, хотя вопрос не вспоминался со времен «битвы епископов» в Сент-Эндрюсе:
– Но тебе придется привыкнуть… не к скуке. Из-за того, что тетка твоя Изабелла, мать Дженет, напоказ задрала подол перед покойным королем, говорят и говорить будут, пусть не тебе в лицо…
– О моей матери? И вы тоже?
– И я тоже – нет. Посмотри на себя – и на меня. Вспомни, как сложен Уилл Ролландстон, это ты еще Болтона не видел. В тебе есть порода, хоть ты и белокурый…
– Да вы ведь тоже – не брюнет.
– Так я тоже – Стюарт, хоть и в меньшей степени, чем ты, бабкина кровь, немало попортившая крови живой мне во времена оны. Довольно об этом.
Этим «довольно» он обычно затыкал Патрику рот на самом интересном месте, но интонация всякий раз была такова, что граф не осмеливался настаивать. Да и любое сомнение смывало нетерпеливое ожидание перемен, которым был напоен воздух столицы – и Патрик удивлялся, отчего не хмелит прочих та весна, как брала она за грудки его самого, и вела за собой, и тянула в грядущее. Дни и ночи – подле короля, в совете, в беседе, в охоте и танцах, в огромном холле Эдинбургского замка, по нескольку раз на дню одолевая скалу, исполняя мелкие поручения Его величества – дни и ночи в болтовне, смехе, флирте, сплетнях, ссорах среди своих, таких же, юнцов, ибо двор был юн, а пожилые либо разумно сидели по домам, вроде старого Аррана и Огилви, либо появлялись на день-другой, вроде Максвелла и Аргайла, не желая входить в свару с Ангусом. Молодой Босуэлл наскоро ел, мало спал, сиял синими очами, как никогда, как бывает только в юности, когда куска хлеба довольно для целого дня безумств. От усталости замертво не падал только благодаря железным жилам и заботе слуг. В сумерках задремывая в кресле над сборником латинских новелл для легкого чтения, что он видел напротив себя, сегодня, как каждый вечер? Картина эта не менялась, наполняя его покоем – дядя за рабочим столом кабинета выглядел почти монолитным изваянием. Потом образ начинал меркнуть, распадаться на части – от усталости, по мере того, как слипались ресницы, и вот – светлые глаза Брихина с огоньком свечи, отраженным в них, рука епископа, с шорохом откладывающая перо, щелчок крышки песочницы над исписанным листом, и голос его преподобия вторгался в сон Патрика Хепберна, не пробуждая, но отпечатываясь навек:
– Это большая игра. И ты – часть этой игры.
44
Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528
Монашки подошли под благословение гуськом, после сухих губ, раз за разом прикладывающихся к его руке, вдруг ощутил Джон Хепберн свежесть юных уст также… подняв глаза, она встретилась с епископом взором – лет восемнадцати, не больше, и формы тела не портит даже рубище кларетинки – и вдруг зарделась от того, что мгновенно услыхала в его молчании, признав в нем мужчину… но тут дверь холла стукнула, отворяясь, хозяйка и сама намеревалась выйти в люди, уже одетая для визита – вечное черное платье вдовы, с треном по моде двадцатилетней давности, словно леди таскала на себе свое воплощенное прошлое:
– Прости, не могу предложить тебе сесть, Джон…
О да, если б могла, спустила бы собак, ясное дело, однако не отступил ни внешне, ни внутренне. В конце концов, они общей крови хотя бы наполовину, а это немало значит в умении давать сдачи. И без приглашения прошел к камину мимо сестры.
– Благодарю, Джоанна, я сяду сам, – отвечал Брихин, присаживаясь.
– В одном ты не изменился, братец, – молвила вдова Ситон, за ним следом возвращаясь в холл собственного дома, – хоть мы и не видались пятнадцать лет. В дьявольской твоей дерзости, которая всегда была кость в горле нашему покойному папеньке. Надеюсь, он в конце концов ею и поперхнулся.
Черная кельтская медведица, думал Джон Хепберн, удивительно, что внешне наиболее похожими друг на друга из всего выводка змеенышей оказались Джоанна Ситон и Патрик Болтон, хотя и выпали из разных утроб.
– Не мне об этом судить, Джоанна, – отвечал младший брат невозмутимо, – и поговорить я пришел не об этом.
– О чем же?
Леди Джоанна возвышалась над ним во весь свой немалый рост, и темная стать ее казалась особенно яркой в светлом апрельском дне, и епископ очень бы желал убрать это бельмо на глазу. К чему сразу и приступил.
– Пора закончить свару, Джоанна. Наш Босуэлл – не прокаженный и не чумной, чтоб не допускать Джорджа до общения с ним. Я хотел бы, чтоб ты честно приняла Патрика Хепберна, именно из-за твоей половинной крови. Когда двери Ситон-хауса откроются на всю ширину, это пойдет на пользу тебе и мне. Важно, чтоб Дугласы знали – я не таю камня за пазухой. Эта детская выходка при дворе, после которой Ангус так зол на нас… – он пожал плечами.
Поняв, что брата одной холодностью не вытурить, леди Ситон опустилась в кресло напротив епископа, но ладони ее легли на подлокотники резного дуба столь крепко, что Брихину не было нужды слышать ответ – он и так понял его.
– Вот как? Чем же ты можешь быть мне полезен? И чего ради я должна принять вашу сторону?
– Ты должна принять сторону свою…
– Свою? Полноте. Я всегда была чужой среди вас, что вы и не стеснялись мне показать – каждый божий день.
– Я тоже был среди них чужим.
– Нет-нет, Джон, если ты и был, как говоришь, чужим, то потому только, что – слишком Хепберн, и отец это знал, хотя на деле утверждал обратное. Но то дело прошлое, не понимаю, зачем ты пришел теперь. Не понимаю также, на что ты рассчитываешь… Кто меня поддержал после Флоддена? Ты? Или, может быть, твоя мать? А Уилл и Патрик, мои так называемые братья, где были они? Заняты собственной сварой за наследство! Твоя мать под шумок оттяпала у меня Уинтон с лесом и мельницей для среднего сынка, а сейчас ты приходишь и просишь у меня одолжения? Сейчас, когда мое положение при дворе почти состоялось благодаря Ангусу, который не забывает родни, в отличие от вас… Хепбернов второго выводка! Уходи, Джон. Никто, как я, не знает цену помощи, оказанной в трудный час – и от меня ты ее не получишь.
Юная послушница-кларетинка затворяла за ним дверь холла, и ресницы ее дрогнули, но не осмелилась поднять глаз, когда праведник легонько провел кончиками пальцев по щеке в жесте, слишком вольно благословляющем, и пастырский аметист блеснул на его руке.
Садясь в седло, епископ Брихин размышлял о том, что весьма незавидное наследство оставил по себе потомству первый граф Босуэлл – если не считать земельных наделов, конечно.
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбургский замок, апрель 1528
Джеймс Стюарт, милостью Божьей пятый король Шотландии этого имени, и в самом деле проникся симпатией к Патрику Хепберну. Дивный граф, которого здесь, в Эдинбурге, и король, и регент – тот сквозь зубы – больше называли по масти, Белокурым, по-прежнему почти каждый день проводил на скале, во дворце. Он делил с королем и деятельность, и скуку, и резвость, и печаль, и соколиную охоту, и оленью травлю, и ленивое ничегонеделание возле камина. Хепберн сделался в то время для него решительно необходимым – отчасти за свою красоту, отчасти за веселый нрав. Хепберн так искренне горел служить, и при том так несомненно не хотел за свою службу вознаграждения, полагая в самой службе королю единственное свое счастье… рядом с ним, державшим себя почтительно без подобострастия, Джеймс сам себе казался красивее, сильней, свободней. При близком рассмотрении Джеймс Стюарт по-прежнему производил на графа престранное впечатление. Железный Джон утверждал, что король плохо образован – что было правдой, но умен и коварен – в чем Патрик серьезно сомневался, доверяя собственным глазам и ушам. Джеймс был охоч до музыки и поэзии, но не умел ни петь, ни сочинять стихи, ни играть на каком-нибудь приличном королю инструменте. Он постоянно, все детство и отрочество, чему-то обучался, но не знал ни одной науки путным образом, и даже на латыни писал с чудовищными ошибками. Все его воспитание составляло некоторое умение танцевать, а все практические навыки жизни были почерпнуты из трактатов по искусству охоты. То, что Брихин принял в нем за коварство, Патрик полагал всего лишь потребностью в безопасности, в защите. В конце концов, большую часть жизни король провел, переходя из рук в руки, как ценный приз для очередного ловкого кондотьера. И за годы такого существования Джеймс выработал в себе неплохую привычку казаться безобидным, но с памятью – даже со злопамятством – у него был полный порядок. Это Босуэлл понял по легким словесным укусам, отпускаемым королем регенту постоянно, заметным именно в сравнении с той теплотой, которой король дарил его самого. Иногда Джеймс бывал благосклонен к Ангусу, иногда – нет, но расстояние между своей особой и регентом соблюдал неукоснительно, как если бы постоянно держал в руке обнаженный клинок – острием к противнику. Этот воображаемый клинок приопускался, только если к Джеймсу приближался Дуглас Килспинди – в персоне Серой стали было нечто, в его манерах, во взгляде, в мягкости, с которой обращался он к королю – что вызывало уважение, какое испытываешь к ядовитой змее. Джеймс Гамильтон Финнарт взирал на Босуэлла, словно на ручную обезьянку, внезапно вошедшую в милость, Сомервилл пытался занять денег, дамы шушукались, леди Флеминг злословила, Питтендрейк обаятельно улыбался, впрочем, тот улыбался всегда… а регент? Патрик с момента ссоры держал себя с регентом холодно, но учтиво, а для прочей публики умело изображал пустоголового малого – красавца и болвана. Но почему-то никакого недовольства со стороны регента в том, что Хепберн теперь слишком часто проводит время у короля, видно не было. И это сильно настораживало Брихина.
– Ну, и какая это вражда, дядя? – спросил его как-то граф. – Сдулся ваш грозный Арчибальд Дуглас!
