Текст книги "Белокурый: Права наследства (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

37

На Королевской миле граф Босуэлл, как в первый день, всегда вертел головой во все стороны, словно ученый скворец, нимало не смущаясь проявлениями любопытства. О, это было куда величественней, чем Сент-Эндрюс и даже Стерлинг! Добротные каменные дома, торговые лавки и лавки менял, золотых дел мастера и кожевенники, суконщики и портные… и сами горожане были одеты богаче и чище, и выглядели весьма довольными своей жизнью. Сточные канавы освобождали середину дороги от нечистот, и даже нищие выпрашивали милостыню каким-то особенно сытым голосом.

А надо всем этим, невидимая пока, но неумолимо приближающаяся, царила скала. Короли Шотландии, словно гордые орлы или горные тролли, издревле устраивали себе трон на мегалитических валунах, на плечах вросших в землю древних великанов – что в Стерлинге, что здесь. С каждым шагом резвых коней приближались они – выше и выше – к величественной цитадели, в которой, словно певчая птица в клетке, ныне обитал плененный юный король…

Разгоняя зевак плетьми и сбив с ног торговку яблоками и хромого мальчишку, по улице, грохоча копытами, пронеслась кавалькада всадников на низкорослых, быстрых лошадках приграничников. Возглавлял отряд мужчина лет сорока, верхом на крупном гнедом, одетый богато, но без нарочитой роскоши. Внешне лорд не отличался изяществом, но в нем была звериная притягательность вожака, самца, первого в поле воина. Длинное, крупно вырубленное, холеное лицо, ухоженная борода, прячущая чувственный рот, на почти безбровом лице – широко расставленные глаза с тяжелыми, выпуклыми веками без ресниц, с очень цепким, проницательным, темным взглядом… На древках пик и джеддартов трепетали длинные язычки вымпелов, на штандарте – три звезды и пылающее сердце Брюса . Jamais arriere – никогда позади! – прочел Патрик. Промчались в одно мгновение, оставив по себе только растоптанную корзину яблок посреди Королевской мили и брызги грязи на плаще.

– Дугласы… – процедил Брихин.

Он произнес это вообще без эмоций. По лицу его не было заметно, о чем задумался епископ, но Патрик как-то внутренне подобрался от этих слов.

– И как мне держаться с королем, дядя?

– Как держишься обычно, без лишнего подобострастия. И хвали почаще вслух и за глаза, даже за мелочи, которые ты не отметил бы ни у слуги, ни у друга… – Брихин внимательно глянул на племянника. – Это, кстати, называется – лесть.

Патрик кивнул:

– Примерно так нищие кланяются мне вслед: вот красивый малый…

– И понятливый, – похвалил епископ. – Именно!

Двор был великолепен… да что там великолепен, когда не хватало слов описать! Третий граф Босуэлл, ошеломленный, оглушенный, слегка растерянный, сопровождаемый дядей, изо всех сил старался казаться невозмутимым. Но отсюда, с Эдинбургской скалы, сама королева Маргарита в Стерлинге в сравнении выглядела пребывающей как в монастыре, хотя ее ближних отнюдь не упрекнешь в скромности. Ведь здесь, у короля Джеймса V и регента… глаз ломило от яркости – изразцовых полов, стенных шпалер от пола до потолка, от тканей, пахнущих временем, дымом, самой судьбой, от желто-красных ливрей службы короля и синих дублетов кинсменов Ангуса. В уши бросались тягучий говор долин и гортанность горцев, и тот постоянный рокот заполненного до отказа большого помещения, который напоминает ворчание медведя, потревоженного в берлоге. В ноздри бил запах жилья, жаровни, множества тел, ароматических масел, косметических притираний и благовоний дам. Женщины тут были невероятны. Эти подведенные глаза, руки, губы, груди, почти покидающие корсаж платья, эти пышные юбки и подолы их, ползущие с тихим шорохом по плитам пола, с шорохом, разрушающим последнее самообладание Патрика Хепберна настолько, что он усилием воли сосредоточился на платьях придворных, лишь бы не думать об их содержимом. Некоторые дамы носили трены еще по моде двадцатилетней давности, но самые роскошно одетые, видно, сверялись с французскими новшествами. Патрик, с одной стороны, оценил вкус Брихина, одевшего его и в Сент-Эндрюсе лучше многих, с другой, сразу же жгуче почувствовал себя деревенщиной в приемном покое короля – покрой и отделка плащей, колетов, дублетов немного отличались, но в этом «немного» была бездна, отделявшая его, только прибывшего, от искушенных, местных.

– Да, – отвечал сзади Брихин вполголоса, словно услыхав его мысль, – раскошелиться еще придется не раз.

Но сами люди, не их костюмы, представляли также зрелище любопытное. Шотландский двор тогда большей частью был двор малолеток, и составляли его кузены всех мастей, которые выгуливали опекаемых ими наследников именитых состояний – все от десяти до пятнадцати лет. Тридцати– и сорокалетние меж них – везунчики, уцелевшие в бойне, и их не так уж и много. Дугласы – о, этих, увы, в избытке. Кемпбеллы… при дворе иногда появляется Джон Ковдор, но с момента мятежа Леннокса его родича Колина Кмпбелла Аргайла, умницы и хитреца, в Эдинбурге не видали. Гамильтоны, их тьма – Брихин показал среди них племяннику не по годам легендарного Финнарта. Хоум после казни двоих старших братьев в регентство Олбани сидит дома тихохонько. Йестерский Хей, дядя Рональда, женат на сестре Ангуса. Джон Максвелл, отчим Патрика, несмотря на свои должности постельничего и капитана королевской охраны, при дворе бывает редко, в самых крайних случаях засылая в столицу за новостями жену. Из стариков, которым уж больше полувека – зануда Огилви и хворающий Арран. Кого не свалили сассенахи в тринадцатом году, тех достали свои, вот как Сазерленд – пал в кровной вражде, оставил после себя сосунка в колыбели. Но повсюду – большей частью цветы Флоддена, иногда и посмертыши своих отцов, каждая рыцарская семья, вплоть до самых знатных, утратила на том поле мужчин в самом расцвете сил, кое-где легли и по два поколения, как у Хепбернов, и так титулы, деньги, земли оказались в руках слабых отпрысков могучих дерев. В прежние времена опекуном сирот и их богатств выступил бы сам король, теперь же распределением опекунства над наследниками распоряжался именно регент, Арчибальд Дуглас, граф Ангус. И в том человеке, что занимал сейчас место возле трона по правую руку короля, Патрик Хепберн мгновенно узнал надменного всадника с Королевской мили. Но волны и волны людского моря, наполнявшие холл Эдинбургского замка, разделяли их – прежде, чем они встретились, и волны эти таили как жемчуга, так и чудовищ.

И Патрик Хепберн нырнул в эти воды, даже не задержав дыхания, вполне обученный дядей плавать не только в Северном море.

38

Однако первый риф, о который запнулось их мерное продвижение к тронному креслу короля, там, впереди, под багровым бархатным балдахином, оказался женщиной.

Леди и епископ при входе в холл соприкоснулись полами платья как бы случайно, обожглись друг о друга, еще не обменявшись приветствием, когда же глаза их встретились, то не высекли из противника даже искры тепла. В них было нечто неуловимо общее, хотя никто их с первого взгляда не признал бы за родственников – леди была брюнетка, рослая, темноглазая. Епископ заговорил первым:

– Джоанна…

– Джон…

– Как поживаешь?

Возмутительнейший вопрос, если не виделись последние пятнадцать лет.

– Знаешь ли, Джон, что ты больше всех прочих похож сейчас на нашего отца?

– Тебе не удастся оскорбить меня, сестренка, я примирился с тем, что лорд-адмирал – мой отец. Господь учит нас смирению.

Они разошлись, как две галеры, готовые к бою, по недоразумению миновавшие абордаж.

– Фурия, – выразился ей вслед праведный человек. – Ведьма. Надменная сучка.

– Дядя! – Патрик широко улыбнулся.

Но подумал, что не хотел бы оказаться на ристалище против своей тетки, если бы дамам выдавали турнирные доспехи – боевой настрой у нее был многим мужчинам позавидовать. Ее так и называли в Эдинбурге – вдова Ситон. При этом уважение в упоминании было столь высоко, что не всегда требовало прибавки – леди. В отличие от многих вдов Флоддена леди Джоанна Ситон не отправилась под венец ни на следующий год после бойни, ни потом – плоть ее не жаждала утешения, а дух – крепкой руки. Напротив, дух ее был столь крепок, что о него сломалась бы рука любого мужчины, кроме Господа Бога. Леди Джоанна дала обет остаться вдовой и жить в миру только до совершеннолетия сына Джорджа.

– Какая милая дама!

– Видал бы ты, – и Джон Брихин коротко усмехнулся, – как она стреляет…

– Дядя?

– Из арбалета! А что? Она же – урожденная Хепберн, граф, даром, что женщина…

Патрик быстро прикинул выгоду от новоприобретенной тетки, о которой услыхал сегодня разве что второй раз в жизни. Ристалище – не ристалище, но выходило, что при дворе – как в бою:

– А она может быть нам полезна против Ангуса, пусть бы и без арбалета?

– Тут есть сложность. Джоанна – наполовину Дуглас.

– Дуглас⁈

– Да. Лорд-адмирал дважды заключал браки, чтобы примириться с Арчибальдом «Кто-рискнет» Дугласом или присвоить кусок земли, и первым браком был его собственный. Но это дело прошлое, важно, что сейчас вот там стоит ее сын, твой двоюродный братец Джордж – полугодом тебя старше… Когда он подойдет, будь с ним любезен.

– А если не подойдет – вон, леди Ситон вцепилась в него, как клещ, и что-то нашептывает на ухо?

– Ситон боится своей маменьки, как огня, но подойдет. Потому что если этого не сделает он, то сделаешь ты. Кровь всегда кровь, это знает даже Джоанна. Парень все-таки на четверть Хепберн.

– Судя по тому, как он выглядит, на одну восьмую, – скептически отозвался граф.

– Не всех же дуун-ши подменили в колыбели, – отвечал ехидный епископ. – Не сравнивай с собой. Настоящий Хепберн выглядит, как мои братья, а вовсе не как мы с вами, граф.

Тут на них повеяло теплом, и Патрик скорей чутьем пробужденной чувственности, чем голосом разума, повернул голову… и застыл. Не задев ни его, ни дядю и краешком рукава, другая леди плыла сквозь толпу холла – к группе людей возле камина, и паж расчищал перед ней дорогу, когда бормоча, когда и покрикивая на зазевавшихся. Бархат распашной юбки, узорчатый атлас нижней, видный в разрез, едва колыхающийся в мелком шаге, тугая шнуровка корсажа, предлагающая груди ее на обозрение каждому самцу в этом зале. Медово-рыжая, словно летняя лисица, она полна была зрелой красотой, и негой, и сознанием своей власти – той, что дает женщине над мужчиной совершенная, нежная плоть. Патрик Хепберн, самонадеянно полагавший себя уже искушенным в делах Амура, ощутил что-то вроде помрачения взора… и сглотнул комок в горле.

– Кроме того, что старше тебя вдвое, она и сожрет тебя, словно птенца… Нам сейчас лишние хлопоты ни к чему, – раздался за спиной разрушающий очарование голос Брихина.

– Дядя…

– Уймись, ни тебе, ни мне. Вдобавок, она в родстве с твоей теткой Ситон. Это леди Глэмис, граф. Сестра регента.

У Арчибальда Дугласа было порядком не только братьев, но и сестер, выгодными браками которых он обеспечил себе поддержку многих родов Мидлотиана.

Но паж третьей вошедшей за ними дамы вел себя не столь деликатно, как слуга леди Глэмис, как монахини вблизи леди Ситон.

– Дорогу сестре короля! – и едва с ног не сбивали встречных ее кинсмены, но зато одета была строго и с безупречным вкусом, как полагается порядочной и богатой замужней женщине. И не за острый взгляд епископа Брихина зацепилась взором она отнюдь, но странная сцена случилась меж ней и графом. Увидав Патрика, молодая леди мгновенно остановилась, побледнев, прикусила губу, потом внезапно лицо ее прояснилось пониманием – но с таким невыразимым презрением, с такой почти что брезгливостью взирала она на молодого Босуэлла! Тот тоже замер, позабыв о приветственном поклоне, сбитый с толку – на миг ему показалось, что заглянул в волшебное зеркало фей, увидав себя самого в женском облике… высокий рост, стать принцессы, правильные, но резкие для женщины черты лица, брови вразлет, серые пронзительные глаза. Даже с Джен Хоум они были вовсе не похожи лицом, но эта!

– Боже, какой уродец, – обретя дар речи, пробормотала незнакомка, прежде, чем, взмахнув юбкой, развернуться к нему спиной и отправиться прочь под вопли собственных слуг «дорогу сестре короля!».

– Кто эта гарпия⁈

– А это также иваша двоюродная сестрица, мой друг, – ухмыльнулся Джон Брихин. – Господь щедро одарил вас родственниками, однако употреблять их в пищу надлежит с разбором. А некоторые, граф, попытаются сожрать и вас самого…

Дженет Стюарт, в замужестве – леди Флеминг, была внебрачной дочерью покойного короля Джеймса IV и тетки Патрика – Изабеллы Стюарт, сестры леди Максвелл. Законная дочь графа Бакэна Изабелла никогда не признавала, как равную, дочь внебрачную – Агнесс, вдовую графиню Босуэлл и леди Хоум, а ныне действительную леди Максвелл.

– Итак, три лица Евы, – заключил Брихин, когда леди Флеминг миновала их, – воительница, распутница и воплощенная добродетель… угадаете, которую я считаю опаснейшей из трех?

39

Этот день по многим причинам не выдался удачным для Арчибальда Дугласа, великого графа Ангуса. Вернувшись из поездки в Нагорье, он выяснил, что в его отсутствие дела при дворе пошли не так, как он ожидал, и вдобавок с утра им с королем выпало поругаться – мальчишка Стюарт осмелел и поднимал голос на регента, в очередной раз обвиняя того в гибели графа Леннокса и упрекая в беспорядках в Приграничье, от которых пострадали и земли короля в частности. Посему граф Ангус, когда Хепберны прибыли представиться государю, был очень и очень зол, что не мешало ему иметь вид и спокойный, и любезный. Но взгляд его, ищущий повода и жертвы, на ком сорвать раздражение, немедленно обратился на вошедших в холл Хепбернов, еще прежде, чем мажордом объявил их титулатуру. Да их и так невозможно было не заметить – черное пятно сутаны Джона Брихина, перерезанное алым епископским поясом, и Дивного графа в его наилучшем оперении – темно-зеленый бархатный костюм, колет золоченой кожи и летящий с плеча в пол «олд-хепберн»…

Серо-синий, тускло-зеленый… этих цветов в таком сочетании при дворе не видали лет двадцать, но граф Ангус прочел их мгновенно, и для него это было – словно зазубренный наконечник стрелы повернуть в полузажившей ране. Когда-то он видел этот плащ на собственной первой свадьбе, на плечах тестя, лорда-адмирала Шотландии Патрика Хепберна… потом – когда в то же сукно, окровавленное и рваное, завернули тело командующего авангардом Адама Хепберна, чтобы унести с Флоддена… братья Адама недолюбливали его именно за то, что он тогда уцелел, кроме-то смерти Мэри-Мардж. И теперь вот «олд-хепберн» обнимал нового – клейма негде ставить – Хепберна, и пусть у него еще молоко на губах не обсохло, но по той наглости, с какой этот светловолосый гаденыш извлек из небытия старый плащ, старую неприязнь, сразу было понятно, кто он.

Наследник графства Босуэлл.

Только его не хватало при дворе и без того по возрасту строптивого короля.

И Брихинский епископ услыхал густой, насмешливый голос Арчибальда Дугласа:

– Джон Хепберн, для того ли я подсадил тебя на Брихинский епископат, чтоб тебя там никогда не было?

– И вам доброго дня, великий граф Ангус, – отвечал железный Джон, не поведя и бровью.

Если Ангус рассчитывал смутить бывшего шурина, то ему это не удалось. Джон пользовался тем, что прелатам не полагалось склонять голову перед владыками мирскими, и смотрел Арчибальду прямо в лицо своими стальными, холодными глазами, без капли эмоции – и право, то был весьма неприятный взгляд.

– А подсадили вы меня, граф, – продолжил Джон Хепберн так же спокойно, – на епископат по родству, хоть оно и вышло столь недолгим. Но на все воля Божья. Вы, как будто, не сетовали…

Этот намек ужалил Ангуса сильней, чем ожидалось, и в отместку он, взглянув на молчавшего Патрика, спросил с ухмылкой:

– А это что за красна девица с тобой, Джон, в бабкиных тряпках? Едва я вернулся в город, как мне с предместий прожужжали уши о твоих целомудрии и праведности, ан нет, я смотрю, как большинство клириков, ты умеешь найти применение смазливому мальчишке?

Он не мог не знать, кто перед ним.

И потому, что прочел герб, вышитый на плече Босуэлла, и потому, что на прямой вопрос Ангуса пару лет назад Болтон отвечал, что наследник рода жив и здравствует на приорате в Сент-Эндрюсе… регент ведь был неглупым человеком, и, конечно, бывает мгновенная взаимная неприязнь, но чтобы так…

– Патрик Хепберн, граф Босуэлл, к вашим услугам… дядюшка Ангус!

Выражение лица при этом у Белокурого было самое паскудное.

– Какой я тебе дядя, парень? Такой же, как ты – граф, мастер Хейлс?

– Ну, вы так вроде были женаты на моей тетке, нет? Той, которую еще так удачно спровадили на тот свет, отказавшись позвать повитуху, когда она выкинула младенца – а вы ей как раз перед тем и рассказали в подробностях, как именно был убит мой отец и ее дядья?

Даже Брихин взглянул на своего воспитанника с изумлением.

Патрик Хепберн спокойно стоял, выпрямившись во весь рост, в позе достаточно расслабленной, но рука покоилась на рукояти даги за поясом, и улыбка на красивом лице кривилась нехорошая. И с интересом рассматривал графа Ангуса, задыхающегося от гнева – так, словно перед ним корчилось какое-то забавное насекомое. И дослал вслед контрольную стрелу:

– Вам, вероятно, нужно было спешно покинуть Флодден, дорогой дядя, чтобы успеть избавиться от жены…

Ангуса прорвало:

– Ах, ты… брехливый щенок! Ты меня… меня смеешь обвинять в том, что я убил Мардж⁈

Рука Арчибальда Дугласа молниеносно обнажила кинжал.

Патрик с готовностью потянул из ножен свой…

– Милорды, опомнитесь! – Брихинский епископ стоял между разъяренным регентом и очень спокойным племянником, всерьез рискуя принять удар грозного Арчибальда в незащищенную грудь.

– Как смеете вы, граф Ангус, обнажать клинок в присутствии короля без его позволения? – раздался тут молодой голос, вибрирующий от раздражения. – Вы – регент королевства, это верно, но король Шотландии покамест все еще я!

И столько в этом высоком голосе было неприкрытой и хищной злобы, что все трое участников сцены немедленно обернулись к говорившему.

Так Патрик Хепберн впервые увидел своего кузена-короля, Джеймса V Стюарта.

40

Его величество подался вперед с трона, высматривая, что же происходит там, посредине холла, где придворные уже начали расступаться, давая противникам место для ссоры.

– В чем дело, лорды, черт всех вас возьми совсем⁈

Не глядя больше на регента, словно он вовсе перестал существовать, молодой граф сделал несколько шагов по направлению к королю, а, подойдя достаточно близко, отдал церемонный поклон, опустился на одно колено. «Олд-хепберн» стлался за ним при каждом упругом шаге, словно радуясь новой жизни, возобновленной вражде.

– Патрик Хепберн, граф Босуэлл, сир, покорно прошу простить меня, если позволил себе…

– Да, как мне кажется, тут не только вы себе позволили, Босуэлл… – и Джеймс кинул долгий взгляд на регента. – На первый раз, для знакомства, прощаю, в следующий – окажетесь за решеткой, граф.

Глядел в продолжение этой речи он по-прежнему на Арчибальда Дугласа, и именно ему, тяжкими усилиями выходящему из припадка ярости, адресовались эти слова. Потом король уронил светлейший взгляд на склонившего голову Патрика.

– Дивный граф, не так ли? – спросил король у него с ухмылкой.

Несмотря на постоянный контроль Дугласов, королю удавалось поддерживать связь с матерью и в разлуке.

– Если угодно Вашему величеству, – согласился Патрик Хепберн.

Король оказался не такой. Все, что думал о нем Патрик заранее, было неверным.

Джеймс был старше графа разве что на полгода, также высок, тоже недурно сложен. На этом благородство его облика и заканчивалось… Стюартовская шевелюра неопределенно рыжеватого цвета, треугольное тюдоровское лицо, тонкий и слабый лягушачий рот, по-настоящему хороши в нем были только глаза – большие, печальные, настороженные. Эти глаза становились почти красивыми, когда Джеймс бывал разгневан или воодушевлен… а вот сейчас они обращены прямо Патрика, пытающиеся зацепить его за душу.

– Сядь, Хепберн, – милостиво пригласил король, указывая на скамью у своих ног, – поговорим.

Несколько минут они смотрели друг на друга, и король покручивал в руке зеленый стеклянный бокал, шершавый, поблескивающий пьяным содержимым.

– Выпей со мной. Эй, вина графу!

Подскочил паж, сунул Патрику бокал в руки, и тут молодой граф сообразил, что Его величество слегка навеселе. Хмель придавал Джеймсу еще больше меланхолии, чем обычно, и его тянуло на разговоры.

– Что у вас там вышло с Ангусом?

Хепберн бросил взгляд обратно, туда, где железный Джон с Ангусом еще разменивались репликами.

– У меня? Ровным счетом, ничего, сир. Но, кажется, граф Ангус меня с кем-то спутал… я, право, не разобрал.

– Ты регента берегись, приятель. Отчим мой – редкая дрянь, особенно, когда позавидует или разозлится. Тоскливо мне с ним, сил нет… он ведь держит меня почти что взаперти. Никуда меня не пускает, вечно его свора за мной по пятам. Разве что баб подкладывает и меняет регулярно…

Эта грубость из уст очень юного человека звучала вульгарной слабостью.

– А поговорить – и то не с кем… я вот по Хантли скучаю. Ты, кстати, чем-то мне его напоминаешь.

– Четвертью крови, сир. Джордж – мой кузен.

– Погоди-ка… а мать твоя ведь Стюарт? Так что и мы с тобой родственники? – королю внезапно приглянулась эта идея.

– До некоторой степени, – согласился Патрик. «И даже немного Плантагенет» – откуда ни возьмись, прозвучал в его голове голос леди Максвелл. – А по отцу моя прабабка, Ваше величество, та же, что у Гордона Хантли – сестра вашего прадеда, принцесса Анабелла Стюарт…

Странное впечатление на него производил король: смесь простодушия, наивности, злости, коварства и каприза. Но в хорошие минуты, вероятно, сюзерен мог привлекать сердца. Джеймс рассматривал кузена долго, внимательно, любовно изучая детали – старинный плащ, плечевую брошь с девизом и головой лошади, правильные черты лица, светлые кудри – так, словно молодой граф Босуэлл был неодушевленным предметом обстановки или диковинным породистым зверем. Отхлебнул из бокала, внезапным взмахом руки сгреб за чуб, потянул голову Патрика себя… и вынес вердикт:

– Ты мне нравишься, Хепберн.

– Да и вы мне тоже, Ваше величество, – без запинки отвечал кузен королю.

В общем, это была почти правда, а даже не та самая предложенная Брихином лесть. Джеймс не столько ему нравился, как вызывал желание защитить. Он был нелеп, уязвим и трогателен, и вдобавок, в плену – а что еще в юности нужно для верности государю? Вдобавок он ведь долгие четыре года в Сент-Эндрюсе думал, как поступил бы, выпади ему случай помочь королю… и вот этот день пришел.

Меланхоличный Джеймс Стюарт поперхнулся вином, закашлялся и захохотал.

– Вот же черт белокурый! Да ты еще и наглец! Я таких люблю, жаль, здесь их мало… ну, значит, у меня будет нескучное лето!

Король еще и сам не подозревал, до какой степени нескучное.

А вот Патрик по молодости очень ошибся, приняв нетрезвое королевское «ты мне нравишься» за знак искренней симпатии.