Текст книги "Арматор (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Нянька немедленно заняла место при детях и уже к вечеру завладела семейным бытом так уверенно, будто родилась на корме «Елисаветы». Остальных шестнадцать человек Ерофеич выстроил на палубе и через Моану объявил временными учениками матросов.

– До Ситки вашей работы нет, – перевела она его слова. – Кто ест корабельный хлеб, тот работает на корабле.

Будущие молотобойцы возразили, что нанимались к молоту. Лесорубы тоже не нашли на палубе обещанного леса. Ерофеич выслушал перевод, ткнул пальцем сначала в паруса, потом в ведра и завершил объяснение таким боцманским взглядом, что дальнейшие переговоры потеряли смысл.

Многовековая морская школа обходилась без словаря. Боцман показывал действие один раз, после чего требовал повторить и орал до тех пор, пока результат не начинал его устраивать.

Беспомощными сухопутными дикарями островитяне не были. На качке держались лучше некоторых наших новобранцев, лодкой управляли с детства и моря не боялись. Затруднение вызывал сам корабль: высокий рангоут, десятки незнакомых снастей и порядок, при котором дернуть нужную веревку следовало не тогда, когда тебе кажется разумным, а после окрика русского начальника.

Иерархия давалась не легче снастей. На острове человек видел вождя перед собой и понимал, кому подчиняется. Здесь приказ прилетал с марса, повторялся вахтенным, подхватывался боцманом, и лишь потом достигал того, кто держал конец. Пока Моана разбиралась, чьи именно слова переводить, Ерофеич успевал повторить их так выразительно, что общий смысл становился понятен и без знания русского языка.

Семеро гребцов освоились первыми. Они понимали, как ветер наполняет парус, ловко ходили по палубе и быстро научились работать в команде. Но европейские узлы пришлось вязать заново, а первая попытка старшего самостоятельно помочь при повороте едва не закончилась перепутанным бегучим такелажем. Ерофеич успел остановить его одним ревом. Мужчина замер, выслушал через Тею короткое объяснение и больше без команды к снастям не прикасался.

На второй день боцман велел новичкам драить медяшку. Моана перевела «медь», после чего трое островитян принялись искать выданные англичанам браслеты. Когда недоразумение выяснилось, Ерофеич показал на потускневшие корабельные детали и собственноручно навел блеск на небольшой участок.

– Вот она, ваша медь, – сказал я, наблюдая, как новобранцы принимаются за работу. – Вчера ею за любовь платили, сегодня ее чистят. Настоящие деньги всегда должны обращаться.

Сукин записал расход ветоши. Северцев записал выданную медь. Кажется, на корабле только я один ничего не записывал и потому считался хозяином.

Через несколько дней шестнадцать учеников уже различали команды «стой», «тяни» и «крепи», знали, кому нельзя перечить на вахте, и не мешали опытным матросам во время поворота. Молотобойцы таскали воду, лесорубы осваивали снасти, а семеро гребцов под присмотром Ерофеича понемногу привыкали к парусному хозяйству большого судна. Полноценных членов команды из них еще не получилось, но толпа пассажиров уже исчезла.

Нуку-Хива скрылась за кормой, и «Елисавета» шла к Кантону с сандалом в трюме и семнадцатью новыми людьми графа Толстого. Шестнадцать из них строились на палубе; семнадцатая в это время распоряжалась моими детьми.

Короля, как выяснилось, действительно играла свита – пусть пока еще и по свистку Ерофеича!

Глава 10

Интерлюдия

– Повезло нам, что аборигены не особо разбираются в символике белых людей! – утирая пот со лба просипел Коробицын по-английски. Язык он и раньше знал, а за последние полтора года, когда круг общения с цивилизованными людьми состоял в основном из Робертса и капитанов проплывающих судов, подтянул до весьма приличного уровня. – Иначе пришлось бы таскать грузы по эдакой-то жаре во-о-он от того мыса!

– Почему? – не понял капитан «Эбигейл».

– Да потому, дорогой Уоткинс, что эту бухту объявили табу для всех, кроме русских.

– Как же нас тогда пустили?

– Очень просто! Я сказал, что вы работаете на графа Фёдора Толстого. Так что сейчас ваш корабль, фактически, русский. Словам уважаемых людей тут принято верить!

Американец со скепсисом осмотрел собеседника с ног до головы. Босоногий, одежда вся вытертая и в заплатах, русская рубаха навыпуск слабо сочетается с где-то раздобытой голландской шапкой. Где-нибудь в Бостоне или Нью-Йорке таким бродягой вполне могла заинтересоваться полиция. Просто в целях профилактики, пока не спёр чего-нибудь или кого-нибудь не зарезал.

– Вы не так смотрите! – захохотал русский. – С каждой глыбой льда, куском нанки и особенно – бочонком с гвоздями, ящиком с ножами и прочим железом, что сгружают ваши матросы, уровень уважения существенно прирастает.

– Железа тут больше всего! – скривился американец. – Мы давно уже были бы тут, но… Сначала на подходе к Ситке заметили британскую эскадру, и тамошний правитель Баранов попросил меня задержаться на пару дней, чтобы быть независимым свидетелем. Даже оплатил эти дни. Потом море неожиданно разбушевалось, и мы были вынуждены переждать непогоду в порту. К сожалению, уже бесплатно. И тут с юга заявилась «Юнона». Уж не знаю, что оттуда написали, но Баранов потребовал отдать инструменты калифорнийцам.

– Все⁈ – неприятно поразился Коробицын.

– Не совсем! Топоры и ножи нам оставили. Гвозди тоже. А вот лопаты, молотки, мотыги и прочий шанцевый инструмент целиком ушли в Форт Росс, как назвали это поселение. Так я нехватку веса добил обычными кованными прутками. Там за это время пару плавок провели, полученную крицу на прутки и перековывали. Возьмёте прутками? Я почти десять пудов привёз!

– Не вопрос! – широко разулыбался местный представитель России. – Всем буду рассказывать, что они – из волшебной печи русского графа. Расхватают, как горячие пирожки. Кстати, а медных браслетов и колец у вас не завалялось?

– Нет. Был небольшой запас, но я его в Калифорнии выменял, у тамошних индейцев хорошо идёт.

– На что сменяли?

– На пару бочонков «огненной воды». Один бочонок для команды оставлю, второй вам отдам. Думаю, пригодится! А медь-то вам зачем?

– Вы не поверите! Наш «дикий граф» превратил её в местные деньги!

*.*.*

Первые три дня после Нуку-Хивы Ерофеич гонял новобранцев так, будто собирался взять ими Пекин.

Шестнадцать островитян уже получили работу. Двоих Ерофеич приставил к судовому кузнецу, семерых гонял со снастями. Остальные учились ходить на вёслах. Русских слов они знали десятка два. Зато команду «Живо!» выучили первой и понимали без перевода.

– Весло ровнее держать! Не дубину ворочаешь! – орал Ерофеич. – Раз-два! Раз-два!

У правого борта, на длинном конце, шёл тяжёлый баркас. Семеро гребцов работали дружно. Только молодой островитянин с узким лицом всё косился за корму. Звали его Тау. Полное имя я пока не осилил.

Между гребками парень следил за длинной волной. Потом посмотрел на облака, на птиц над мачтами и что-то быстро сказал соседу. Тот ответил. Через минуту спорили уже все семеро.

Ерофеич рявкнул ещё громче. Не помогло.

– Пассажирами быть перестали. До матросов им ещё плыть и плыть.

– Погоди ругаться. Может, дело говорят.

Подозвал Моану. Та выслушала спор, переспросила Тау и показала рукой за левую скулу корабля.

– Из-за чего они спорят?

– Один говорит: это – Наоэро. Другой спрашивает, Науру это или нет. Его отец бывал возле такого острова, а сам он нет.

Тау снова заговорил. Теперь медленнее. Моана нахмурилась, дважды заставила его повторить и наконец разобралась.

– Он видел Наоэро мальчиком. Ходил со старшими людьми. Другой знает остров только по рассказам отца.

– И где же этот Наоэро?

Тау ткнул пальцем в пустой горизонт. Никакой земли там не было. Только сизая черта воды да стая птиц, уходившая в ту же сторону.

– Говорит, скоро увидим.

Ерофеич хмыкнул. Для человека, привыкшего верить компасу, берег, найденный по птицам, выглядел колдовством. Однако ругаться перестал.

К полудню над морем показалась тёмная полоска. Сперва её приняли за тучу. Потом из воды выросли пальмы.

Поднявшись на шканцы, я застал Сукина над картой. Капитан уже сделал отметку и теперь сверял широту. Вид у него был недовольный. Незваные острова мешают мореплавателю почти так же, как незваные ревизоры – купцу.

– В девяносто восьмом году Ферн здесь проходил. Назвал остров Приятным.

– Как открыл? Люди здесь с незапамятных времён живут.

Моана произнесла это совершенно серьёзно. Сукин поднял на неё глаза, подумал и снова уткнулся в карту.

– Для европейских карт открыл, – пояснил он. – Якорной стоянки не отметил. Вокруг риф. Подходить станем осторожно.

Науру. Название стукнуло в голове, словно костяшка по столу. В девяносто четвёртом, среди ваучеров, красной ртути и акций МММ, один знакомый деятель ввёз удобрения с Науру. Тысячу тонн птичьего дерьма по цене хорошей иномарки за вагон. Сделка прогремела на всю Москву, а за коммерсантом навсегда осталось прозвище Король гуано.

Тогда я над ним смеялся. Теперь было не до смеха. Гуано. Азот. Селитра. Порох! Королём гуано мне становиться не хотелось. А вот звание короля пороха звучало куда почтеннее!

– Александр Степанович, надо высадиться.

Сукин даже головы не поднял.

– Не надо.

– На пару часов. Один баркас.

– До Кантона у нас путь неблизкий. За кормой может идти Фрейзер. Перед носом риф, которого нет на карте. А в трюме ваш капитал, граф. Весь, если не считать долгов.

С последним спорить было трудно. Сандал в трюме принадлежал мне, кредиторам и Господу Богу. Причём доля кредиторов росла быстрее прочих.

– На берегу может лежать кое-что, что дороже всего сандала.

– Золото?

– Лучше. То, без чего не стреляет ни одно ружьё.

Капитан, наконец, посмотрел на меня.

– Селитра?

– Возможно.

Слово «возможно» Сукину не понравилось. Мне тоже, а что делать? Вообще-то в коммерции уверенный голос часто стоит больше точных сведений, но своим лучше честно признаваться, когда ты не уверен. Тогда неизбежные промахи не бьют по авторитету.

– Один баркас, – решил он. – До вечерней вахты вернуться. Через риф поведёт ваш островитянин. Господин Тилезиус поедет с вами. Если течение усилится, отзову пушечным выстрелом. Возвращаетесь без промедления, ясно? Я, разумеется, за вами вернусь. Но тогда мы потеряем лишний день. Это как минимум!

– Понятно! – согласился я. Терять дорогостоящие дни мне тоже не улыбалось.

– Уточняю: я не согласия прошу, Фёдор Иванович. Это приказ капитана!

Пришлось кивнуть. В коммерческих делах распоряжался я. На палубе – он. Полезное разделение властей, особенно посреди океана.

*.*.*

К острову пошли после полудня. Тау сидел на носу и показывал рулевому проходы между коралловыми пятнами. Дважды заставлял брать правее, хотя вода казалась чистой. Один матрос начал ворчать. Через миг под веслом мелькнули белые зубья рифа, и ворчание прекратилось.

Навстречу вышли три узких каноэ. Сидящие в них мужчины оружия на виду не держали, хотя оно могло лежать на дне лодки. Моана окликнула их. Ответили быстро и непонятно.

Полинезийские языки оказались роднёй, которая давно разъехалась и перестала писать друг другу. Отдельные слова Моана ловила. Тау понимал немного больше. Остальное объясняли руками.

Подарки помогли лучше любого словаря. Два железных ножа, связка рыболовных крючков и красная ткань превратили высадку из вторжения в торговую прогулку. Нам разрешили набрать образцы у берега и на каменной возвышенности. В селение я не полез. Время шло, а любопытство местных росло.

Тилезиус командовал сбором с важностью лейб-медика при вскрытии императора. Отдельно велел брать свежий помёт, старые слежавшиеся пласты и белёсый камень под ними. Каждый образец заворачивал в парусину и помечал углём.

– Здесь, граф, можно найди не совсем то… что вы хотеть!

– Вы сначала найдите. Желать буду потом.

Сам я работал лопатой. Под тонким верхним слоем шёл твёрдый светлый пласт. Его пришлось крошить кайлом. Камень выглядел небогато. Но руда вообще редко лежит с вывеской «миллион рублей».

Тау тем временем исчез за пальмами. Ерофеич уже потянулся к ружью, когда парень вернулся с двумя местными стариками. Один принёс ещё кусок породы. Второй долго показывал на птиц, затем на землю и на дождевые тучи.

– Что он говорит? – спросил я.

Моана посоветовалась с Тау.

– Птицы оставляют белый камень. Вода уносит мягкое. Камень остаётся.

Тилезиус сразу потребовал повторить. Старик повторил жестами. Учёный присел, растёр крошку между пальцами и убрал ещё одну пробу.

С моря донёсся пушечный выстрел.

– Всё, ваше сиятельство, – объявил Ерофеич. – Александр Степанович ждать не обещался.

– Ещё пять минут!

– Он приказал немедленно и без разговоров.

Вот ведь зараза! Поймал меня моими же собственными словами. До баркаса донесли четыре мешка. Тау снова сел на нос. Обратный проход он нашёл без заминки, хотя солнце било в глаза, а прилив уже прикрыл часть рифа. У борта «Елисаветы» Сукин встретил нас молча. Посмотрел на мешки, на часы и только потом кивнул Тау.

– Этого поставьте учеником к рулевым. Пусть сперва выучит команды.

Первое повышение парень заработал раньше, чем научился произносить имя капитана.

*.*.*

Опыт устроили прямо на палубе. Тилезиус не позволил мне ничего смешивать и быстро раздал работу. Один матрос дробил образцы в железной ступке, другой – грел воду. Ерофеич держал островитян подальше от котелка, будто там варили не птичий помёт, а государственную тайну.

Крошку залили горячей водой и долго мешали. Потом дали осесть. Мутную жидкость пропустили через сложенную в несколько раз ткань и поставили выпаривать в неглубокой медной посуде. В девяностые такой лаборатории хватило бы, чтобы продавать средство от облысения. Для пороха требовался результат посерьёзнее.

Вода уходила медленно. На дне осталась грязная корка. Тилезиус соскоблил её ножом, рассмотрел через лупу и покачал головой.

– Повтор нужно… с другая проба!

Повторили. Потом ещё раз взяли старый пласт с возвышенности. Итог не изменился.

– И где селитра? – спросил я.

– В сих образцах её найн. Нет почти соффсем! – ответил Тилезиус. – Пусто! Зато тут ест много… Известковая соль фосфорной кислота!

– Птицы гадят сразу известью?

Горнер кашлянул в кулак. Тилезиус посмотрел на меня как на трудного ученика, которого нельзя высечь из-за титула.

– Найн. Выделения птиц иметь разные вещества. Но со временем они меняются. Часть вымывается дождями. Остаться вот это!

Он постучал ножом по белому куску.

– Старый дикарь всё верно сказать!

– Значит, птицы всё принесли, а дождь унёс то, что было нужно мне? – переспросил я. Не то, чтобы не понял или не поверил, просто трудно оказалось расстаться с мечтой о «короле пороха».

– Если совсем просто, граф, то именно так!

Отлично. Купил ножами и крючками четыре мешка сырья, заплатил потерянным днём и получил научное объяснение, почему остался без прибыли. Обычная коммерция, только без налоговой.

Выбрасывать образцы всё же не велел. Сегодня бесполезный белый камень, завтра удобрение. Земля любит такие подарки, это я помнил. Но строить торговлю ими с другого конца океана сейчас было рано. Сначала следовало добраться хотя бы до Китая и не дать старым делам сожрать новые.

Посмотрев на мокрую палубу, я вернулся к словам Тилезиуса.

– Тогда искать надо там, где дождю делать нечего.

Учёный перестал складывать инструменты.

– То есть на сухих островах, – продолжил я. – Птиц много. Дождя почти нет. Пресной воды нет, значит, люди не живут и залежи не трогают. Такие места вообще известны?

Тилезиус повернулся к Горнеру. Швейцарец уже тянулся за картой.

– Такие места наука знать! Берег Перу, там пустыня подходить почти к океан.

– Острова там есть?

– Есть. Малые, сухие, почти без вода. Морских птиц… много! Однако сведений о составе наука не иметь!

– А как там с дождями?

– Иногда годы проходят без дождь!

Тут всё сошлось! Перу. Чили. Пустыня у самого моря. В другой жизни эти названия цеплялись к меди, селитре и чужим войнам. Точных месторождений я не помнил. Зато теперь имел принцип поиска. Не координаты – направление.

Селитры на Науру не оказалось. Зато теперь я точно знал, где ее искать. Склонившись над картой, Тилезиус провёл пальцем вдоль тихоокеанского берега Южной Америки. Я поставил карандашную точку напротив Перу и обвёл её кружком.

– Когда-нибудь проверим!

– Путь неблизкий, – заметил Сукин.

– Зато товар хороший. А испанцы вечно дерутся с собственными колониями. Рано или поздно там появятся люди, которым понадобятся деньги, ружья и друзья.

Немец неодобрительно поджал губы. Учёные любят чистые опыты, а политика портит им настроение.

Ветер ослаб. Паруса обмякли, скорость упала. Сукин поднялся из кормового люка и коротко приказал удвоить наблюдение. На бак отправили ещё одного матроса. На марсе сменили вперёдсмотрящего, хотя его вахта не закончилась. Кремни у ружей проверили. Я некоторое время смотрел на приготовления, потом подошёл к капитану.

– Кого ждём?

– Никого. Потому и смотрим во все глаза.

– Фрейзера?

– И его тоже. Английский капер французов топит. Французский – англичан. А если встретят нейтрала с дорогим грузом, сперва возьмут, потом станут разбираться.

Вспомнилась «Эбигейл» и британские любители законного морского разбоя, поэтому реплику «вы романтических книжек перечитали» я проглотил. Каперы уже однажды объяснили мне разницу между теорией и пушечным ядром.

– До здешних вод европейцы редко добираются, – сказал я.

– Зато малайцы добираются часто. Их проа ходят быстро. В безветрие гребут и догонят любой корабль. Ближе к Китаю встретим китайских пиратов. Там целые флоты.

В памяти немедленно объявилась мадам Вонг вместе со старым фильмом: джонки, пушки, береговые деревни. Чиновники там исправно побеждали пиратов только на бумаге. Теперь эта сказка ждала нас впереди, и платить за нее придется серебром, а то и кровью.

– «Елисавета» – быстрая!

– При ветре уйдём. А если ветра не будет?

На такой вопрос реклама судостроительной компании ответа не давала. Подозвал Моану и велел привести Тау. Парень явился вместе с Ерофеичем. На новую рубаху ещё не заработал, зато держался уже увереннее.

– Спроси, как они ходили к Науру.

Ответ получился долгим. Моана перебивала, Тау рисовал пальцем на палубе острова и волны. Иногда звал товарища, того самого, что знал путь от отца.

– Они шли не прямо, – перевела, наконец, Моана. – От острова к острову. Ждали нужного ветра. Если ветер умирал, гребли. Ночью смотрели на звёзды. Днём – на волну, птиц и облака.

Сукин слушал рядом. При слове о вёслах лицо его стало ещё мрачнее.

– Семеро таких гребцов на одном баркасе, – произнёс он. – А на пиратской проа их может быть сорок.

– Значит, поставим своих к лодочной команде. И будем учить стрелять.

– Учить будете по моему расписанию. Не снимайте людей с работ.

– Александр Степанович, когда вы успели стать таким жадным?

– Когда получил семнадцать новых ртов и ни одного готового матроса.

Возразить было нечего. Против математики не попрёшь.

К вечеру ветер почти сдох. «Елисавета» едва двигалась, покачивая пустыми парусами. Вода вокруг стала гладкой и тёмной. Даже баркас на буксире перестал рыскать.

На палубе говорили тише. Ерофеич раздал островитянам тесаки и показывал, куда бить при абордаже. Сукин велел зарядить две кормовые пушки картечью. Фитили держали закрытыми, но рядом.

Стоя у борта, я считал в уме будущие расходы. Верфь, лес, железо, люди, пушки. Всё упиралось в Кантон. Там лежали деньги за сандал. Там же мог ждать Фрейзер со своими законными бумагами и незаконными привычками.

Обойти Китай означало спасти груз и похоронить предприятие. Идти туда – добровольно сунуть голову в пасть.

Выбора, в сущности, не было. С марса донёсся резкий крик:

– Парус!

Все головы разом повернулись к горизонту.

В бледном вечернем небе стоял тёмный треугольник. Слишком далеко, чтобы рассмотреть флаг. Но слишком близкий, чтобы его не заметить.

Глава 11

Сукин не ответил сразу. Он всё ещё держал трубу у глаза, уперев локоть в фальшборт, а «Елисавета» едва шевелилась под парусами. Ветер вернулся, но пока только пробовал нас на вкус: трогал нижние полотнища, отпускал, снова наполнял их слабым дыханием. Этого хватало, чтобы слушаться руля. Для бегства – маловато.

Тёмный треугольник впереди раздвоился.

– Ещё парус, – произнёс капитан.

Я поднял свою трубу. Стёкла дрожали вместе с палубой, и вместо корабля в них прыгало мутное пятно. Пришлось прижать окуляр к брови обеими руками.

– Вижу.

– Не его видите. Правее берите.

Правее обнаружилось нечто низкое и длинное, почти слившееся с водой. Потом рядом мелькнуло второе. Оба шли без заметных парусов, зато вдоль бортов разом поднимались и опускались вёсла.

– Пиратские проа? – спросил я.

– Они самые.

Кормовые пушки стояли заряженными ещё с вечера. Возле обеих дежурили расчёты, фитили тлели в закрытых жестяных трубках. Матросы старались не глядеть на горизонт, но головы у них поворачивались в одну сторону, словно всей командой управляли при помощи невидимой верёвки.

С фор-марса крикнули:

– Четыре малых судна! Большой корабль между ними!

Теперь разобрал и я. Пузатый купец стоял к нам почти носом. Фок над ним висел неровно, фока-рей перекосило, а часть паруса беспомощно полоскалась возле воды. Сперва могло показаться, что чужаки подошли для торговли. Но две длинные лодки прижались к его бортам, и между судами чернели натянутые концы. На баке мелькнули люди. Один взмахнул чем-то над головой, другой рухнул.

– Берут на абордаж, – сказал Сукин.

Капитан констатировал это деловито, почти буднично.

До купца оставалось не меньше двух миль. Над палубой поднимались редкие дымки ружейных выстрелов, однако сам грохот до нас ещё не доходил. Бой для нас выглядел, как немая пантомима: маленькие фигурки сталкивались, исчезали за бортом, снова появлялись. Голландцы отступили с бака к грот-мачте. Малайцы теснили их к корме.

– Если ветер окрепнет, можем пройти мимо, – заметил я, глядя на мачты. – До темноты недолго. Людей и без того везём больше, чем собирались.

Капитан опустил трубу и взглянул на верхушки мачт. Флаг там едва шевелился.

– Пройти можем.

– А помочь?

– Покуда они держатся – тоже можем.

Вопрос был не праздный. В трюмах лежал почти весь мой оборотный капитал; на борту находились жёны, дети и семнадцать родичей Катенуа, из которых лишь один Тау пока доказал, что способен активно работать не только ложкой за обедом. Впереди ждал Кантон. Позади мог тащиться Фрейзер.

Любой бухгалтер посоветовал бы не лезть в чужие проблемы. Вот только они редко стоят на палубе и смотрят, как людей режут на части.

– Вы – капитан, – напомнил я. – Решайте!

Сукин снова приложил трубу к глазу.

– Поворот на два румба к зюйду. Возьмём наружное проа и отгоним от купца. Пушкам без команды не палить. В свалке своих зацепим.

Приказ подхватили по палубе. Заскрипели блоки, матросы выбрали снасти, и едва ожившие паруса налились ветром. «Елисавета» медленно повернула.

– Значит, ввязываемся, – сказал я.

– Вы хотели уйти?

– Я хотел услышать, что мы можем сделать это без глупостей. Теперь занимайтесь кораблём. Остальное беру на себя.

Архипыч, кряхтя, уже тащил наверх мой оружейный сундук. Вид у старика был такой, будто пираты явились с единственной целью – испортить ему плавание.

– Женщин и детей вниз, – распорядился я. – Но не в трюм. Разместить в кормовых каютах. Англичанам выдать ружья. Островитянам – тесаки и пики, огнестрел пока не давать. Тау остаётся наверху.

Моана спорить не стала. Подхватила сына и коротко приказала что-то своим. Нянька, прижав к боку дочь, погнала остальных к трапу с таким спокойствием, словно малайские пираты были просто нежелательными родственниками, которых следовало немедленно выставить за дверь. Тея задержалась.

– Я стрелять умею.

– По неподвижной мишени. И один раз. Сейчас ты нужна детям!

Она сердито блеснула глазами, но ушла вслед за родственниками.

Пять англичан с «Клео» получили мушкеты и встали у левого борта. Остальных свободных людей я отвёл за грот-мачту, чтобы до времени не маячили перед противником. Ерофеич проверил кремни. Архипыч разложил на крышке сундука запасные патроны, после чего неодобрительно покосился на выданные островитянам тесаки.

– У этих, батюшка, глаза больно весёлые.

– Вот и хорошо! Хуже, когда перед дракой люди плачут.

Тау стоял рядом с рулевым, следя попеременно за парусами и за низкими судами. Он ещё не понимал половины русских слов, зато направление нашего движения разгадал раньше многих матросов. Вытянув руку, островитянин показал на дальнее проа, затем на северный берег Борнео, скрытый сизой полосой справа, и быстро заговорил.

– К берегу уйдёт, – перевела Моана с трапа. – Там мелко. Большому судну не пройти.

Сукин услышал и кивнул:

– Потому и не будем его преследовать. Нам достаточно, чтобы он вышел из боя.

Капитан явно не собирался врезаться в сцепившиеся суда и устраивать братскую могилу из атакуемых, малайцев и наших добровольцев. «Елисавета» шла наперерез наружному проа, державшемуся свободнее остальных. Если оно отступит, у нападавших станет на одну лодку меньше. Если примет бой – отойдёт от купца и окажется перед нашими пушками.

Паруса наполнились сильнее, за кормой зашумела вода.

На европейском корабле нас тоже заметили. Над ютом взвился флаг, и, прежде чем он запутался в снастях, я успел рассмотреть три горизонтальные полосы: оранжевую, белую и синюю.

– Надо же, старый голландский флаг, – пробормотал Сукин. – Так называемый «флаг принца».

– Какого принца? – простодушно удивился Северцев. – У них же республика теперь! Батавская республика!

– Похоже, в колониях не все с этим согласились, – задумчиво предположил наш капитан. – Особенно, учитывая, что фактически так называемой республикой правит Наполеон.

А я подумал, что в мире все повторяется. Во время Второй Мировой французские колонии тоже не признали власть подчинившейся Гитлеру метрополии.

Кто-то из оборонявшихся замахал шляпой. Малайцы на баке обернулись, и их атака притормозила.

Наружное проа повернуло к берегу. Вёсла ударили чаще. Мы легли следом, не пытаясь догнать, но и не позволяя ему вернуться к купцу.

– Уходит, – заметил я.

– И пускай, – отозвался Сукин. – Обратите внимание на остальные.

Две лодки у голландского борта пришли в движение почти одновременно. На одной торопливо рубили захватные концы, вторая отвалила от купца, оставив часть людей на его палубе. Поначалу обе тоже направились к берегу. Потом разошлись. Первая продолжила отход, а вторая описала широкую дугу и пошла нам за корму.

За ней двинулось третье проа, до того прикрывавшее абордаж.

– Контратакуют, – сказал Сукин. – Думают, что мы увлеклись погоней.

Мне оставалось только снять шляпу перед малайцами. Разумно. Большой парусник держит курс за одной лодкой; подойти к нему с кормы, ударить по рулевым снастям, а если повезёт – забросить крюки. После этого он сам превратится в приз.

– Орудий не видят? – спросил я.

– Надеются проскочить под кормой прежде, чем наведёмся.

– А мы успеем?

– Если не будете мешать.

– Буду тише воды, ниже травы!

Первое проа быстро уходило к мелководью. Сукин продолжал идти за ним, хотя расстояние уже не сокращалось. Контратакующие лодки приближались с двух сторон, стараясь не попасть в одну линию. Слева били вёсла, справа над низким бортом показались вооружённые люди. Один стоял на носу с длинным фитильным ружьём.

Наши стрелки за грот-мачтой зашевелились.

– Стоять! – рявкнул я. – Без команды не стрелять!

Пуля малайца ударила в кормовой фальшборт. Щепка свистнула над палубой. Архипыч пригнулся и тут же выпрямился, оскорблённый собственной слабостью.

– Вот же нехристи! В человека целили.

– А ты чего ожидал от душегубов, старый?

Сукин выждал ещё несколько секунд.

– Поворот!

Рулевой навалился на штурвал. Матросы разом отдали одну снасть и выбрали другую. Гик пошёл над палубой, люди пригнулись, пропуская тяжёлое дерево. «Елисавета» забрала вправо, и ближайшее проа, ещё мгновение назад державшееся сбоку, оказалось почти прямо за кормой.

– Левое кормовое – огонь!

Пушка подпрыгнула, грохот ударил в спину, заглушив всё остальное.

По проа будто провели гигантской метлой. Нос исчез за брызгами, несколько вёсел переломились или вылетели из рук. Люди попадали между банками. Один свалился за борт, двое сразу бросились его вытаскивать. Лодка потеряла ход и развернулась поперёк волны.

Второй расчёт уже стоял у орудия.

Оставшееся проа не стало испытывать судьбу, их рулевой резко изменил курс, гребцы налегли на вёсла, и лодка пошла прочь, прикрываясь повреждённым товарищем.

– Не стрелять! – приказал Сукин.

Тем временем на купце события шли своим чередом. Атакуемые, получив передышку, ударили с юта. Малайцы попятились к баку, где их ещё ждало последнее проа. Сверху полетели обрубленные концы. Лодка отвалила, приняла уцелевших и поспешила к берегу.

Наружное проа, за которым мы гнались, тоже повернуло ко своим.

Через несколько минут все четыре уходили к сизой полосе Борнео. Подбитое судёнышко отставало, но не тонуло. Его тащили на буксире. Сукин и не подумал их преследовать, а я мог разглядеть их получше. Узкие длинные лодки, у которых с одной стороны установлен балансир. Вся конструкция – некий недо-катамаран. Интересно!

– Ложимся к купцу, – распорядился капитан. – Орудия держать заряженными. За берегом могут быть ещё лодки.

Я убрал пистолет за пояс. К сожалению Феди Толстого, он так и не пригодился.

На нашей палубе не оказалось ни убитых, ни раненых. Даже щепка, выбитая малайской пулей, пролетела мимо людей.

– Вот и повоевали!

– Хороший бой тот, после которого не приходится считать своих покойников! – спокойно ответил Сукин.

*.*.*

Когда мы приблизились, удалось прочесть название судна – «Halve Maen».

– Это «Полумесяц» по-голландски! – перевёл наш старпом.

Немного погодя стало понятно, почему голландца едва не взяли четырьмя лодками. Полотнище фока висело клочьями, снасти на баке спутались в тяжёлый ком, а сломанный фока-рей одним концом лёг на борт. Проа подошли с носа, куда не смотрела ни одна из корабельных пушек. Потом прижались так тесно, что стволы били бы поверх их низких палуб, а развернуть орудия не позволяли узкая палуба и спутанные снасти.

Уцелевшие моряки стояли на юте и возле грот-мачты, и оказалось их пугающе мало.

Сукин послал шлюпку только после того, как Тау подтвердил: малайцы скрылись у берега. Вместе со мной отправились Тилезиус, Моана, Тея и Архипыч. Нянька явилась сама, неся свёрнутые простыни, котелок и связку деревянных чашек. Выгонять её я не стал.

Шлюпку вели островитяне. Теперь, когда ружья смолкли, они двигались без прежнего веселья. У самого голландского борта Тау поднял весло и указал на плававший в воде обломок древка. Гребцы дружно осадили, пропуская его под кормой, после чего подвели нас к спущенному штормтрапу.