Текст книги "Арматор (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

*.*.*

Переход мы не форсировали. «Елисавета» шла вдоль берега, при удобном случае спускала промысловые лодки, и охотники добывали морского бобра. Дорога обязана была хотя бы частично оплачивать себя. Я вообще не понимал людей, которые умудряются путешествовать и при этом только тратить деньги. Это не путешествие, а расточительство с красивыми видами.

После напряжённых дней я радовался ровному ветру, который нёс судно вдоль берега. Под скрип корпуса матросы занимались привычной работой, а мои мысли, наконец, отлипли от калифорнийских дел.

В трюме ехали подарки для жён: апельсины и лимоны, к ним – вяленые персики с яблоками и изюм. Там же недовольно мычали коровы, мекало несколько коз и время от времени возмущённо хрюкали свиноматки, явно считавшие морское путешествие нарушением всех данных им от рождения прав.

Я представлял молоко для детей и свежий творог. Если повезёт, будет ещё и масло. От молока я быстро дошёл мыслью до молочного пунша. Иван наверняка сделает его с ромом или пряностями, а для особо нежных желудков добавит яйцо. Мирный домашний быт вообще удивительно хорошо представляется через еду и выпивку. Вероятно, потому что всё остальное в моей жизни слишком часто заканчивалось стрельбой.

Очень хотелось узнать, как масквим пережили зиму, напомнить им о прежней договорённости, а при минимальной удаче – закупить у них новые шкуры и выменять свежего мяса. Хорошая торговля нуждается в регулярности.

Их бухта открылась после полудня. Сначала всё выглядело спокойно: серое море упиралось в тёмную полосу леса, над берегом тянулся лёгкий дым. Потом вперёдсмотрящий закричал:

– Лодки прямо по курсу!

Я поднял трубу. Небольшие охотничьи лодки масквим торопливо шли к берегу. Люди гребли из последних сил, постоянно оглядываясь назад. За ними двигались широкие боевые каноэ, набитые воинами, над бортами лодок часто поднимались вёсла. Сквомиш заходили с двух сторон, отрезая охотников от открытой воды.

В руках аборигенов мелькали луки и длинные копья. В одном каноэ я различил ружьё, затем второе.

Они загоняли масквим к мелководью, где лодки потеряют ход и людям останется только выпрыгнуть на берег. Там их и перебьют.

«Елисавета» ещё не вошла в бухту. До нападающих было далеко для уверенного выстрела, зато достаточно близко, чтобы они успели закончить дело раньше, чем мы успеем обсудить ситуацию. Но я принял решение единолично.

– Сукин, тревога! – гаркнул я. – Право руля! Правим между ними. Пушки зарядить картечью!

Глава 4

Сукин понял меня прежде, чем оцепеневший рулевой успел переложить штурвал.

– Кливер долой! Фок к брасам! – заорал он, перекрывая гул ветра в такелаже. – Пушкарям к орудиям, но без команды, мать вашу, не палить!

«Елисавета» неслась слишком резво. Сохрани мы прежний ход, идущая впереди лодка масквим разлетелась бы в щепки, увенчав спасательную операцию превосходным русским тараном. Я рванулся к борту. Из-за скопившейся у форштевня пены уже вынырнул деревянный нос. Трое гребцов, выхаркивая легкие, почти лежали на вёслах, пока четвёртый отчаянно удерживал раненого.

– Больше вправо! – гаркнул я.

– Куда ещё вправо, Ваше сиятельство? – огрызнулся Сукин. – На берег вылезем, брюхо распорем!

Однако штурвал он довернул. Корпус тяжело качнулся, паруса возмущенно захлопали, теряя ветер. Выскользнув из-под нашего носа, первое каноэ сквомишей оказалось шагах в тридцати от борта – идеальная дистанция для убийственного знакомства.

Ерофеич уже носился по батарейной палубе с зажатой в зубах дудкой. В перерывах между пронзительными свистками он выдавал такие живописные указания насчёт сомнительного происхождения замешкавшихся матросов, что даже я узнал пару свежих анатомических подробностей.

С тяжелым стуком откинулись крышки портов.

Чёрные пушечные жерла уставились прямо в каноэ. Орудия стояли заряженными картечью, расчёты деловито раздували фитили. Одного слаженного залпа хватило бы с избытком, чтобы широкая лодка вместе со всем экипажем стала неотъемлемой, пусть и слегка кровавой, частью местного пейзажа.

Сквомиши мгновенно оценили перспективы. Передний гребец судорожно вскинул весло; остальные зеркально повторили жест. Каноэ потеряло ход, нелепо развернувшись боком, а следовавшие за ним лодки спешно затормозили, едва не устроив свалку на воде.

Лишь последнее каноэ упрямо скользило вперёд. На его носу, картинно расставив ноги, высился рослый воин в накидке, густо усеянной медными пластинами. В одной руке он сжимал короткое ружьё, другой властно указывал курс. То ли пушек в упор не разглядел, то ли свято верил в собственное бессмертие.

– Если выстрелит? – недобро прищурился Сукин.

– Тогда ответим. Пока ждём. Пусть пот прошибет.

Расстояние неумолимо таяло. На батарейной палубе повисла звенящая тишина. Даже Ерофеич прикусил язык, приберегая очередной матерный загиб для торжественного случая.

Рослый сквомиш заглянул в открытый порт, задержал взгляд на тлеющем фитиле в руке канонира, и вся его былая воинственность куда-то испарилась. Ружьё плавно опустилось дулом вниз. Отрывисто рявкнув команду, предводитель заставил лодку резко забрать в сторону.

Пушки «Елисаветы» в очередной раз оказались куда убедительнее моей изощренной дипломатии, не издав при этом ни звука. Обожаю инструменты, работающие без осечек и не нуждающиеся в переводе.

Тем временем спасающиеся лодки масквим, словно испуганные утята, одна за другой ныряли под защиту нашего высокого борта. Две суетливо прижались с подветренной стороны. С третьей ловко подали конец, и матросы втащили стонущего раненого прямо на палубу. Следом, цепляясь узловатыми пальцами за ванты, вскарабкался худой седой старик. Одно ухо у него было когда-то разрублено пополам и срослось этакой причудливой вилкой, зато двигался дед с проворством ошпаренного макака.

Оказавшись наверху, старик первым делом деловито проинспектировал артиллерию, затем с нескрываемым злорадством проводил взглядом отступающие каноэ. Лишь окончательно убедившись, что преследователи ретировались, он соизволил подойти к раненому.

Пуля прошла навылет через мясо чуть выше локтя, чудом не задев кость. Горнер бесцеремонно распорол залитый кровью рукав, обильно плеснул в рану какой-то жгучей дрянью и велел держать бедолагу покрепче. Тот не проронил ни звука, хотя побелевшие пальцы так впились в палубные доски, что едва не оставили вмятины.

Перебросившись со стариком парой фраз, Мезенцев быстро выяснил, что старшего из наших прежних знакомцев в лодках не наблюдалось. Но этот колоритный персонаж приходился тому старику родным братом и среди масквим обладал вполне законным правом говорить от лица всех охотников.

– Сказывает, мы как нельзя вовремя нагрянули, – хмыкнул переводчик. – И ещё жалуется: сквомиши, дескать, напали исключительно из жгучего желания наложить лапы на русские товары.

– А что по этому поводу думают сами нападавшие?

Мезенцев перегнулся через фальшборт. Боевые каноэ и не думали уходить, угрюмо сбившись в кучу у дальней стороны бухты, предусмотрительно держась вне верного ружейного выстрела. Рослый предводитель всё так же статуей возвышался на носу.

– Пока помалкивают. Ближе соваться опасаются!

Причина этого внезапного приступа осторожности недвусмысленно торчала из наших орудийных портов.

– Передай им: если желают потолковать, пусть высаживаются вон на том мысу. Десяток человек, и чтоб без мушкетов. От масквим тоже десяток. Мы встанем между ними буфером.

– А ежели заартачатся и не пожелают?

– Значит, нанесём им непоправимую пользу и причиним добро! – пошутил я. – Растолкуй популярно, что акваторию контролируют наши пушки. Пока мы здесь бросаем якорь, резню продолжить не дадим. А торговать станем исключительно с теми, у кого хватит ума сесть за стол переговоров.

Услышав перевод, седой старик возмущенно залопотал, бешено размахивая руками. Выслушав тираду, Мезенцев со вздохом повернулся ко мне.

– Утверждает, будто торговать дозволено лишь масквим. Мол, мы сами так клялись и божились.

– Чушь собачья, ничего подобного мы не обещали. Уговор был торговать с ними, а не расстреливать из прихоти всех остальных потенциальных клиентов.

Мой ответ старик проглотил без малейшего удовольствия. Его раздвоенное ухо комично дернулось. Запомнить этого хрыча оказалось проще простого: редкий талант выражать крайнюю степень возмущения одним только ушным хрящом дорогого стоил.

На продуваемый ветрами мыс сквомиши соизволили высадиться лишь спустя битый час.

К тому времени «Елисавета», тяжело бряцая якорной цепью, наглухо перегородила бухту. Лодки масквим трусливо жались за её пузатым корпусом. Простреленного бедолагу сдали на попечение Горнера, остальных высадили на почтительном отдалении от вчерашних преследователей. Между двумя враждующими группировками я выстроил жидкую цепь из пятнадцати промышленных, хмуро опирающихся на заряженные ружья. Выходило не трогательное воссоединение братьев, а скорее отрепетированная сходка под конвоем.

Оставив ружьё в каноэ, но принципиально не сняв своей щегольской медной накидки, рослый предводитель сквомишей тяжело ступал по вязкому песку, заметно припадая на изуродованную старым шрамом правую ногу. В жестокой рубке такой боец назад не побежит – банально не успеет.

На берегу уже покоились два гладко обтесанных бревна. Масквим угрюмо уселись на одно, сквомиши заняли другое. Мы расположились в центре этой дипломатической мизансцены. Мезенцев остался на ногах: бедняге предстояло не просто жонглировать тремя наречиями, но и на лету угадывать, в какой момент слово «торговля» плавно перетекает в призыв к немедленному кровопролитию.

Взяв слово первым, старик масквим подробно напомнил о прежнем бартере и лодках, после чего, театрально ткнув кривым пальцем в сторону брига, безапелляционно потребовал виру за пролитую кровь раненого.

Вождь сквомишей выслушал оппонента с каменным лицом, не перебив ни единым звуком. Дождавшись своей очереди, он неторопливо стянул с широких плеч накидку и аккуратно расстелил её на песке, сверкнув тусклой медью пластин.

Говорил он тихо, веско роняя слова. Мезенцев напрягал слух, то и дело переспрашивая.

– Зимовка у них выдалась дрянная, – наконец перевел толмач. – Пушнины добыли мало, припасы сожрали рано. А масквим, выменяв у нас товар, закатили грандиозный потлач. Швырялись одеялами, трясли перед носом топорами да железными ножами. Похвалялись, будто белые люди теперь у них в кармане, и отныне они тут будут самыми крутыми парнями на побережье.

Старик немедленно вскинулся с возражениями. Сперва тявкнул коротко, затем разошелся не на шутку. Судя по вытянувшемуся лицу Мезенцева, риторика стремительно теряла цензурные рамки.

– Заявляют, что барахло им с неба не упало. Платили честно: шкурами, свежим мясом, спины гнули. Дескать, сквомишам не мешало бы самим поработать, а не зариться на чужое добро.

Рослый воин задумчиво провел узковатым пальцем по краю медной пластины, сохраняя олимпийское спокойствие.

– Говорит, эти пройдохи масквим наглухо перекрыли им доступ к стоянке. Дважды силой заворачивали их торговые лодки. А после и вовсе объявили монополию: мол, любая ржавая железка от русских должна сперва пройти через их жадные руки.

Старик даже не подумал отпираться. В его первобытной картине мира это выглядело не наглым рэкетом, а весьма разумной бизнес-стратегией.

Паззл складывался паршиво. Мы несколько раз привозили сюда кучку ширпотреба, с выгодой его сбагривали и отчаливали, сияя от собственной коммерческой гениальности. Эти топоры и тряпки в одночасье возвысили одних и смешали с грязью других. Семена нынешней локальной войны мы посеяли собственными руками.

В лихие девяностые такая схема гордо именовалась эксклюзивным дистрибьюторством. И, как правило, спустя полгода партнеры с энтузиазмом начинали палить склады друг друга. Здесь, на диких берегах Тихого океана, деловая культура цвела тем же пышным цветом, разве что обходились без продажных нотариусов.

– Значит так, резню сворачиваем, – жестко отрезал я. – За простреленную руку сквомиши отвалят семье пострадавшего медную пластину и пару оленьих шкур. Старые грехи сегодня ворошить не станем.

Берег мгновенно взорвался возмущенным гвалтом с обеих сторон.

Пришлось поднять руку, призывая к тишине.

– Желаете продолжить банкет – валяйте прямо сейчас. Но предупреждаю: наши пушки живо выберут сторону, и это будет сторона моего кошелька. Кто сует палки в колеса моей торговле – тот мой личный враг! Кто тащит хороший товар и не треплет языком попусту – тот получает честную оплату. Всё просто.

Мезенцев перевёл. Рослый предводитель мрачно скосил глаза на покачивающийся вдали силуэт брига. Старик масквим тоже уставился на корабль, но с иным прицелом: давеча этот чугунный аргумент спас его шкуру, а нынче безжалостно рушил с таким трудом выстроенную монополию.

– Дальше беседуем с каждым тет-а-тет, – распорядился я. – А уж после слепим условия воедино.

Первым на откровенный разговор пошел старик. Усевшись на корточки, он внимательно слушал, методично расчерчивая песок узловатым пальцем. Каждая борозда символизировала очередной наш священный долг перед масквим. Шкуры изволили брать у них. Заказы сулили им. Технологию добычи не горчащей соли продемонстрировал им лично Иван. А теперь, извольте видеть, припёрлись голодранцы-соседи, норовя отхватить кусок готового пирога.

– Старые договоренности в силе, – кивнул я. – За уже поставленную пушнину отсыплем по прежней таксе. Но отныне нести товар волен любой желающий. Будете работать проворнее сквомишей – заберете львиную долю прибыли. Рыночек порешает.

Деда такой капитализм категорически не устроил. Раздраженно ткнув пальцем в сторону брига, он отчетливо выговорил имя Ивана.

– Чего ему надо?

– Жаждет выведать весь секрет целиком, – пояснил Мезенцев. – Не просто глазеть, как воду кипятят. Требует точной рецептуры, чтоб соль без горечи выходила. Расценивает это как справедливую неустойку за потерю эксклюзива.

Хватка у дикаря была железная. Теряя права на сбыт, партнер грамотно выторговывал ноу-хау, которое останется при нём навсегда. В столице за подобные бизнес-схемы солидные люди просили серьезный процент.

– По рукам, но только если подпишут мировую. Всю технологию разжуем и в рот положим сразу после заключения соглашения. Ни минутой раньше.

Старик недоверчиво прищурился.

– Опасается, что кинем.

– В таком случае пусть отрядит к нам соглядатая, который будет лично контролировать процесс варки. Заодно убедится, что мы слов на ветер не бросаем.

Услышав это, дед впервые расплылся в улыбке. Зубов у него оставалось немного, зато коммерческой жилки хватило бы на десятерых.

Со сквомишским вождем диалог строился по-другому. Тот не скулил об утраченных привилегиях: ему требовалось железо здесь и сейчас, плюс железобетонная гарантия свободного прохода в бухту, минуя кордоны масквим.

– Я открываю вам доступ к торговому месту, а не индульгенцию на разграбление соседней деревни, – втолковывал я, наблюдая, как переводчик старательно подбирает аналоги. – Ярмарку организуем в строго определенном месте. Там запрещено сводить счеты, красть людей и размахивать дубинами. За пределами рынка режим прекращения огня также сохраняется. Если чей-то род сорвется в штопор – вся община летит в черный список и сидит без топоров, пока не выплатит репарации.

Предводитель задал короткий, режущий вопрос.

– Спрашивает, чем ты будешь держать за горло масквим, когда твой большой корабль снимется с якоря? – перевел Мезенцев.

Вопрос был чертовски хорош. Пожалуй, единственный действительно стоящий вопрос за все эти долгие часы препирательств.

Красивые слова про торговые дворы, твердые прайсы и мудрых старейшин роскошно смотрелись на бумаге. Но стоило «Елисавете» махнуть парусами за мысом, как вся эта хрупкая дипломатия рисковала превратиться в тыкву. Требовался надежный залог, гарантирующий изжогу обеим сторонам в случае нарушения конвенции.

– Заберу по одному аманату от каждой фракции, – озвучил я давно зревшее решение. – Не в качестве рабов. Как почетных гостей и поручителей. Они прокатятся с нами до Ситки и вернутся целехонькими, когда мы доставим сюда постоянного приказчика. Будут делить с нами хлеб и воочию убедятся, что русские не играют в поддавки ни с одним из племен.

Мезенцев долго и путано растолковывал специфический термин «аманат». Вождь слушал, невозмутимо положив тяжелые ладони на колени.

– Что будет, если мир рухнет? – глухо обронил он.

– Зачинщики оплатят виру кровью и лишатся доступа к товарам. Аманата я пальцем не трону. Но на родину он вернется ой как нескоро – лишь после заключения нового договора. При этом заложник невиновной стороны отбудет домой первым же рейсом. А пока нарушитель будет куковать в изоляции, его конкуренты скупят всё железо.

Рослый воин погрузился в тяжелые раздумья. Затем его рука легла на плечо щуплого паренька лет семнадцати, сидевшего поодаль. На груди юноши поблескивала одинокая медная бляха на простом шнурке.

– Сын родной сестры, – шепнул Мезенцев. – Отдает поручителем.

Сквомиш не стал юлить, спихивая нам деревенского дурачка или захваченного раба. Рискнул родной кровью. Этот хромой ублюдок не лез нахрапом на картечь и не пытался выехать за чужой счет. С таким кадром вполне можно было вести дела, хотя в десны целоваться совершенно не обязательно.

Старик масквим, не желая отставать в благородстве, выкатил в качестве залога младшего сына. Им оказался один из тех измотанных гребцов, которых мы выудили из-под форштевня. Парень всё ещё хрипел, восстанавливая дыхание после марафона на выживание, но кивнул без промедления.

Расклад вырисовывался четкий: после нашего отбытия у каждого местного авторитета на далекой Ситке оставался кусок собственного сердца. Любая новая поножовщина обошлась бы теперь не просто в десяток-другой шкур: инициатор бойни своими руками продлевал срок мотания срока своему кровиночке и добровольно отдавал весь русский трафик лютым врагам. Подобная арифметика усваивалась дикарями моментально, без всяких гербовых печатей.

К вечеру, когда багровое солнце лениво опустилось за лесистый мыс, обе группы снова уселись друг против друга, скрестив ноги на остывающем песке.

Условия мирного договора собирали по крупицам, мучительно и долго, словно подгоняя кривые доски в гнилой корабельный корпус. Под торговый двор застолбили нейтральную полосу на пустующем берегу возле удобной глубоководной стоянки.

Юридически земля оставалась в племенной собственности; русским же милостиво дозволялось воткнуть там склад, избушку для приказчика и хлипкий причал. В качестве первоначального взноса за аренду мы сразу отсчитали две двуручные пилы, вязанку топоров, мешок муки и бочонок жесткой солонины. Строительство лесопилки и закупку у них леса клятвенно пообещали начать после доставки тяжелой техники и квалифицированных кадров.

На территории торга вводилась единая система мер и весов. Прайс-лист жестко привязывался к качеству товара, а не к родословной клиента. Старые кредиторские задолженности не списывались, но и будущие жирные контракты никому не гарантировались авансом. Функции третейского судьи возлагались на русского приказчика в компании двух старейшин-асессоров.

Пожалуй, главным достижением стало то, что режим тишины теперь распространяется не только на базарную площадь. Отныне сквомиши лишались права топить лодки конкурентов в соседнем заливе, чтобы потом являться к нам за топорами с невинными лицами младенцев. Масквим же запрещалось устраивать таможенные кордоны на водных путях, прикрываясь внутренними разборками.

Пару раз переговоры глухо буксовали. Извлекались замшелые скелеты из шкафов: за давно истлевшие трупы требовали свежей крови; в ответ припоминали обиды времен царя Гороха. Затянись эта историческая дискуссия, и к моменту подписания мировой мы бы накопили неоплатных счетов на три поколения вперед.

– Старые раны не рубцуются, – философски изрек через переводчика хромой воин. – Но сегодня мы прижжем их каленым железом, чтобы не плодить новые.

Ушастый старик долго жевал беззубым ртом. Затем медленно провел сухой ладонью по песку, стирая все любовно начертанные ранее долговые борозды.

В итоге «общий мир» всё же приняли, хоть и скрипя зубами.

Рослый предводитель тотчас отрядил гонца в свой лагерь. Посыльный резво обернулся, притащив сверкающую медную пластину и две отлично выделанные шкуры. Старик масквим придирчиво ощупал виру и торжественно вручил её родственнику подстреленного гребца. Первый долг был закрыт публично, под протокол.

Однако свой главный козырь хитрый дед приберег напоследок: он громко, чтоб слышали все, напомнил, что масквим причитается секрет добычи белой соли. Не туманные байки, не алхимические шарады Ивана, а четкий техпроцесс с точными дозировками. Я кивнул, подтверждая сделку. Мастер-класс наметили на завтра, аккурат после примирительной попойки. За одну короткую ночь нам предстояло организовать и грандиозный банкет, и запустить в работу миниатюрный химический комбинат.

Новоиспеченные аманаты поднимались по трапу «Елисаветы» плечом к плечу, старательно сверля взглядами палубу, лишь бы не смотреть друг на друга. Боцман Ерофеич, не страдая излишним политесом, отрядил им койко-места у самой переборки, швырнул два казенных одеяла и безапелляционно постановил жрать из одного котла. В тонкостях международной дипломатии старый морской волк придерживался сугубо спартанских принципов.

На берегу тем временем выросли два обособленных лагеря, разделенные внушительной санитарной зоной. Посередине замаячили наши вооруженные патрули. Конфисковывать арсеналы не стали, но к нейтральной торговой полосе с дубьем категорически не пускали.

С наступлением сумерек закипела подготовка к грядущему торжеству. Свежего мяса у масквим мы выменяли с запасом. Муки из корабельных закромов я отвалил щедрой рукой, хотя капитан Сукин, наблюдая за распарыванием мешков, позеленел так, словно из него живьем тянули жилы. Корабельный кок, обливаясь потом, месил крутое тесто в двух исполинских деревянных лоханях. Матросня остервенело крошила мясо тесаками, а местные скво, весело щебеча, раскатывали лепешки, попутно бракуя и переделывая корявую стряпню русских мореманов.

Первые пробные пельмени выходили габаритами с хороший кулак, грозя разорвать едоку пасть. Вскоре женщины смекнули суть кулинарного концепта и дело пошло изящнее. К полуночи весь берег был усеян импровизированными подносами, стыдливо прикрытыми влажной дерюгой. Варить эту углеводную бомбу предполагалось поутру, пустив в ход не только корабельные котлы, но и пузатые медные чаны дикарей.

Иван тем временем, священнодействуя над костром, готовил соляной опыт. Ушастый старик притащил горсть грязной, серой соли, отдающей горечью, которой обычно давились его соплеменники. Иван брезгливо растворил бурду в кипятке и оставил мутную жижу отстаиваться. Неугомонный Тилезиус тут же полез под руку с какими-то мензурками, намереваясь высчитывать пропорции, а педант Горнер принялся строчить в своей пухлой тетради, фиксируя каждую мелочь.

– Растолкуй им, – наставлял Иван Мезенцева, помешивая варево, – сперва всякая дрянь на дно ляжет. Чистую водицу сверху аккуратно сливаем. Опосля бухаем зольного щёлока, но по чуть-чуть. Тут вкус чувствовать тонко надо: осьмушку золотника[1] не доложишь – ещё горько, а столько же переложишь – испоганишь, вкус мыльным станет. Потом даем отдохнуть и через тряпицу цедим. А выпаривать – не досуха! Последнюю водицу, в коей вся горечь и кроется, не жалея, вон сливаем.

Чтобы осадок не перекалился и не испортил вкус, Иван хитроумно приспособил под медный чан толстую песчаную подушку, сберегающую и равномерно распределяющую тепло от углей – технологический нюанс, вызвавший у дикарей почти религиозный трепет.

– Как без пробы понять, что щёлока надо именно столько? – докопался дотошный Тилезиус.

– То мне не ведомо, барин, я чутьём определяю!

Человека науки столь ненаучный подход глубоко оскорбил. Затребовав аптекарские весы, немец принялся фасовать порошок, гневно бормоча проклятия на родном наречии. Иван снисходительно взирал на эти пляски с бубном взглядом прожженного практика, впервые в жизни столкнувшегося с кабинетной теорией.

– До рассвета управитесь? – поинтересовался я, оценивая масштабы бедствия.

– Если герр Тилезиус прекратит пересчитывать каждую песчинку, – огрызнулся Горнер. – Несомненно управимся.

Услышав свою фамилию, немец взвился от негодования. Пришлось оставить эту троицу разбираться самостоятельно. Пока ученые мужи до хрипоты спорили с суровым практиком Иваном о химических первопричинах, соль в чане понемногу очищалась от примесей.

Утро выдалось пронзительно ясным. Оба аборигенных лагеря поднялись на ноги раньше наших вахтенных. Люди, позевывая, стягивались к размеченному торговому периметру, благоразумно оставляя дубины в кустах, и рассаживались строго по своим углам ринга. Хрупкий мир пока держался исключительно на социальной дистанции да на нацеленных чугунных жерлах «Елисаветы», но для вторых суток это уже был колоссальный прорыв.

Пельмени летели в кипяток целыми корзинами. Боцман Ерофеич дирижировал поварами тем же луженым басом, которым давеча отдавал команды пушкарям. Мишень поменялась, но манера руководства осталась неизменной.

Когда над лагерями поплыл одуряющий мясной дух и разнесли первые дымящиеся порции, градус напряжения заметно спал. Лопать с набитым ртом и одновременно сверлить соседа ненавидящим взглядом – задача нетривиальная для любого этноса. Вскоре, сыто отрыгивая, начали ревниво присматриваться: у кого пельмень жирнее слеплен и кому наваристого бульона больше плеснули. Спустя четверть часа какой-то языкатый сквомиш, ткнув заскорузлым пальцем в сторону уплетающего за обе щеки Ерофеича, выдал цветастую тираду.

– Утверждает, что этот бородатый русский жрет, как пятеро здоровых мужиков, – хохотнул Мезенцев.

Боцман с неохотой оторвался от бездонной миски, утирая засаленный подбородок.

– А ну, переведи этим басурманам: пусть выставят своего лучшего едока. Вот и поглядим, чья возьмёт!

Перчатка была брошена и немедленно поднята. Сквомиши с гиканьем вытолкали на арену коренастого, похожего на бочонок мужика с невозмутимым лицом Будды. Масквим, ущемленные в лучших чувствах, тут же делегировали своего чемпиона – подозрительно тощего охотника, чей раздутый живот казался криво пришитым от другого человека.

– И куда в этого глиста столько влезает? – искренне изумился Сукин, наблюдая за претендентом.

– Вероятно, загружает прямо в резервный трюм, – цинично предположил я.

Перед каждым из гладиаторов водрузили по исполинской, с горкой, миске. Тилезиус, войдя в роль беспристрастного рефери, вытащил откуда-то песочные часы на полминуты и, надувая щеки, продемонстрировал дикарям принцип их работы. Механику процесса никто не уразумел, зато стекляшка всем страшно понравилась.

Поначалу гастрономический турнир планировали провести в комфортном сидячем положении. Но Ерофеич категорически воспротивился, заявив, что настоящий мужик питается стоя, а рассиживают по лавкам только немощные старики да канцелярские крысы. Спорить с авторитетом никто не решился.

Тилезиус патетическим жестом перевернул колбу. Три загребущие длани синхронно нырнули в исходящее паром месиво. Ерофеич работал как поршень, заглатывая обжигающие комки теста целиком, презирая такой рудимент, как жевание. Сквомиш действовал методично и захватывал сразу по две штуки. Тощий масквим же стартовал с такой пугающей скоростью лопастей центрифуги, что впечатленные зрители мигом заткнулись.

К середине отведенного времени боцман налился дурной кровью. Сквомиш сдавленно крякнул и распустил ремень. Масквим же сохранял каменную отрешенность, лишь поршни челюстей работали с монотонностью парового двигателя.

Упала последняя золотистая песчинка.

– Стой, мать вашу! – скомандовал я.

Ерофеич, не сумев затормозить, цапнул ещё один пельмень и теперь, брызгая соком, доказывал, что рука пошла в атаку до судейского свистка. Сквомиш мычал, требуя засчитать два полупрожеванных куска, застрявших у него за щеками. Истинный триумфатор в этих жалких препирательствах не участвовал. Тощий масквим просто сглотнул последний ком и молча подвинул вперед девственно чистую посудину.

Толпа взорвалась неистовым ревом.

Старик с раздвоенным ухом скалился во все свои три оставшихся зуба. Рослый вождь сквомишей, забыв о вражде, по-свойски саданул победителя по костлявому плечу и тут же выразительно ткнул пальцем в свою миску, алча реванша во втором раунде. Еще вчера этот здоровяк азартно загонял соплеменников тощего под выстрелы, а сегодня уже заключал пари на вместимость его желудка. Цивилизаторский процесс приобретал сюрреалистические формы, но, дьявол побери, он работал.

Чемпиону торжественно вручили новенький, отливающий смазкой тесак. Ерофеичу за проявленный героизм я лично поднес чарку неразбавленного рома, а сквомишу – броский кумачовый платок за почетное второе место. Затем протокольные дары отхватили оба племенных авторитета, ну а массовке выкатили ещё по добавке.

Когда сытое урчание сменило восторженные вопли, Мезенцев, чеканя слова, озвучил генеральную линию партии:

– Запомните: на этот кусок берега ступают лишь ради коммерции. Кто тащит жратву, пушнину, рыбу или годный строевой лес – тот уходит с барышом. Кто приперся почесать кулаки – тот знакомится с нашими пушками и уползает ни с чем.

На сей раз аудитория состояла не только из вождей. Манифест впитывали рядовые охотники, чумазые гребцы, женщины и оба наших аманата, переминавшиеся с ноги на ногу возле Мезенцева. Свидетелей набралось столько, что объявить завтра этот договор пьяным бредом одного человека не вышло бы при всем желании.

После хлеба пришло время зрелищ. Иван с достоинством фокусника вынес две деревянные плошки. В первой сиротливо жалась привычная местная серая грязь, гордо именуемая солью, во второй – ослепительно белая, крупнозернистая россыпь. Ушастый дед скептически лизнул сначала старую отраву, затем аккуратно взял на язык новую. Физиономия его осталась непроницаемой, но вторую щепотку он зацепил уже с нескрываемой жадностью.

– Технология передана в полном объеме, – отчеканил Иван через переводчика, вытирая руки ветошью. – Вот точная доза морской воды. Вот сколько каленого поташа сыпать. Осадок отфильтровать. Финальную водицу без жалости сливать в помои. Удумаете выпарить до последней капли из жадности – пеняйте на себя, горечь вернётся.

Тилезиус с кислой миной вручил старейшине дощечку с наглядными зарубками-пропорциями. Горнер, скрепя сердце, провел контрольный опыт в тандеме с двумя подмастерьями масквим, принципиально не прикасаясь к котлу. Дикари воспроизвели алгоритм без единой заминки.