Текст книги "Арматор (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Я ещё подумал: «нет пророка в своем отечестве!» Хотя отечество было не моё, да и пророчеств от меня здесь, слава богу, никто не ожидал. На Гавайях я был человеком, привёзшим железо и лёд на вооружённом судне. На Нуку-Хиве – мужем двух девушек, который надолго увёз их за море и теперь вернул живыми, с детьми и подарками. За это меня готовы были кормить, обнимать и даже, пожалуй, защищать. Торговать со мной Катенуа не спешил.

Судя по взглядам старших мужчин, то, что Коробицына тут надолго оставили одного, сильно ударило по моей репутации.Подарки и сюрпризы лишь слегка исправили положение, и теперь общая оценка звучала примерно так: «ну, бывают зятья и похуже».

Тесть подтвердил, что утром нам покажут лес. Но когда я спросил, можно ли заранее готовить людей и верёвки, он покачал головой. «Сначала смотреть, потом говорить!»

Вечером я отправил на корабль записку: сделка ещё не заключена. Ответ шкипера оказался короче моей записки: срок прежний.

* * *

В лес мы вышли с рассветом. Моана и Тея сразу свернули с широкой тропы на едва заметный проход между деревьями. Они помнили дорогу, но впереди всё равно шёл Катенуа: дочери могли найти нужные деревья, а разрешить рубку – только он. За вождём двигались несколько мужчин с топорами и связками верёвок.

Северцев всю дорогу молчал, чтобы не сбивать дыхание. Тропа поднималась так круто, что временами приходилось хвататься за корни. На таком склоне бревно само пойдёт вниз, но доведёт ли его кто-нибудь до бухты целым и сколько народу при этом покалечит – вопрос отдельный.

Коробицын упрямо держался за нами. Мы уже переговорили, я объяснил ему и про войну с тлинкитами, и про угрозу голода. Рассказал и про Уоткинса с его «Эбигейл», с которой я отправил сюда кучу товара. Памятуя мою репутацию, открыто выражать сомнения он не стал, но старался держаться поближе.

Первое сандаловое дерево показала Тея. Ничего примечательного: сероватый ствол под обычной листвой. Егор попросил сделать небольшую зарубку. Один из островитян неохотно снял полоску коры и отделил щепу. Приказчик поднёс её к лицу, растёр древесину пальцами и дал понюхать мне. Тяжёлый, сладковатый запах остался на коже. Именно за эту древесину в Кантоне платили серебром.

– Оно, – сказал Северцев. – Сердцевина хорошая. Но сколько её в стволе, узнаем только после рубки.

Мы прошли дальше. Деревья росли вразброс. Между тонкими стволами попадались подходящие, но к некоторым пришлось бы сначала прорубать дорогу. Попытка оценить будущий груз на глаз напоминала покупку арбуза через забор.

Пришедший с нами корабельный мастер осмотрел склон и сразу охладил наши расчёты.

– Сюда наших людей не нагоняйте, – сказал он. – Они два дня дорогу рубить будут. Нужны местные. Те знают, где верёвку завести и куда ствол спускать. А сколько возьму, решу у берега.

На обратном пути мы остановились у ручья. Вождь сел на камень, его люди расположились вокруг, и начался торг.

Сначала тесть потребовал железо. Не обещания, а ножи, гвозди и топоры здесь и сейчас. Моана переводила отцовские требования, Тея передавала ему наши ответы; обе говорили свободно и лишь спорили между собой, как точнее назвать корабельную пилу.

– Топоров нет, – ответил я. – Те, что привёз, проданы на Гавайях.

Катенуа указал в сторону бухты. На судне, по его мнению, железа было достаточно.

– Это корабельный инструмент. Он не продаётся. Железо я отправил другим кораблём, он уже должен был прийти.

Тесть пожал плечами: значит, заморский гость приехал покупать лес не имея средств для оплаты, только слова о другом корабле.

Я предложил часть оставшегося льда отдать сразу, а при следующем заходе привезти новую партию железа. Топоры, ножи и пилы – в заранее оговорённом количестве. Сейчас Катенуа разрешит срубить часть деревьев и даст людей; мы расплатимся льдом, а потом вернёмся с инструментами.

Лёд заинтересовал тестя, однако он уже видел, как быстро тот превращается в воду. За сандал Катенуа затребовал столько будущих инструментов, что Камеамеа показался мне человеком редкой умеренности, а вдобавок потребовал ещё одно ружьё.

Егор вступил в разговор и через Моану начал выяснять, сколько именно людей даст вождь, кто станет рубить, и кто будет кормить работников. Потом спросил, что будет, если в срубленном дереве окажется мало сердцевины или ствол расколется на спуске.

Катенуа в свою цену включал рубку и спуск, но кормить работников, по его мнению, должны были мы. Дерево с плохой сердцевиной тесть соглашался заменить на другое, за каждый ствол, сломанный по дороге, отвечали его люди. Условия были честнее первых требований, только железа за них всё равно просили слишком много.

Северцев терпеливо отделял цену древесины от работы и доставки к воде, затем пересчитал еду для носильщиков и потери льда. Чем детальнее определялись условия договора, тем яснее было: сандал у продавца имеется, но наши предложения по оплате его не устраивают.

Наконец, Катенуа прервал торг и взял время на размышления. Старшие мужчины последовали за ним, но решение оставалось за вождём.

Приказчик проводил их взглядом и сказал:

– Похоже, граф, вами тут слегка разочарованы!

– С чего ты взял?

– Потому что так торгуются не с богатым родственником, а с нищим прохожим.

Тея выслушала отца и перевела без улыбки: «от заморского графа ожидали большего».

До заката оставалось несколько часов, потом ещё утро – и всё. Китайский покупатель ждал товар, нужный лес стоял перед нами, но доставить его до корабля без заключения сделки не получится. Если не договоримся сейчас, завтра придётся уплывать без нового груза.

Было бы у нас железо здесь и сейчас – договор состоялся бы. Но «под обещания» цену задирали так, что у меня волосы дыбом вставали.

Колониальная торговля имеет свою специфику: её ведут только при очень высокой норме прибыли. И нам проще было отказаться от покупки, чем настолько сильно сбить цену.

* * *

Вернувшись в селение, я дождался, когда мужчины разойдутся, и позвал Моану с Теей в сторону. Уединиться не получилось. Дети увидели, что матери уходят, и немедленно решили, что без них обсуждается самое важное событие на острове. Танаоа потянулся к Моане с чужих рук, а Хина заревела, едва Тея попыталась передать её родственнице.

– Архипыч, займи их чем-нибудь.

– Чем я им займу? Они меня съесть хотят.

– Дай им шапку.

Архипыч пожертвовал шапкой и уселся неподалёку. Дети тут же принялись выяснять, на чью голову она налезет целиком.

– Твой отец просто торгуется или, и правда, разочарован? – спросил я у Моаны.

Она удивилась. Тея засмеялась и ответила первой:

– Да тебе кажется!

– Твой отец не позволил приготовить верёвки. За сандал он требует намного больше, чем Камеамеа, а лёд считает красивым подарком, который всё равно растает. И рассказ о топорах он принял не за похвалу, а за доказательство, что я не знаю цены вещам.

Жёны переглянулись. Все требования отца они переводили сами, но принимали его суровость за обычный торг: вождь не мог уступить слишком быстро даже родному зятю, не уронив себя перед старшими мужчинами. Моана уже хотела повторить это, однако я позвал Архипыча.

– Ты говорил, Робертс и Коробицын пересказали тебе береговые сплетни. Повтори!

Он снял с Хины шапку, водрузил её на Танаоа и передал слова англичанина: родственники считали, что дочери вернулись с богатым графом, а тот привёз тестю старое ружьё, кусок тающего льда и ни одного топора.

– Извини, граф-батюшка, я глаза им открыл на то, что их родня про тебя болтает…

Тея перестала улыбаться, Моана тоже посерьёзнела. Они решительным шагом направились к родственникам, где заговорили разом, почти сразу перейдя на крик. Я понимал только с пятого на десятое, но Архипыч коротко пояснил:

– Говорят, граф-батюшка, что родня – сплошь идиоты! Что у тебя на острове из земли камни берут и волшебная печь есть, которая те камни в железо переводит… И что за лёд, который с Ситки везут сам Камеамеа отдавал сандал.

– Это хорошо, что они про лёд не забыли, – заметил я. – Железо ещё надо изготовить, а лёд их отец уже держал в руках.

Туткричать начали уже все, одновременно. Я предпочёл отойти: в семейных делах бывает минута, когда разумнее всего не вмешиваться. Беда в том, что заранее её никогда не угадаешь.

* * *

Пришло около часа, прежде чем Тея позвала меня обратно под навес. Все родичи выглядели утомлёнными прогремевшим скандалом, но Катенуа сидел преувеличенно ровно и говорил веско, подчёркивая, что сейчас мы слушаем не просто главу семьи, а короля острова.

Для начала он поблагодарил меня и богов, что я вернул домой увезенных их за море дочерей живыми, а наших детей – здоровыми. Упомянул и о том, что на Гавайях нашу семью принимали при дворе короля, а на Нуку-Хиву мы прибыли на большом корабле, с подарками и собственными слугами. Ни он, ни остальные родственники вовсе не считают всё это пустяком.

Ого, похоже, моих девочек, что называется «понесло по кочкам», причём их явно поддержали старшие женщины, одни только дочери не могли достичь настолько сильного эффекта.

Дальше Катенуа заметил, что никто здесь не сомневается в моей храбрости и не спорит с родством. Не сомневаются они, якобы, и в том, что другой корабль вёз сюда много товара, включая железо. Однако храбрость не рубит деревья, родство не заменяет железа, а корабли иногда тонут!

Тут он ткнул меня в больное место. Что случилось с «Эбигейл» я понятия не имел: могла попасть в шторм или наткнуться на мель, её могли задержать испанцы у берегов Калифорнии или утопить мстительный коммодор Фрейзер.

«Надеюсь, теперь он перейдёт к разговору о делах!» – подумал я, но ошибся.

Король говорил не только для меня и родни, но и для приглашенных подданных. Он поведал, что на моём острове есть целая гора особого камня и волшебная печь, способная за день дать столько железа, что хватит на дюжину дюжин топоров.

Я прикрыл глаза и еле удержался от того, чтобы не застонать. На соседнем с Ситкой острове действительно нашли руду, и пробная плавка удалась. Но между этим и массовым производством железа разница примерно такая же, как между удачным выстрелом и победой в войне.

Тут король обратился прямо ко мне.

– Отец спрашивает: правда ли, что ты делаешь железо из камня? – перевела Моана.

Опровергнуть слова Моаны значило выставить её лгуньей перед роднёй. Подтверждать всё – означало взвалить на себя неподъёмные обязательства и дать основания для взвинчивания цен. С «богатого буратины» грех не слупить как можно больше.

– На соседнем острове нашли подходящий камень, – сказал я. – Мы испытали печь и получили железо. Новую партию топоров, ножей и пил сделать можно. Сколько именно и за какое время – надо считать.

Моана передала мои слова отцу, посмотрела на меня сердито, но промолчала, видимо решив, что мужу виднее, как вести дела.

– Я запишу то, за что вы готовы отвечать, – тихо сказал Северцев.

Он попросил принести бумагу. Переговоры начались заново, но теперь Катенуа спрашивал уже не о том, есть ли у меня железо, а о том, сколько его будет в следующий приход, и сколько нового льда мы сможем довезти.

Настроение родни явно изменилось, теперь в моих словах и обещаниях никто не сомневался. А Егор Северцев не давал торгу потерять деловой настрой: он отдельно записал топоры и пилы, а ножей поставил ровно столько, сколько я мог обещать без фантазий Моаны. Лёд пошёл особой строкой: вождю причиталась четверть того, что уцелеет к приходу следующего судна. Тея дважды перевела условия отцу, чтобы ни одна сторона потом не ссылалась на недопонимание.

Катенуа быстро сообразил, что родство с человеком, способным привозить железо и зимний холод, стоит дороже одного ружья. Инструмент облегчал его людям работу, а при нужде становился оружием, лёд же оставался диковиной, недоступной соседним вождям, а значит – поднимал его авторитет.

И говорил тесть уже не как разочарованный родственник, а как правитель, решавший, каким количеством сандала можно авансировать установление выгодных торговых связей.

Обсуждение продолжалось до самых сумерек. В конце концов, тесть разрешил срубить ограниченное число деревьев для первой партии и выделил рубщиков с носильщиками. Часть оставшегося льда он получал сразу, также мы кормили работников, а в следующий приход должны были привезти оговорённые инструменты и новую долю ледяного груза.

Негодная древесина не считалась. Если корабельный мастер остановит погрузку по весу, лишние стволы останутся на берегу и отправятся на склад к Коробицыну.

Егор прочёл условия ещё раз. Моана перевела их отцу, а Тея – ответ Катенуа. Вождь коснулся бумаги пальцем возле своего знака. Европейского договора из этого не получилось, зато его решение и мои обязательства были записаны одинаково ясно.

Вождь поднялся и отдал приказ. Люди вокруг навеса пришли в движение. Одни побежали за верёвками, другие – за топорами и корзинами с едой. К берегу отправили гонца: корабельный мастер должен был прийти на рассвете, а люди с обещанным льдом – вернуться ещё до ночи.

Англичане, которым разрешили на ночь сойти на берег, смотрели на эту суету уже с уважением: за словом «премия» наконец появились десятки рабочих рук и настоящий груз.

Северцев спрятал тетрадь за пазуху.

– Если выйдем до света, первый ствол будет внизу к полудню. Дальше уж как склон позволит.

Я кивнул. Большего требовать было нельзя. Договор заключён, теперь на его исполнение время пойдёт отдельно. На рубку оставалось одно утро, а рассчитаться за древесину предстояло, вернувшись с железом и новым льдом.

Моана стояла рядом с отцом. Она ещё сердилась за то, что я не подтвердил сказку о железе и волшебной печи, но одновременно – радовалась тому, что отношение родни изменилось. Тея сказала ей что-то, обе рассмеялись. Потом Моана показала на меня и крикнула:

– Ke Aliʻi o ka Hao!

Я узнал гавайские слова. На Нуку-Хиве они звучали чужими, но семья подхватила их не как титул, а как удачное прозвище. Сначала закричали местные ребятишки, за ними женщины и уже собиравшие верёвки носильщики. Перевод мне не требовался.

Они кричали: «Король железа!»

Глава 9

Прозвище мне понравилось. Железный король, хе-хе. Прямо по Дрюону. Только вот незадача: не успел я к нему привыкнуть, как оно ввергло меня в убытки.

Мы с Архипычем сидели у дома Катенуа, присматривая за детьми, которые, наконец, угомонились и возились в песке с обрезками кокосовой скорлупы. Моана и Тея ушли к родственницам. Как объяснила старшая жена, женщинам требовалось обсудить важное семейное дело. Судя по тому, сколько обвешанных гвоздями людей после нашего торга разбрелось по деревне, важные семейные дела нынче повсюду решались железом.

Солнце уже провалилось за горный хребет, и от воды потянуло прохладой, когда передо мной появились все пятеро англичан. Вид у них был такой, словно «Свифт» только что затонул второй раз, причем вместе с последней шлюпкой.

– Милорд, нас обманули, – объявил старший, плотный рыжеватый моряк по фамилии Бейкер. – Это возмутительно.

– Кто именно? – полюбопытствовал я. – И главное, на сколько?

Когда человек начинает разговор с возмущения, его можно не слушать. А вот сумма иногда заслуживает внимания.

Бейкер помялся, подбирая приличные слова. Остальные приличных слов искать не стали и заговорили все разом. Из их объяснений выходило, что прежде расположение островитянки обходилось в один большой крепкий гвоздь. Теперь же женщины требовали два. Иногда три, если покупатель слишком долго торговался и успевал разозлить продавщицу.

– При чем здесь я?

– Они говорят: вы – король железа! – мрачно ответил Бриггс. – А мы – ваши люди. Значит, у нас много железа.

Логика была людоедская, но безупречная. Если еще днем родство с Катенуа и новый титул давали мне лишь уважение и отличный кредит, то к вечеру местный торг отреагировал на появление крупного капитала с настоящей биржевой хваткой. Спрос обеспечили русские матросы, безропотно принявшие новый курс и расхватавшие весь остаток гвоздей, заранее выделенный для мелкого торга.

– Так купите у наших.

– Они не продают.

– Мы предлагали деньги, – вмешался долговязый Джонс, показывая серебряную монету. – Но эти дикарки только смеются. Маленькая говорят и мягкая! А дальше продолжают совсем обидно!

– Материя тоже кончилась! – перебил неприятные детали Бейкер. – Мы хотели взять несколько гвоздей на корабле, но ваш боцман едва не выбросил Уилкинса за борт.

Архипыч одобрительно крякнул. Я тоже мысленно похвалил Ерофеича. С английского «взять на корабле» обычно переводилось как «украсть там, где плохо лежит», а все железо на «Елисавете» было учтено и лежало хорошо!

– И чего вы от меня хотите?

– Справедливости, милорд! – Бриггс произнес это с такой убежденностью, будто я заседал в суде Адмиралтейства. – Выдать нам гвозди по прежней цене. И возместить разницу. Ведь подорожали они из-за вас!

Я посмотрел на него, потом на четыре серьезные английские физиономии и расхохотался. Эти люди лишились судна, едва не погибли, пережили холодную и не особенно сытую зиму и дотерпели со мной до Нуку-Хивы. Но всерьёз возмутились только из-за подорожавших баб.

– Архипыч, позови Северцева. Срочно. У нас международный финансовый кризис.

Старик отправил за приказчиком одного из мальчишек Катенуа. Посыльный вернулся один и, перемежая несколько английских слов выразительной пантомимой, сообщил: «Егор занят. Очень занят! Прийти не может».

Пришлось послать Архипыча со строгим распоряжением оторвать Северцева от дел и привести вместе со штанами. Минут через десять приказчик явился, застегиваясь на ходу, с тем блаженным выражением, которое не оставляло сомнений в характере прерванных переговоров.

– Звали, Фёдор Иванович?

– Звал. У нас англичане остались без любви и ласки. И говорят, что виноват я. Ну наглецы, а?

Северцев, с трудом удерживая серьезный вид, выслушал жалобу и подтвердил: торговых гвоздей не осталось. Полотно и ситцы, пригодные для мелкого обмена, разошлись. Монета островитянам не требовалась: серебряным кружком нельзя ни вырубить дерево, ни закрепить доску.

– Значит, нет товара, – подвел итог я. – Пусть терпят до Кантона.

– Кое-что есть, – возразил Егор. – Медные кольца и браслеты. Брали для индейцев, но осталось прилично.

– Медь мягкая, – напомнил я. – Они железа хотят.

– Так и вексель мягкий. А вы за него в Портсмуте якоря получили.

Приказчик учился слишком быстро. Еще немного, и начнет продавать островитянам доли в Ост-Индской компании.

Я велел нести медь. Ерофеич, отпускавший товар со склада, прислал с матросом точный счет и устное предупреждение: если эти аглицкие паразиты снова сунутся к судовому запасу, он справедливость им обеспечит собственноручно. Пока ждали шлюпку, Джонс сбегал за двумя островитянками, уже согласившимися принять английские ухаживания по новому курсу.

Пришедшие островитянки браслеты осмотрели, примерили и вернули. Блестят красиво, но топора из такой штуки не сделаешь, гвоздя тоже. Бейкер уже набрал воздуха для нового обвинения, однако Северцев усадил всех возле очага, потребовал дощечку и кусок угля.

– Объясни им, – обратился он к мальчишке, который немного понимал по-английски. – Это – не ерунда. Это – товар, как гвоздь или топор. И Коробицын поменяет им его на железо. Когда корабль с ним придёт!

Мальчишка перевел, как сумел. Женщины недоверчиво переглянулись.

– Не так, – поморщился Егор. – Где ваши хозяйки, Фёдор Иванович? Без них мы до утра будем считать, а к полудню подеремся.

К счастью, Моана и Тея вскоре вернулись сами, сопровождаемые несколькими родственницами. Они живо заинтересовались происходящим. Приказчик начертил на дощечке два кольца, а рядом расположил крупный гвоздь. Браслету, наоборот, соответствовали три гвоздя. Затем объяснил через моих жен: после прихода корабля с товаром любой человек, принесший медь русским на факторию, получит за нее железный товар по известному счету. Особенно ценную шкуру русские тоже обменяют на металл, причем уже не на гвоздь, а на настоящий инструмент.

– Если там будет инструмент, – уточнил я.

– Если будет, – послушно повторил Северцев. – Но медь мы примем непременно!

Тея перевела, Моана добавила от себя несколько быстрых фраз, и недоверие на лицах женщин сменилось деловым интересом. Украшения они надели снова, теперь уже прикидывая, сколько железа за них можно будет получить. Одна потребовала кольца вместо браслета. Другая пожелала услышать обещание русских при свидетелях. Через четверть часа медь превратилась в платежное средство просто потому, что за ней стояли мы и наше будущее железо.

– Ну вот, – сказал я англичанам. – Получаете украшения в кредит. Северцев запишет все против вашей премии.

Бейкер перестал улыбаться.

– Против какой суммы, милорд?

– Против той, которую вы получите, если честно отработаете до конца. Аванс есть аванс. Хотели справедливости – распишитесь!

Трое, уже принявшие мои условия и просившиеся в экипаж, спорить не стали. Остальные двое долго переглядывались, но перспектива остаться вечером у очага, пока товарищи исчезнут в темноте, оказалась убедительнее всех моих прежних речей. Они приняли те же условия продолжения пути и будущей премии. Северцев занес каждому медь в книгу, англичане поставили возле имен кривые крестики, после чего все пятеро быстро рассеялись по деревне.

С медным кредитом разобрались к общему удовольствию, но вокруг дощечки уже сидели родственники Катенуа, разглядывая угольные значки. Кто-то спросил, сколько железа получает русский матрос. Потом заинтересовались платой кузнечному работнику. Северцев, разогревшийся от удачной сделки, стал объяснять, что русский человек служит не за гвозди: ему полагаются жалованье и содержание, причем хороший работник получает больше плохого.

Это вызвало новый спор. Один старик никак не мог понять, зачем русскому платить человеку монетой, если за нее здесь все равно не дадут топора. Егор терпеливо растолковал, что служба не заканчивается на Нуку-Хиве, а русский рубль хорош именно там, где его признают.

На острове же будущую плату можно по договоренности обратить в нужный товар. Я слушал и дивился: еще вчера мы продавали железо, а теперь Северцев объяснял публике конвертируемость жалованья. До филиала банка не хватало только вывески и вооруженной охраны.

– А если человек умеет рубить лес? – перевела вопрос Моана.

– Лес на Ситке рубят круглый год, – ответил Егор. – И уголь жгут. Без угля кузница мертвая.

От лесорубов разговор перешел к гребцам, затем стали выяснять, кому доверяют охрану дома и корабля. Я сначала слушал из любопытства, потом устроился удобнее, прислонившись спиной к стене. Северцев чертил на доске новые значки, Тея переводила, а с каждым вопросом вокруг очага садились новые люди. Политэкономия получалась своеобразная, зато доходчивая: человек работает на русского графа и на заработанное получает железо.

Посреди рассуждения о жалованье углежога я уснул.

Разбудил меня Архипыч, сердито трясший за плечо.

– Вставайте, батюшка. Продрогли весь, а барыни давно почивать легли.

– Северцев где?

– Все языком торгует. Поди, теперь до самого утра не закончит!

Я поднялся, разминая затекшую спину, и отправился в дом. Пусть упражняется. Хороший приказчик обязан уметь продать товар, которого еще нет, людям, у которых пока нет денег.

О том, что Егор только что открыл на Нуку-Хиве вербовочную контору, я тогда не догадался.

* * *

Утром перед домом стояла толпа.

Сначала я решил, что Катенуа привел народ прощаться с дочерьми, но большинство собравшихся держало в руках свертки, корзины и оружие. Возле стены лежали весла. Двое крепких парней тащили на плечах общий тюк, в который заботливые родственники, похоже, попытались уместить половину острова. Особняком держалась пожилая полная женщина с таким властным лицом, что дети при одном ее появлении перестали носиться вокруг и чинно уселись рядом.

Моана явно гордилась утренним сюрпризом и сразу объявила:

– Мы с папой выбрали людей для тебя!

– Каких людей?

– Хороших. Желающих было очень много, но отец сказал: сперва только семнадцать.

Тея, стоявшая рядом со старшей родственницей, подтвердила число пальцами, чтобы я не надеялся на ошибку перевода.

– Семнадцать куда?

– С нами. В твой дом.

Вот теперь я проснулся окончательно.

Моана начала представлять подарок. Семеро мужчин служили гребцами у Катенуа и его родичей. По местным понятиям гребец не ограничивался веслом: он ставил парус, ходил в морские походы, дрался, охранял вождя и исполнял поручения. Двоих молодых здоровяков родня определила в молотобойцы. Кузницы они отродясь не видели, но плечи имели подходящие, а остальному, по мнению Теи, русские обязаны были научить.

Еще семерых назначили рубить лес и жечь уголь. Почему именно их, жены объяснить не смогли. Вероятно, потому, что все более почетные должности уже разобрали. Последней оказалась та самая пожилая женщина, дальняя родственница обеих моих жён. Ее определили нянькой, хотя, судя по поведению окружающих, она собиралась распоряжаться всем домом.

– Стойте, – перебил я, когда Моана перешла к достоинствам четвертого углежога. – Вы наняли мне семнадцать человек, даже не спросив?

– Не наняли, – поправила Тея. – Выбрали.

Разница, видимо, была принципиальная.

Кандидаты смотрели спокойно и ждали решения. Родственники за их спинами, наоборот, волновались, потому что отправить своих людей с мужем дочерей и королем железа теперь считалось отличной семейной комбинацией. Катенуа стоял чуть поодаль и не вмешивался, предоставив мне право принять подарок или выставить себя дураком перед всем селением.

На берег как раз сошел Сукин с окончательными ведомостями по грузу. Осмотрев весла и мужчин, он сразу понял происходящее лучше меня.

– Фёдор Иванович, нам матросы нужны! – напомнил он.

– Так матросы же, а не семнадцать пассажиров!

– Семеро – уже гребцы. К морю привычные, парус знают. На большом судне, конечно, учить придется, так ведь и русских деревенских увальней учим.

Подоспевший Северцев выглядел не выспавшимся, но довольным.

– А остальные на Ситке без дела не останутся. Там любые руки в цене. Вы сами говорили: людей надо собирать заранее! – присоединился он к уговорам.

Говорил. Вот только представлял это несколько иначе – с конторой, договором и вдумчивым отбором. Вместо этого получил семнадцать родичей жен, уже собравших пожитки и уверенных, что оказывают мне честь.

Однако если отбросить обиду хозяина, чье хозяйство только что поделили без него, предложение выглядело выгодно. Китайских кули пришлось бы нанимать за деньги, везти через Кантон и еще следить, чтобы не разбежались при первом удобном случае. Эти люди сами просились со мной, считали себя связанными с моей семьей и смотрели не на далекую Российско-Американскую компанию, а лично на Федю Толстого.

Семь гребцов могли стать матросами. Двух здоровяков Архипыч со временем пристроит к кузнецу. Остальные освоят топор и углежжение быстрее, чем чиновник успеет написать положение об их найме.

Катенуа тоже ничего не терял: отправляя со мной родичей, он укреплял союз. Моана и Тея получали в доме мужа своих людей. А я – первую собственную команду, не считая Архипыча и Ефимки.

– Хорошо, – решил я. – Поговорим с ними.

Семнадцать собеседований устраивать не стал. Через Моану спросил семерых гребцов, понимают ли они, что «Елисавета» идет далеко и служба на ней подчиняется капитану. Ответил старший: в море командует тот, кому принадлежит судно, а в бою – тот, кто ведет людей. Устройство европейского корабля они не знали, зато не боялись ни моря, ни работы.

Двоим будущим молотобойцам показал молоток и спросил, готовы ли учиться. Один усмехнулся, взял инструмент за самый конец рукояти и без видимого усилия вогнал лежавший на колоде гвоздь по самую шляпку. Архипыч уважительно хмыкнул. С силой у новобранцев все было в порядке.

Лесорубы отвечали сообща. Рубить умеют, уголь жечь научатся. Старшая женщина вопросов не ждала: осмотрела детей, нашла у младшего ссадину на колене и уже распоряжалась Теей, словно та была не дочерью вождя и моей женой, а нерадивой девчонкой. Ее квалификацию подтвердили прямо на месте.

– Беру всех, – объявил я. – Но есть условие. С сегодняшнего дня учите русский язык. Иначе на корабле вас никто не поймет.

Жены перевели. Кандидаты одобрительно загудели.

– Они быстро научатся, – успокоила меня Моана. – Будут жить с нами в твоем дворце и каждый день слышать русскую речь.

– Где будут жить?

– В твоем дворце. На Ситке.

Пока речь шла о семи матросах и рабочих для будущих предприятий, перед глазами возникали ситкинская верфь и мастерские. Стоило представить семнадцать новых жильцов в собственном доме, как весь государственный размах мгновенно уперся в количество спальных мест.

– Да какой у меня дворец? – пробормотал я по-русски.

– Ничего, батюшка, – утешил Архипыч. – Видали мы здешние дворцы. Наши ситкинские бараки поосновательнее будут. Пристроим возле нашей избы ещё пару, родню расселим.

– Ты меня сейчас успокоить хотел?

– А как же!

Получилось плохо. Зато окончательно. Семнадцать человек уже считали себя моей свитой, жены распределили должности, а Архипыч мысленно строил для них бараки. Оставалось лишь сделать вид, что именно так я все и задумал.

До сих пор для моих затей требовались только грузы и корабли. Теперь к ним прибавлялись свои люди.

* * *

Погрузка заняла остаток утра и прошла без лишнего геройства: принятые Егором связки сандала доставили на «Елисавету», отбракованные стволы остались на берегу, а Северцев закрыл счет ровно по разрешенному объему, на склад к Коробицыну ничего отправлять не пришлось. Вместе с древесиной на борт поднялись семнадцать новичков со своими тюками и веслами. Впрочем, и выменянную им копру со склада на борт мастер не взял, сказал, что некуда.

На прощание я серьёзно переговорил с Коробицыным. Для начала велел продолжать закупки сандала и копры, но новую вербовку запретил: сначала следовало понять, что выйдет из нынешнего набора.

Про «Эбигейл» и товары, которые она везёт, я говорить не стал, он и сам понимал, что на море случается разное. Заверил лишь, что сандал нам интересен, поэтому железо и другие товары всё равно придут.

Вообще мужик явно не пропадёт: в отсутствие новых поставок он периодически обновлял запасы товара, меняя их на копру и ракушки каури, так сказать, брал по оптовой цене и сбывал тут по розничной. Потихоньку приторговывал самогоном, который гнал из местного сырья, нашёл себе бабу, причём симпатичную. В общем, не пропал раньше, не пропадёт и сейчас! Тем более – с товарами «короля железа»!

В полдень снялись с якоря и легли на запад, к Кантону. Возвращаться на Гавайи я не собирался. Там вполне мог появиться Фрейзер, а встречаться с ним при нынешнем соотношении сил не хотелось.