Текст книги "Арматор (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Мы пришли не за тем, чтобы отнять вашу землю. Русским нужен участок у бухты: место для домов и склада, берег для лодок, вода и поля. За пользование землёй будем платить каждый год. Кто не хочет работать на русских, того никто не заставит.

Томас переводил неспешно, но старейшины немедленно засыпали его вопросами о границах и праве на пользование лесом. Обозначив на карте пределы нашего участка, я гарантировал свободный доступ индейцев к охотничьим тропам и побережью, пообещав щедро платить за добытое ими мясо и шкуры.

Долгий торг определил размер ежегодной платы железом, солью и тканями. Затем я перешел к вопросам безопасности:

– Русский форт будет сильным и защитит селения от большого нападения врагов или солдат. Русские не станут приказывать вашим воинам и не потребуют заложников.

– Испанцы тоже ничего такого не делали, пока были слабы. Но если вы будете слабы – не сможете защищать нас. А когда станете сильны – вспомните ли свои обещания? – перевел Томас сомнения старейшин.

– Да, чтобы защищать себя и вас, нам нужны крепость и пушки. А насчёт того, захотим ли… Я видел людей вашего народа, живущих без солдат, и они сами выбирают, где сеять и сколько отдать зерна за железо и другие товары. И у них урожай намного лучше, чем в миссиях. Такой порядок принесёт пользу не только вам, но и русским. Зачем нам отказываться от собственной выгоды?

Широкоплечий мужчина со шрамом разразился жесткой тирадой.

– Он спрашивает, как мы будем решать споры? – пояснил Томас. – Они непременно возникнут, а у вас будут ружья и пушки.

– Поэтому границы назовём сейчас, при всех, – твердо ответил я. – А если мы нарушим договор, вы перестанете продавать нам еду. Один форт не сможет жить, когда вся земля вокруг станет враждебной.

Старик в синем одеяле одобрительно хлопнул по колену. По требованию местных мы также договорились не продавать спирт без согласия старейшин, на что начальник артели обреченно вздохнул, признав, что русским придется привыкать к новым порядкам.

Когда обсуждение коснулось будущего земледелия и кузнечного ремесла, мужчина со шрамом пренебрежительно бросил:

– Слова!

Томас перевел не сразу:

– Он говорит, что гора еды лежит здесь. Вы предлагаете отказаться от неё ради еды, которая, возможно, вырастет потом.

– Он прав, – согласился я, игнорируя нервные взгляды Диего и промышленников. – Эти припасы можно отнять один раз. А можно сегодня получить плату за землю, завтра продать нам продукты, а через год собрать урожай. Но слова действительно ничего не весят. Поэтому я покажу, о чём говорю.

Савва и Ефимка оперативно собрали деревянный пресс и измельчили семена дикого подсолнечника. Заложив теплую массу в холстину, Рыжий налег на винт, и вскоре в глиняную чашку потекло густое янтарное масло с ярким ароматом семечки. Используя это масло, я очистил драгоценный семенной картофель (вызвав очередное ворчание Лангсдорфа о загубленной науке) и пожарил его с луком на железной сковороде.

Восхитительный запах золотистой корочки оказался красноречивее и убедительнее любых слов. Разделив первую порцию между старейшинами, я с удовлетворением наблюдал, как даже скептичный мужчина со шрамом потребовал добавки.

– Он сказал: вот это – дело, и оно лучше пустых слов! – со смехом перевел Томас очередную реплику индейца.

– Передай, что за хорошие слова иногда дают добавку, – улыбнулся я, позволяя ему взять еще один ломтик.

Картошка и маслобойный пресс окончательно убедили старейшин перейти к конкретным условиям. Договор закрепил границы форта, цены на продукты, правила кузнечного обмена и помощь Лангсдорфа в агрономии. Вместо непонятных европейских подписей соглашение скрепили местным способом: каждый старейшина положил в общую корзину связку раковин в обмен на железные предметы. Если русские нарушат слово, вещи вернутся, а раковины разделят обратно – надежный и предельно честный механизм.

Утром мы торжественно обошли оговоренные границы, проложив черту от ручья до красного дерева. Пока Лангсдорф собирал гербарий, а Савва и Диего планировали постройку бастионов и складов, я смотрел на бухту, где местные женщины уже мирно торговали с нашими рабочими. Форт еще не был построен, но мы обрели главное – соседей, понимающих взаимную выгоду от нашего присутствия.

*.*.*

Разумеется, на этом здешние хлопоты не закончились. Для начала занялись обороной: крепость строить дело долгое, но прямо сейчас можно расставить рогатки на ночь, кое-где низко протянуть веревки и создать иные малозаметные препятствия.

Не ожидаясь окончания, я поспешил в штабную палатку, где мы занялись не менее важным и азартным делом: делили людей. Кто-то должен был заниматься строительством укреплений, а потом оборонять их и поддерживать в них жизнь. Добыча золота тоже требовала хотя бы скромной артели. Ну и добычу бобров никто не отменял, пока что именно она окупала эту экспедицию и кормила Компанию.

Кроили мы этот «тришкин кафтан» азартно, с руганью, пару раз кое-кто даже рвал рубаху на груди. Обсуждение затянулось за полночь, но в итоге сошлись на том, что мне дадут трёх человек, немного понимающих в этом деле, а остальные всем миром навалятся и построят несколько больших погребов, в которых продукты можно будет хранить и летом, а также одну полуземлянку. Рубить толстые стволы на блокгауз пришлось бы слишком долго, не было у нас такого времени.

Ну и, разумеется, нужно как можно активнее использовать труд индейцев, на этом сходились все. Я только ещё раз подчеркнул, что ключевое тут – именно добровольность найма и добросовестность оплаты. И на всякий случай напомнил про майора Лаврентьева, только чудом не потерявшего Ново-Российск из-за штучек с оплатой.

Тут Черныш, до этого мирно дремавший под столом, вскочил и, вздыбив шерсть на загривке, тихо зарычал.

– Похоже, к нам гости! – прокомментировал я его поведение. – Интересно, люди или звери?

И тут, словно отвечая на вопрос, в ночи прогремела пара выстрелов. Чуть погодя – ещё один!

– Ложись! – скомандовал я, первым подавая пример. Блин, ведь только договорились о мире с соседями! Кто же это нагрянул? Испанцы? Или коммодор Фрейзер?

Вечер перестаёт быть томным!

Глава 3

Грохнул ещё один выстрел, а следом из темноты донёсся такой истошный визг, будто наши промышленные подстрелили самого лесного дьявола. Но больше стрельбы не было, а в лесу отчаянно затрещали сучья. Судя по звукам, от нас спешно убегало несколько человек.

На нападение это не походило, поэтому я выскочил из-под навеса, на ходу затягивая пояс с пистолетами. У костра уже поднимались люди, хватая кто ружьё, кто сапоги, один спросонья ухитрился перепутать одно с другим. Черныш рвался вперёд, вздыбив шерсть на загривке, но Ефимка вцепился в ошейник обеими руками и шепотом уговаривал его успокоиться.

У складского навеса виднелись две тёмные фигуры. Один из караульных проверял кремень на замке, второй, давясь смехом, показывал в сторону кустов.

– Кто стрелял? – спросил я. – И по кому?

– На шум, Ваше сиятельство. Солью!

– Попал?

– Судя по крику – весьма удачно!

При свете факелов я наскоро осмотрел оборонительную систему, устроенную нашими сибиряками. Тонкие верёвки пересекали проход между кольями, в траве прятались рогатки из обрубленных сучьев. Несколько пустых банок с камешками сторожили сами бочки.

Судя по следам, самый торопливый из ночных гостей рухнул на рогатку, грохот поднял караульных, первые выстрелы спугнули визитёров, а удачно попавший заряд крупной соли довершил разгром и обратил противника в бегство. Военная наука в чистом виде: дёшево и сердито, пороха почти не потратили. Даже непонятно, как я успел за считанные мгновения всяких ужасов навоображать.

Гнаться за воришками в темноте я запретил. Договор мы заключили только вчера, и начинать его исполнение с ночной пальбы по чужим отрокам было бы несколько опрометчиво. Да и Черныш никуда не торопился: обнюхав брошенную корзину, он сел рядом и посмотрел на меня с терпеливым превосходством.

– Утром, – решил я. – А сейчас выставить двойной караул. Стрелять только при настоящем нападении. И укрывайтесь получше, а то мало ли, вместо пугливых воришек могут прийти другие гости, которые угостят свинцом.

До рассвета больше никто не явился.

След оказался настолько ясным, что справился бы и не самый умный пёс, но Чернышу я этого, конечно, не сказал. Через час он привёл нас к ближней деревне, где возле одного из домов обнаружился юный страдалец, лежавший на животе и старательно делавший вид, что совершенно здоров. Трое его приятелей держались неподалёку с тем выражением невинности, какое бывает только у детей и пьяных матросов, уже успевших надёжно спрятать украденное. Все четверо оказались младшими родичами вчерашнего противника договора.

Разбирательство затянулось ненадолго. Наши предъявили брошенную корзину и разрезанный ремень с бочки. Черныш обнюхал каждого подозреваемого, подстреленный мальчишка не выдержал и начал ёрзать. После этого отрицать происшествие стало трудно даже его родне.

Вожди совещались между собой, не пытаясь переводить случившееся на европейский язык земельного права. Да это и не требовалось. Вчера они дали слово, что на размеченном месте русских не тронут, сегодня их люди полезли к нашим припасам. Подстреленная солью задница придавала нарушению наглядность, которой не требовались ни законы, ни печати.

После долгих церемоний старший из вождей объявил решение. Семьи виновных должны были на половину луны дать нам работников без платы, а сами мальчишки – трудиться вместе со взрослыми.

Противник договора слушал, стиснув зубы. Ему хотелось возразить, но спорить со всеми вождями он не решился.

– Кормить их мы будем, – сказал я через переводчика. – И платить станем как прочим работникам. Часть товаров получат семьи, часть – всё селение. За испорченные припасы вы дадите нам лес.

Решение оказалось настолько неожиданным, что вокруг на некоторое время стало тихо.

– Они наказаны! – напомнил один из стариков.

– Вот и пусть отрабатывают! – пожал я плечами. – Мне нужны рабочие руки, а не голодные враги. Если люди хорошо трудятся, они получают плату. Если воруют – возвращают украденное и отвечают перед своими вождями и племенем.

Мужчины заговорили между собой, выясняя плату за день и можно ли привести сыновей. Экономика вообще превосходно примиряет народы, особенно если появляется раньше миссионеров и налоговых чиновников.

– Воин не работает на белых! – не выдержал, наконец, наш вчерашний противник.

Великан, с которым мы мерились силой, неторопливо повернулся к нему.

– Прежде всего, воин не позорит племя, нарушая договор!

Возразить на это оказалось нечем. Особенно человеку, чьи родичи прошлой ночью проиграли войну пустым банкам и горсти крупной соли.

К полудню у русского лагеря уже складывали первые брёвна, а наказанные подростки вместе со всеми таскали сучья. За ними присматривали не наши караульные, а двое старших из деревни. Договор, стало быть, заработал. Не как бумага с печатями, которых здесь никто не видел, а как порядок, за нарушение которого отвечают свои.

Мне этого пока хватало.

*.*.*

Наконец, после всего этого бардака, я с десятком промышленных вернулся на россыпь с твёрдым намерением хотя бы один день не ввязываться ни в перестрелки, ни в индейские разборки, ни в амурные приключения. Хотелось спокойно заняться золотом – одним из немногих человеческих пороков, который при правильном учёте приносит больше радости, чем хлопот.

С местными вождями ещё раз обозначили границу работ и договорились, кто будет разбирать возможные ссоры. О праве вечного владения землёй никто не рассуждал. Индейцам было достаточно знать, что русские работают на этом ручье с их согласия и отдают оговорённую долю. Мне – что завтра сюда не придёт другая деревня и не объявит вчерашнюю договорённость выдумкой переводчика.

Затем началось самое важное и самое скучное: превращение золотой лихорадки в производство.

Назначив старшего, я велел ему переписать людей. Инструмент выдавали под запись. До заката всё намытое сдавали старшему; при двух свидетелях он взвешивал добычу и заносил вес в книгу. Затем золото уходило в железный ларец. Хранить добычу в карманах запретил с первого дня. Не потому, что считал сибиряков ворами, просто опыт подсказывал: если оставить кассу открытой, честность очень быстро превращается в дорогую прихоть.

– А ежели самородок найдётся? – спросил один из промышленных. – Такой, что в кулак не влезет?

– Позовёшь старшего и положишь на весы.

– А награда?

– Будет. За находку – отдельно. За попытку сунуть её в сапог – тоже отдельно, но уже плетьми.

Бородачи одобрительно загудели. Ясные правила русский человек любит не меньше, чем возможность их обойти. Главное, чтобы обе стороны одинаково и заранее понимали цену вопроса.

Первый день не подарил нам золотого булыжника размером с кулак. И слава богу! Работа шла с обычной сибирской руганью: песок таскали к воде небольшими партиями, и каждый нахваливал своё место. К вечеру на деревянном столе лежала первая настоящая добыча – не случайная находка, которую можно показывать друзьям после третьей бутылки, а аккуратно собранный золотой песок.

Его взвесили, пересыпали в кожаный мешочек, туго затянули шнур и залили узел воском. Сказочного богатства не получилось, но вполне достаточно, чтобы подтвердить главное: россыпь можно разрабатывать постоянно, а не от случая к случаю.

Вот тут-то меня и настигла политика! Гонец от Аргуэльо примчался уже в сумерках. Губернатор Арильяга прибыл по своим делам, однако размах иностранцев привлёк его внимание: они уже нанимали людей и покупали скот, а на севере затеяли стройку с оружием. Эстебан, оказывается, тоже не терял времени и успел изложить собственную версию наших приключений.

– Комендант просил ваше сиятельство вернуться как можно скорее, – закончил посыльный. – Его Превосходительство желает говорить с вами лично.

Я посмотрел на опечатанный мешочек. Золото лежало тихо, никого не трогало и уже создавало проблемы. Всё как положено.

Старшему оставил книгу и приказ: пока меня нет, работы не расширять, новых людей не приводить. Добыча должна оставаться в ларце. Мешочек забрал с собой. Не для губернатора, разумеется. Подобные подарки государственным людям лучше делать лишь тогда, когда точно знаешь, за какую услугу платишь.

*.*.*

Аргуэльо встретил меня неприветливо. Он дождался, пока за посыльным закроется дверь, и только тогда сообщил:

– Эстебан утверждает, что вы строите русскую крепость и вооружаете индейцев, намереваясь захватывать земли его католического величества.

«До чего же умный сукин сын этот Эстебан. Прямо в точку попал!» – недовольно подумал я, но внешне оставался сама любезность.

– Пушек у моей страшной крепости нет, индейцам я плачу за работу, а земли захватывают солдаты, а не работники.

Комендант поморщился, но спорить не стал, он был человеком практическим и прекрасно понимал: жалоба сама по себе ничего не доказывает, однако после неё закрывать глаза на русскую деятельность стало гораздо труднее. Особенно когда эта деятельность действительно существовала.

– Арильяга приехал не ради вас, – предупредил он. – У него были дела в миссиях и гарнизонах. Но теперь он разбирается в северной стройке и хочет знать, сколько у вас людей на берегу, что осталось на судах. Он будет завтра на празднике.

– Прекрасно. Выпьем за моё здоровье и заодно обсудим, как сохранить его подданным испанской короны.

– Фёдор Иванович, я говорю серьёзно.

– Я тоже!

Именно в этот момент в комнату вошёл дон Диего. Судя по его лицу, разговор о здоровье испанских подданных он слышал и не нашёл особенно смешным.

Наше северное предприятие с самого начала нуждалось в приличном костюме. Русские вооружённые люди под русским флагом выглядели для местной власти как начало колонии, сколько ни называй частокол складской оградой. Зато хозяйство добропорядочного калифорнийского кабальеро выглядело совсем иначе. Дон Диего позволял использовать своё имя и тем самым подводил его под местный закон: теперь губернатору было с кого спросить. Мы же давали экономический потенциал – спрос на одни товары, поставку других и суда, которые всё это перевозят.

Обыкновенная и привычная для меня схема с номинальным владельцем. В девяностые половина приличных предприятий так жила, только вместо дона Диего обычно находился чей-нибудь безработный троюродный брат с чистым паспортом.

Разница заключалась в том, что наш кабальеро отлично понимал, во что входит. Он получал долю и расширял собственную торговлю. Если северное хозяйство выгорит, именно Диего станет первым среди местных богачей.

– Если губернатор спросит, кому принадлежит предприятие? – уточнил я.

– Мне, – ответил дон Диего. – Земля и все постройки мои; хозяйством распоряжаюсь я. Русские помогают мне как торговые партнёры.

– Не помогают, – поправил Аргуэльо. – Поставляют инструменты и привозят работников. Припасы покупают по договору. Слово «помогают» слишком широкое. В него можно спрятать роту солдат.

– Вот за что я вас ценю, дон Хосе! Настоящий государственный ум: сразу видит, куда коммерсант попытается спрятать роту солдат.

Комендант пропустил насмешку мимо ушей.

– Арильяга не глуп. Он поймёт, что дон Диего служит вам прикрытием.

– Конечно, поймёт. Главное, чтобы эта схема была выгодна не только нам.

Арильягу предстояло убедить, что северное хозяйство проще держать на коротком поводке через испанского подданного, чем запретить и вынудить русских действовать тайно. Для этой сделки доверие не требовалось, хватало общей выгоды и понятного залога.

На следующий день праздник готовили и на кухне, и во дворе. Там жарили мясо и месили тесто; остатки вина приходилось спасать от людей, желавших заранее проверить его качество. Здесь учёные разводили небольшие костры и пытались добиться от них нужного цвета.

С поваренной солью нужный цвет получили без возни: пламя вспыхнуло ярко-жёлтым. Медный состав дал зелень, кальциевый – густой кирпично-красный оттенок. Учёные страшно гордились опытом, хотя идею им подал я. Но не время спорить об авторстве, завтра меня вообще могут объявить иностранным захватчиком, так что пусть все лавры достанутся им!

* * *

День рождения Феди Толстого приходился на 6 февраля. Но это по «нашему» стилю, а по местному календарю выходило 18-е. Отмечать мы начали, конечно же, прямо с утра, причем началось все вполне прилично: на праздник съехались русские и испанцы, среди последних оказалось немало незнакомых мне купцов и офицеров. Почти все желали долгих лет и богатства, а некоторые уже прикидывали, какую часть этого богатства смогут одолжить. Стол ломился, причём мяса и фруктов было заметно больше, чем бутылок. Под музыку гости смеялись и разглядывали дамские обновы; я ходил среди них с бокалом, изображая человека, совершенно не обеспокоенного пристальным губернаторским интересом, хотя все понимали, что он легко мог перерасти в официальное расследование.

Получалось, надо признать, неплохо. В разгар торжества без всяких церемоний заявился губернатор Арильяга. Он оказался невысоким, сухощавым грандом с длинным носом. Черные, внимательные глаза выдавали человека, которому по должности ежедневно лгут. Губернатор принял мой поклон и поздравил с днём рождения, после чего начал отслеживать, кто держится рядом с русскими, кто тяготеет к нему и его свите, а кто – к Аргуэльо или дону Диего. Особое внимание доставалось офицерам, слишком горячо пившим за моё здоровье. Он работал даже на празднике и с бокалом в руке.

Черныш, которому совершенно не было дела до большой политики, подошёл к нему и без всякого смущения положил морду на колено. Арильяга почесал пса между ушами.

– Мне уже рассказывали о нём, – произнёс он. – Очень умный пёс.

Черныш благосклонно махнул хвостом. Похвалу представителя короны он принял как должное.

После первой перемены блюд я взял гитару. Играл недолго и без особых претензий, больше для своих, чем для гостей. Однако одна из дам попросила ещё песню, затем другая, и вскоре даже суровые офицеры начали отбивать ладонями ритм.

Какой-то молодой кабальеро из губернаторской свиты, до этого безуспешно пытавшийся привлечь внимание дам, негромко, но вполне отчётливо заметил:

– Настоящие кабальеро не развлекают гостей игрой на гитаре!

Я положил ладонь на струны. Внутри меня коммерсант Поплавский печально вздохнул, предвидя совершенно ненужный скандал. Граф Федька, напротив, мгновенно оживился и уже выбирал, чем удобнее разбить собеседнику нос – гитарой или голыми руками.

Арильяга не дал победить ни одному.

– Я уверен, что граф Толстой – истинный кабальеро и пример для многих! – сказал он достаточно громко, чтобы услышали ближайшие столы.

Молодой человек побледнел, поклонился мне и пробормотал извинение. Я ответил таким же поклоном, хотя с некоторым сожалением. Хорошая гитара уцелела, но воспитательная работа с губернаторской молодёжью так и осталась незавершённой.

Настал черёд учёных. Светильники во дворе на несколько мгновений притушили. В жаровни одну за другой полетели приготовленные смеси, и огонь вдруг стал жёлтым, затем зелёным, потом густо-красным. По стенам заметались цветные отблески. Дамы ахнули, даже офицеры и слуги на минуту забыли о своих делах.

– Это феноменально! – вырвалось у Арильяги.

Он тут же взял себя в руки, однако смотрел на учёных уже с новым вниманием. Теперь перед ним были люди, способные заставить привычные вещи вести себя непривычным образом.

Когда обычный свет вернули, губернатор сам предложил пересесть подальше от музыки. Мы устроились у края галереи: Арильяга, Аргуэльо и я. Дон Диего сперва остался с гостями, но я знал, что очень скоро его пригласят.

– Итак, граф, – начал губернатор, поставив бокал на низкий столик. – Расскажите, что именно вы строите на севере.

– Хозяйственный двор со складами и жильём для работников.

– Обнесённые частоколом.

– В тех местах случаются нападения. Хороший хозяин запирает дверь, даже если не объявляет дом крепостью.

– Сколько у вас людей?

Я назвал точное число, не прибавляя и не убавляя. Лгать о том, что можно пересчитать при первом осмотре, – занятие для начинающих.

– Оружие?

– Обычные ружья промышленных и корабельное оружие на судах.

– Пушки на берегу?

– Нет.

– Пока нет! – поправил Арильяга.

– Так пока и не требуется!

Губернатор чуть прищурился. Ответ ему не понравился, но прямой угрозы в нём не было.

Дальше пошли расспросы о северной стройке и наших поездках вдоль побережья. Арильягу интересовало всё, что делало эту затею похожей на постоянное поселение: от припасов на задержавшихся судах до найма индейцев. Жалобу Эстебана он не доставал и имени его не произносил, просто один за другим выкладывал на стол перечисленные в ней обстоятельства. Если под определённым углом описать любое предприятие, оно немедленно начинает походить на заговор.

– На каком основании вы договариваетесь с племенами? – спросил он наконец.

– На основании взаимной выгоды. Они дают лес и работников, мы платим товарами и обеспечиваем порядок возле своих построек.

– Вы называете их своей территорией?

– Я называю своим местом тот участок, где стоят мои люди и лежат мои припасы. Сами вожди понимают это по-своему. Мы не просим их читать европейские трактаты о собственности.

– Однако ставите знаки и караулы.

– Разумеется. Иначе первый же вор объяснит нам, что чужого имущества в природе не существует.

Аргуэльо кашлянул, пряча улыбку. Арильяга не улыбнулся.

– Сегодня иностранцы просят хлеба и леса, – произнёс он. – Завтра ставят пушки под своим флагом, и бухта уже якобы их. Англичане делали это в других местах. Бостонцы поступят так же, едва почувствуют слабость. Испания не может позволить каждому русскому купцу основывать владения на её берегах.

– Я – не купец!

– Тем хуже. Вы русский граф и офицер; к тому же владеете вооружёнными судами.

Сильный ход. Возразить было трудно, да и незачем.

– Тогда позвольте пригласить дона Диего, – предложил я. – Потому что предприятие, о котором мы говорим, принадлежит ему.

Арильяга впервые за разговор усмехнулся.

– Вот как?

– Именно так!

Диего подошёл. Думаю, последние несколько минут он не слышал ни одного слова, сказанного ему другими гостями.

– Это ваше хозяйство? – спросил у него губернатор.

– Моё, Ваше Превосходительство. Я отвечаю за землю и постройки, хозяйством распоряжаюсь тоже я. Русские доставляют работников с инструментом и покупают часть припасов. Взамен получают долю прибыли и право снабжать свои суда.

– А если граф Толстой решит поднять над вашим домом русский флаг?

Дон Диего выдержал короткую паузу.

– Тогда договор закончится, и это место перестанет быть моим домом.

Ответ мне понравился. Наш номинал не изображал беспомощного дурака и не пытался отрицать очевидную зависимость от русских. Но он провёл черту, до которой был готов отвечать. Как ни странно, это только повышало его эффективность, теперь местная власть видела в нём не соломенное чучело, а человека с собственным интересом.

– Вы понимаете, дон Диего, что отвечать придётся вам? – уточнил губернатор. – Не графу, который на днях поднимет паруса. Вам – собственным имуществом. А если этого окажется мало, то и свободой.

Дон Диего, надо отдать ему должное, не дрогнул:

– Понимаю!

Теперь имя Диего перестало быть простой вывеской: Арильяга только что принял его в качестве залога.

– Я не прошу закрывать глаза, ваше превосходительство, – вступил я. – Напротив. Проверяйте нас через человека, который подчиняется вашим законам. Пусть дон Диего сообщает коменданту число людей и состав грузов. Оружие можно учитывать отдельно. Пусть ваш представитель приезжает и смотрит. Вам нужен порядок, а нам – возможность работать.

– А какая выгода Испании от вашей работы?

– Продовольствие и ремонт для судов. Кроме того, торговля оставит здесь деньги. Сейчас азиатские товары всё равно доходят до ваших владений – через Манилу и Акапулько либо в трюмах иностранных контрабандистов. Только казна с этого получает меньше, чем могла бы. Если поток нельзя остановить, его лучше пустить через известное место и брать пошлину с записанного товара.

– Вы предлагаете мне узаконить контрабанду?

– Предлагаю превратить её в торговлю.

Аргуэльо снова кашлянул. На этот раз губернатор бросил на него быстрый взгляд, но разговор не прервал.

– Торговля не накормит колонию, если здесь нечего продавать, – возразил Арильяга.

– Вот именно. Лангсдорф считает, что здешний климат и почвы подходят для тутовника. Будет тутовник – со временем появится и свой шёлк! Так уже было в Испании и на Юге Франции. Подсолнечник сейчас выращивают как украшение, но он может давать масло, которое русские поселения охотно купят.

Он скривил рот.

– Для этого требуются мастера, крестьяне и деньги!

– Ни мастера, ни деньги не заводятся там, где любую новую культуру сначала запрещают, а потом требуют доказать её пользу! – парировал я.

– Для всего этого нужны годы!

– Разумеется! Зато запрет действует мгновенно и на многие десятилетия!

Губернатор ненадолго замолчал. Из зала донеслись гитара и смех. Праздник продолжался, словно рядом не решали судьбу маленького северного поселения. Арильяга посмотрел сначала на Диего, потом на Аргуэльо.

– Я не верю, что русские тратят столько сил из одной любви к калифорнийской капусте.

– И правильно делаете, – согласился я. – Мы любим прибыль. Именно поэтому с нами можно договариваться. Англичанин, который хочет захватить бухту, скроет пушки. Купец, который хочет заработать, покажет счёт и начнёт торговаться о пошлине.

– А русский граф?

– Русский граф сначала поторгуется, а потом покажет счёт.

На этот раз губернатор всё-таки улыбнулся.

Дальше торговались уже не о великих принципах, а о формулировках, и это был верный признак близкой сделки. Арильяга не признавал никакой русской территории и не разрешал крепости. Северное место считалось хозяйством дона Диего. Русские могли работать там по договору и снабжать свои суда, но берег оставался без пушек и нового вооружённого отряда. Поднять флаг позволялось только с ведома испанской власти. Диего обязывался сообщать Аргуэльо число иностранцев и состав каждого пришедшего груза, причём оружие учитывалось отдельно. Комендант либо его человек получал право осматривать склады и постройки.

Губернатор поднял бокал.

– Мы договорились! Я не запрещаю хозяйство дона Диего и не препятствую ограниченному снабжению русских судов. Но это не разрешение на русскую колонию, граф!

– Я услышал, Ваше Превосходительство.

– Надеюсь, что и поняли?

– Ещё лучше. Вы оставляете себе право всё остановить, а я получаю время доказать, что вам выгоднее этого не делать!

– За ваше здоровье, граф Толстой. Полагаю, оно вам понадобится!

Мы выпили. Разрешения делать, что захочу, я, разумеется, не получил. Зато у меня теперь есть месяцы работы и законный предлог для снабжения. Испанский владелец давал власти возможность контроля, а значит, хозяйство пока оставляли в покое. Плохой ли это результат? В девяностые за такую крышу отдавали половину бизнеса и ещё благодарили, что не отобрали вторую.

Дон Диего возвращался к гостям уже не просто номиналом. Теперь на нём держалась вся внешняя законность предприятия, и губернатор лично назвал цену ошибки. Я догнал его у входа в зал.

– Если станет слишком опасно, скажите мне об этом, – произнёс я тихо. – Вы имеете право выйти из дела.

– И оставить вам всё предприятие? – усмехнулся он. – Нет, граф. Теперь я тем более намерен проследить, чтобы вы не разорили моё хозяйство.

Вот и прекрасно. Настоящий партнёр отличается от подставного лица тем, что относится к общему делу, как к своему.

* * *

Через два дня «Елисавета» снялась с якоря и легла на северный курс. «Юнона» пока оставалась в Калифорнии. Я не собирался уводить оба судна и оставлять за спиной хозяйство, которое только что с таким трудом прикрыл именем дона Диего и терпимостью губернатора.

Перед отплытием пришлось ещё раз собрать старших. Условия Арильяги я изложил без дипломатических украшений: берег оставался без пушек, число людей не менялось без согласования. Все грузы следовало записывать, испанскому представителю – не мешать! О золоте молчать, учёт вести по-прежнему. Если кто-нибудь решит, что его личный карман надёжнее общего ларца, я по возвращении устрою отдельную ревизию вместе с поркой.

Дон Диего принял книги хозяйства, Аргуэльо – список людей и оружия. Оба выглядели одинаково серьёзно, только по разным причинам. Один теперь отвечал за предприятие перед Арильягой, другой следил за исполнением его условий. Идеальный баланс сдержек и противовесов: каждый присматривает за каждым, а работа тем временем идёт.