Текст книги "Арматор (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Юг встретил нас теплом, ровной океанской волной и ветром, который не требовал ни усилий, ни подвигов. «Елисавета» шла под полными парусами, лёд в трюме медленно превращался в воду, а Сукин каждое утро принимал доклады так, словно таял не товар, а его собственное жалованье.

Когда до Гавайев, по шкиперскому расчёту, оставалось несколько дней, я застал Северцева над грузовой ведомостью. Приказчик устроился на корме, прижав лист свинцовой чернильницей, и вычёркивал бочки, уже потерявшие часть веса. Рядом судовой мастер считал, сколько места освободится после стоянки и чем придётся выравнивать судно, если мы возьмём новый груз.

– Нуку-Хива мы можем зайти? – поинтересовался я, усевшись на край рундука.

– Остров как остров. Найдёте там товар – зайдём.

Сам маршрут никто уже не обсуждал. Шкипер проложил его ещё на Ситке: сперва Гавайи, а оттуда – в Кантон. Нуку-Хива, о которой мечтали мои женщина в маршруте не значилась.

Моана с Теей пока не спорили, но всё же готовили подарки отцу и родне, похоже, надеясь меня «дожать»: перебирали ткани, спорили из-за ружья и по очереди гонялись за сыном, научившимся выползать из устроенного ему загона. Дочь уже ходила, держась за руки, и однажды добралась до ведомости Северцева. Егор спас документ буквально в последнее мгновение.

Пока мы беседовали, из-под навеса у грот-мачты донёсся тонкий дребезг. Корабельный плотник уже пятый день возился с маленькой гитарой, которую я заказал ещё при выходе из Ситки. Форму объяснял на пальцах, размеры менял дважды, а когда дошло до струн, Ефимка заявил, что с таким коротким грифом приличный человек играть не станет.

Теперь он сидел рядом с мастером, осторожно перебирая струны.

– Ну как? – спросил я.

– Звонкая, Ваше сиятельство, – признал Ефимка. – Только будто детская.

– Это ничего, зато её делать проще, даже местные мастера справятся!

Я взял у него инструмент и ещё раз осмотрел. Корпус вышел грубоватым, зато крепким. Специального лака для музыкальных инструментов тут не водилось, воспользовались тем, что нашлось в корабельных запасах. Кроме этого на светлой деке мастер вырезал две переплетённые рыбки, потому что оставлять вещь без украшения считал почти грехом. Я взял пару аккордов. Звучало выше обычной гитары, чуть резче, но весело. Для первого образца – более чем достаточно.

– Заверни и береги! – приказал я Ефимке. – Это – подарок королю!

– А если не понравится?

– Тогда скажем, что в Европе за такими очередь стоит! С подарками главное не цена, а уверенность дарителя.

Северцев хмыкнул, снова взялся за ведомость и напомнил, что у нас есть ещё тридцать восемь торговых топоров. Судовые инструменты Сукин отделил заранее и пересчитал при мне: после истории с рудой он окончательно уверился, что от графской предприимчивости прежде всего следует защищать остойчивость корабля и его имущество.

Через несколько дней над горизонтом поднялись горы. За время моего отсутствия они не стали ни ниже, ни гостеприимнее, но теперь я смотрел на Гавайи иначе. Сначала острова были удобной стоянкой, где можно набрать воды и купить свежую провизию. Потом – местом для пары удачных сделок. Теперь мне требовалось превратить эти сделки с стабильно работающий торговый маршрут.

Когда «Елисавета» показалась у входа в гавань, возле наружного рейда уже поднимал паруса узкий двухмачтовый бриг, на корме которого развевался британский флаг. Не успела «Елисавета» встать на якорь, от берега к нам направилась лодка, в которой обнаружился тощий француз Кабри.

– Граф, как, и вы здесь? – изумился он. – Надо же! А коммодор Фрейзер со всей эскадрой отправился искать вас на далёком севере. Расстроится, наверное, что вы разминулись!

Я только криво усмехнулся. Вот уж с кем я встречи не искал и не собирался! Оставалось надеяться, что Баранов там справится и пример британцев, как положено.

Но один из англичан, подслушав нашу беседу, дико возбудился и, перевесившись через борт, спросил у Кабри на ломанном французском:

– Месье, вы сказали, что ушла вся эскадра? И надолго?

– Да, вся! – беззаботно подтвердил француз. – А надолго ли, я не могу знать, может и навсегда. Видите вон тот корабль? Это «Свифт», он идёт к Макао и снимется с якоря завтра на рассвете, с утренним приливом. После этого на островах не останется ни одного европейского корабля, кроме вашей «Елисаветы»!

Матрос благодарно кивнул и отошёл к остальным англичанам, чтобы донести до них полученные известия. Они слушали его, мрачнели и следили за бригом с таким вниманием, будто на его палубе стоял лично король Георг с мешком жалованья.

Сукин тоже заметил.

– Увольнения на берег потребуют, – негромко произнёс он. – А ночью уйдут к соотечественникам. Местные ловить их не станут. А силой запереть – шум поднимут.

– Сегодня какой день?

– По их календарю – Пасха.

Тут у меня зародилась идея, и я пригласил Северцева, чтобы обсудить её на троих.

– Сход на берег до утра запрещу, – решил Сукин, выслушав меня. – Пусть празднуют на борту. Но если англичане разнесут палубу, чинить будем за ваш счёт, граф.

Северцев тоже согласился, хоть было заметно, что он мысленно калькулирует предстоящие затраты и прикидывает, как вставить их англичанам в итоговый счёт. Похоже, британским морякам предстоит самый дорогой бесплатный ужин в их жизни.

Прямого отказа в увольнении англичане не получили. Им даже обещали лодку на берег – утром, после положенного празднования. На палубе поставили длинный стол, вынесли пиво, калифорнийское вино и русскую водку. Нашлась и пара бутылей той огненной дряни, которую в Калифорнии гнали люди, искренне ненавидевшие и виноград, и собственную печень.

Филлипс явился в чистом мундире и занял место с краю. В отличие от своих моряков, он сразу понял, почему шлюпка осталась поднятой, а русские матросы получили обычный постный ужин и разошлись по вахтам.

Один из англичан тоже заметил разницу.

– А остальным, сэр?

Сукин с невозмутимым видом указал на миски с кашей.

– А у них ещё пост! Наша Пасха – неделю спустя!

За столом помолчали. Потом тот же моряк наклонился к соседу и, не слишком заботясь о том, услышим ли мы, отчётливо выговорил:

– Ди-ка-ри!

Я поднял кружку.

– Господа, не будем о политике. Сегодня праздник. Для начала выпьем по чуть-чуть.

С этих слов обычно и начинаются самые сильные загулы. Пиво англичане выпили для разминки, продолжили вином, а после калифорнийской огненной воды полезли доказывать, что русская водка слаба. Через час они пели. Через два один матрос стоял на столе и клялся, будто лично спас Нельсона при Абукире. Сам Нельсон о таком счастье наверняка не подозревал.

Филлипс пригубил вино и больше к выпивке не притронулся. Я тоже растягивал одну кружку, разбавляя её водой, поскольку кому-то следовало помнить, ради чего устроено веселье. Сукин исчез ещё раньше, это был не его праздник, да и со спиртным он обходился предельно аккуратно.

К полуночи англичане перестали различать национальные флаги. Самых шумных уложили прямо на палубе, остальных Ефимка с матросами растащили по местам. Шлюпка так и осталась на талях.

На рассвете меня разбудил крик. «Свифт» уже проходил между мысами. Ветер наполнил его паруса, за кормой белела ровная полоса, и до британского флага было уже не меньше полумили. Двое наших гостей, каким-то чудом добравшихся до борта, прыгнули в воду прежде, чем вахтенные успели схватить их за рубахи.

Первые сажени они прошли бодро. Потом один нахлебался воды, второй попытался его удержать, и оба начали тонуть, чего и следовало ожидать от людей, накануне неумеренно употреблявших смесь пива, вина и водки.

– Шлюпку на воду! – рявкнул шкипер.

Русские гребцы сняли беглецов с воды, когда бриг уже скрылся за мысом. Одного пришлось перевернуть животом через банку, второго откачали быстрее. Англичане смотрели с палубы молча. Смеяться над товарищами хотелось, но каждый понимал, что сам мог оказаться рядом.

Филлипс дождался, пока спасённых унесут вниз, и подошёл ко мне с запечатанным конвертом. Мундир на нём был вчерашний, зато сам лейтенант держался прямо и говорил без дрожи.

– Сэр, вы передадите моё письмо с рапортом для коммодора Фрейзера?

– Если встречу коммодора, британского чиновника или иного человека, способного доставить ему почту.

– Этого довольно!

Он отдал конверт и больше не сказал ни слова.

* * *

К Камеамеа мы отправились поздним утром. Сначала король встретил меня тепло, как старого приятеля: рукопожатие «в четыре руки», приобнял, похвалил за то, что я держу слово и пригласил попозже вместе покататься на досках. Однако вся эта теплота была адресована лично мне.

Делегацию же по торговым вопросам он принял достаточно официально возле большого дома, стоявшего недалеко от берега. Европейские стулья здесь соседствовали с циновками, за спиной правителя держались вооружённые воины, а, Кабри, загоревший до цвета старой меди, переводил с французского и обратно. Не то, чтобы это было особенно нужно, что-то я понимал без переводчика, рядом были жёны и Архипыч, которые понимали почти всё, сказанное гавайцами. Да и Янг торчал по правую руку от монарха, готовый, если что, помочь с переводом или выдать комментарий.

Камеамеа детально расспросил, откуда пришло судно, куда пойдёт дальше и что русские собираются получить на его островах, тем самым показывая, что дружба дружбой, а дело – делом.

Начал я с саженцев апельсина. Их доставили в кадках, обвязанных мокрой тканью; после дороги деревца выглядели потрёпанными, но живыми. Я успел объяснить, как хорошо они росли в Калифорнии, когда король коротко приказал что-то мальчишке у дома. Через несколько минут тот вернулся с двумя свежими апельсинами.

Янг кашлянул в кулак.

– Его величество благодарит за дар. Однако такие деревья на острове уже есть.

Прекрасно. Я пересёк половину океана, чтобы подарить гавайскому королю то, что растёт в его саду. Но отступать было поздно, да и не в моих привычках!

– Эти саженцы из Калифорнии, – объявил я. – Другой сорт. Посадите рядом и сравните, какие дадут больше плодов.

Камеамеа задал несколько вопросов о поливе и уходе, после чего велел унести кадки. Не восторг, зато подарок приняли не из вежливости. Уже хорошо.

Следующий номер требовал льда. Ефимка привёз небольшой обёрнутый войлоком ящик, Кабри перевел мою просьбу выжать сок из местных апельсинов, а сам я плеснул в чашу водки. Когда туда опустили расколотый лёд, по стенкам выступила влага.

Камеамеа выпил осторожно, подержал холодный напиток во рту и попросил ещё. Потом приложил ладонь к оставшемуся куску и спросил, сколько такого товара на корабле.

Вот теперь мы заговорили о деле. Северцев назвал количество бочек, поправив меня, когда я попытался округлить в выгодную сторону. Король предложил снизить прежнюю цену в несколько раз, упирая на то, что лёд постепенно становится привычным, а сандала остаётся всё меньше. Янг при этом отчего-то скривился, будто вспомнив нечто неприятное, но пояснять не стал.

Постепенно мы сошлись в цене, и часть льда ещё до вечера ушла в ледники на берегу. В трюме освобождалось место, а я впервые порадовался тому, что наш товар имеет полезную привычку исчезать.

Камеамеа, однако, ждал от меня «изюминки». Что ж, настала пора презентовать наш музыкальный подарок. Ефимка взял гитару, я – маленький инструмент, изготовленный корабельным плотником. После короткой настройки мы сыграли простейший мотив. Новая гитара звенела чуть резче, чем на корабле, зато ритм держала уверенно. Слова я подбирал на ходу, но первую строку приготовил заранее:

– Мы – гавайские гитары…

Ефимка едва не сбился, однако продолжил. Воины стали отбивать ладонями ритм, женщины подхватили напев без слов, и через минуту наш незатейливый мотив уже звучал громче обеих гитар.

Король потребовал инструмент. Сначала провёл пальцем по резным рыбкам, затем повторил показанный аккорд. Получилось плохо. Камеамеа нахмурился, попробовал снова и на этот раз добился чистого звука.

– Подарок, – сказал я на местном наречии, а дальше продолжил через переводчика. – Ваши мастера смогут делать такие сами. Корпус меньше, струн немного, для песни и танца громкости хватает.

В моём времени эта штука появилась здесь гораздо позже и называлась укулеле. Сейчас я торжественно вручил королю первый грубый образец, понятия не имея, во что он превратится. Но если через несколько лет на всех островах начнут звенеть маленькие гитары, свою долю исторической славы я заберу обязательно.

После музыки вывели Черныша. Пёс давно понял, что на чужом дворе от него ждут работы, и сел передо мной с самым серьёзным видом. Я положил на циновку три раковины, добавил ещё две. Черныш пролаял пять раз. Затем нашёл чашу, под которой спрятали кусочек мяса, и не тронул добычу, пока не получил разрешения.

Камеамеа рассмеялся и захотел собаку себе. Янг перевёл просьбу, потом, заметив моё лицо, осторожно добавил:

– Король предлагает за неё хорошую цену.

Черныш сидел у ноги и следил за чашей. Он понятия не имел, что его только что оценили как товар.

– Не могу, это не просто собака, а друг!

Янг передал ответ. Улыбки вокруг исчезли, а король долго смотрел то на меня, то на пса. Отказать государю при его же дворе – плохой способ вести торговлю. С другой стороны, партнёр, который продаёт своих ради первой выгодной цены, тоже доверия не вызывает.

Камеамеа подозвал Черныша, дал ему кусок мяса и больше о покупке не говорил. Затем указал на сложенные возле наших людей топоры. Это уже был товар!

* * *

Я выбрал толстую доску и велел поставить её в двадцати шагах. Метать топоры в прошлой жизни мне не приходилось, зато Фёдор Толстой оставил новому жильцу ловкое тело и высокую меткость, так что после вселения я достаточно легко освоил эту непростую науку.

Ладонь сама нашла центр тяжести, плечо отвело руку, и первый топор вошёл в доску почти по самый обух. Второй лёг рядом, отчего королевские воины заговорили разом.

Камеамеа остановил третий бросок и потребовал оружие себе. Я показал хват и движение кисти, после которого топор должен был перевернуться и войти лезвием. Король промахнулся всего на ладонь. Со второй попытки железо вонзилось в край доски.

После этого пробовали все его приближённые. Один перестарался и топор прошёл над доской, другой ударил обухом, третий попал так удачно, что немедленно потребовал считать себя лучшим метателем на острове. Я выслушал перевод и великодушно признал его победителем. Спорить с местной знатью о спортивных разрядах – верный способ остаться и без денег, и без топоров.

Королю понадобились все топоры. Нет, не только для развлечения: Камеамеа подозвал одного из мастеров, велел испытать лезвие на твёрдом дереве и долго расспрашивал, как держится топорище. Меткий бросок привлёк внимание, но покупал он рабочий инструмент и оружие для своих людей. Это мне понравилось! С правителем, который отличает представление от товара, можно выстраивать длительные и обоюдовыгодные отношения.

– Все тридцать восемь здесь, – уточнил Северцев. – Судового инструмента не касаемся.

Камеамеа предложил за них провизию и сандал. Приказчик назвал встречное количество так спокойно, будто продавал не железки с наценкой в несколько раз, а делал островам одолжение. Король рассмеялся и урезал цену почти наполовину.

Торг продолжался долго. Я добавил к сделке остаток саженцев и пообещал при следующем заходе привезти пилы подходящего размера. Камеамеа увеличил долю сандала. Егор вычеркнул из списка часть провизии, которая нам не требовалась, и потребовал больше пресной воды. Янг переводил без выражения, однако по его глазам было видно: англичанин развлекается не хуже нашего.

В конце концов, ударили по рукам. Тридцать восемь топоров ушли все до единого. Взамен мы получили воду, свежие припасы и такую партию сандала, что Сукин, вернувшись на «Елисавету», лично спустился в трюм проверять укладку. Матросы, ещё недавно ворчавшие из-за семейного крюка к Нуку-Хива, наблюдали за погрузкой с заметно большим одобрением. Сандал в Кантоне означал деньги. Деньги – это премиальные! Даже самый тупой матрос прекрасно это понимал.

Я стоял у открытого люка, когда Моана подошла к сложенным у борта поленьям. Она провела ладонью по свежему срезу, поднесла пальцы к лицу и тихо сказала:

– Как дома!

Вокруг продолжали работать. Тали скрипели, груз уходил вниз, судовой мастер ругался на матроса, который пытался уложить полено поперёк распорок. Для меня всё это разом отодвинулось.

– Такое дерево растёт на Нуку-Хива?

Моана кивнула. Тея, услышав вопрос, подошла ближе и подтвердила: в горах за селением, на земле родичей её отца, есть деревья с тем же запахом. Их древесину жгли в обрядах, из неё вырезали украшения и меняли соседям.

– Много?

Обе заговорили одновременно. Пришлось позвать Архипыча, который знал их язык лучше меня, а затем перейти к вопросам по одному. Далеко ли от берега? Можно ли подойти лодками? Кому принадлежит лес? Кто вправе разрешить рубку? Сколько мужчин потребуется, чтобы стащить стволы вниз?

Готовой фактории на их родном острове не обнаружилось. Дорога шла через горы, лес принадлежал нескольким родам, а без согласия отца Моаны чужие люди не получили бы даже ветки. Зато место находилось недалеко от селения, дерево знали все, и договориться было возможно.

Вот оно! На Гавайях рынок сандала уже существовал, и мы взяли всё, что он мог дать в этот приезд. На Нуку-Хива мы могли получить дополнительный груз. В Кантоне нас ждали покупатели. Жёны и раньше требовали, чтобы мы зашли к тестю, но теперь семейный визит переставал быть сплошными расходами и превращался в разведку следующего торгового плеча.

– Так что ж ты сразу не сказала старая, что собачка – крещёная! – усмехнулся я, припомнив старый анекдот.

Моана прищурилась. Тея спросила у Архипыча, при чём здесь собака. Старик перевёл, подумал и добавил что-то от себя. Обе женщины расхохотались. Судя по взгляду Моаны, дома мне ещё предстояло узнать, насколько точно он передал смысл.

К Сукину я пришёл уже без восторженных воплей. Он сидел в трюме рядом с судовым мастером и сверял укладку. Сандал занял место проданного льда и лёг ниже, чем я ожидал; поверх него ещё оставался запас под груз с Нуку-Хива.

– Товар там есть, – сообщил я. – Моана и Тея знают место. Земля родни, без договора рубить нельзя. До леса придётся идти от берега.

– Сколько возьмём?

– Пока не знаю.

– А на что будем покупать? Товара-то нет почти, даже топоры все продали?

– Ну, немного льда и материи пока осталось. Подарки для родни тоже готовы, мои жёны постарались. А в остальном… Капитан Уоткинс повёз Коробицыну гору разного товара, его «Эбигейл» – девочка резвая, скорее всего, он нас обгонит.

– А если нет? Это море, в нём всякое случается!

Думать о такой возможности было неприятно.

– Ничего, выкручусь как-нибудь!

Он одобрительно хмыкнул. Мы поднялись на палубу и разложили карту. До Кантона оставался длинный путь, вода имелась с запасом. Дополнительный груз мог увеличить осадку, поэтому судовой мастер поставил предел, выше которого сандал брать не следовало.

Сукин добавил ещё одно условие: на разведку и переговоры – не больше двух дней до начала погрузки. Если местные станут тянуть или запросят цену выше гавайской, семейный визит состоится, а торговля подождёт следующего рейса.

– Премиальные платят с груза, – напомнил он. – Не с ваших великих замыслов.

– Согласен. Два дня на заключение договора. Потом грузим столько, сколько позволит мастер, или уходим пустыми.

Сукин ещё раз проверил расстояние и сложил карту. Срок в двое суток его устраивал. Я дождался, пока подняли последнюю шлюпку, и повернулся к матросам:

– Курс – на Нуку-Хива!

Глава 8

Наследующее утро после нашего отплытия, ко мне явились три сильно помятых англичанина и потребовали объяснений. Остальные расположились неподалёку и всем своим видом показывали, что тоже участвуют в переговорах, но обладают достаточным достоинством, чтобы не лезть вперёд.

У двоих волосы ещё слипались от морской воды. Это были как раз те молодцы, которые вчера пытались догнать британский бриг вплавь, теперь они смотрели на меня так, словно судно упустил я.

– Вы обещали идти в Кантон, – начал рослый, с веснушками на плечах. – А теперь говорят, мы снова свернули к каким-то дикарям.

– Не к дикарям, а на Нуку-Хиву. Это разные вещи, там живут мои родственники! – любезно объяснил я и не удержался от шпильки: – Хотя вам с похмелья разницу, пожалуй, трудно заметить.

Шутку они не оценили. Головы у них гудели, соотечественники скрылись за горизонтом, а впереди маячил остров, на котором, по их сведениям, ели людей.

Я дал им выговориться. В прежней жизни я не раз видел, как человек, по собственной глупости лишившийся последней возможности, первым делом ищет виноватого. Спорить с ним в эту минуту всё равно, что тушить керосин водой: пламя только разбегается по сторонам. Лучше подождать, пока он сам услышит, какую чушь несёт.

– На острове мы пробудем два дня, – сказал я, когда ругань пошла по второму кругу. – Там купим сандал, так что у вас будет солидная премия.

Слово «премия» подействовало не хуже холодного душа. Англичане перестали изображать обманутых сирот и заговорили уже тише. В девяностые я встречал людей, способных ненавидеть директора, предприятие и государственный строй до той минуты, пока кассирша не открывала окошко. После этого директор делался строгим, но справедливым, а строй получал ещё месяц отсрочки.

– Если купим, – напомнил мне Сукин. Он стоял у борта и до этой минуты не вмешивался. – И если погрузим. Премия пойдёт с проданного товара, а не с воображаемого.

– Вот именно! – подтвердил я. – Поэтому, чем быстрее управимся, тем больше получите.

Рослый оглянулся на своих. Те двое, что плавали за «Свифтом», переглянулись и заговорили с ним вполголоса. Потом он кашлянул:

– Мы трое на таких условиях готовы и остаться… Сэр! И ещё парочка думает!

Человек вообще существо удивительно изменчивое. Вчера двое из них готовы были утонуть, лишь бы покинуть моё судно. Сегодня уже торговались за право на нём остаться. И ведь они не врали вчера, правдивы и сегодня. Просто между этими двумя убеждениями успела поместиться возможность заработать.

– Решать буду не я, – ответил я. – У судна есть капитан.

Шкипер, стоявший у грот-мачты, подтвердил это коротким кивком. Имена англичан он записал, однако сразу предупредил: разговор о новой службе начнётся только после того, как закончится нынешняя. Либо её прекратят в порту по всем правилам.

К полудню над водой поднялись зелёные склоны Нуку-Хивы. Чем ближе мы подходили к нему, тем острее я понимал, что действую в условиях цейтнота. Да и слова Сукина о том, что «Эбигейл» могла опоздать, царапали душу. Два дня я выпросил легко. Теперь за это время требовалось договориться с Катенуа о сандале, вывести деревья к берегу и не перегрузить корабль. Причём, возможно, всё это сделать в кредит.

* * *

Мы подошли к бухте Порт Чичагов, как нарёк её Крузенштерн, аборигены же называли её Тайо-Гоа. Полтора года назад, благодаря моим усилиям, что уж скрывать, мой тесть и местный вождь Катенуа объявил её табу для всех, кроме русских, так что и высаживаться нам нужно именно здесь.

Перед тем как спустить шлюпки, шкипер подозвал меня к себе.

– Два полных дня, граф. Послезавтра утром либо должна начаться погрузка, либо все люди должны быть на борту.

– Помню.

– И ещё. Что бы вам ни продали, окончательный объём груза определит судовой мастер. Если он скажет «довольно», погрузка окончена.

– Даже если мне отдадут весь остров даром?

– В этом случае – особенно!

Я обещал не превращать судно в подводную лавку и полез в шлюпку. Со мной отправились Сукин, Архипыч, Моана с Теей и детьми, Ефимка да несколько матросов. Остальной экипаж, включая англичан шкипер пока оставил на борту.

На берегу нас бок о бок встретили Робертс и Коробицын. Первый за время разлуки оброс и загорел до темноты, однако вид имел такой довольный, будто не жил на краю света, а отдыхал в собственном имении. Похоже, отсутствие Кабри пошло ему на пользу.

Но основное внимание я уделил русскому приказчику. За время разлуки он прилично похудел и загорел, но при этом имел аккуратно подстриженные бороду и усы, да и волосам не позволил разрастись. Русскую шапку он сменил на где-то раздобытую голландскую шляпу. Обувь он сохранил, но судя по всему, прилично от неё отвык.

За спиной приказчика стояла молоденькая туземка с младенцем на руках, молчаливо намекая на то, кто о нём всё это время заботился.

– Фёдор Иванович, слава Богу! – возопил он. – Я тут чего только не передумал. Полтора года ни весточки, ни товара, крутился на краю света, как умел…

Бум-с! Вот тебе и здрасьте! Накаркал, всё-таки Сукин. «Эбигейл» здесь не появилась, и торговать мне предстоит при почти полном отсутствии платёжных средств.

– Погодите, позже переговорим! – остановил я его. – Пока что мне надо родне надо представиться!

Соблюдая табу, местные столпились шагах в полутораста отсюда, на границе бухты. Похоже, новость о возвращении дочерей Катенуа дошла сюда быстрее шлюпки.

– Могу переводить, сэр, – предложил Робертс, пожимая мне руку. – Если у вас дело к вождю.

– Благодарю. Моана и Тея справятся. Да и Коробицын, я вижу, вполне тут прижился. Вы лучше помогите связаться с кораблём, если понадобится.

Англичанин не обиделся и отошёл к матросам. На местном наречии он говорил сносно, но тягаться с двумя дочерями Катенуа, успевшими выучить русский, не мог. Кроме того, в семейном торге посредник нужен лишь до той минуты, пока родственники не начинают объяснять друг другу, кто кого недостаточно уважает.

Дальше началось столпотворение. Моану и Тею окружили женщины, и детей у них отобрали прежде, чем шлюпку успели вытянуть на песок.

Первой по рукам пошла Хина – дочь Теи, после крещения ставшая Елизаветой Фёдоровной. Ей заглядывали в глаза и в рот, пересчитывали пальцы. Потом всей толпой принялись решать, чей у неё нос. Хина терпела осмотр до тех пор, пока Катенуа не сунул ей палец. Два новых зуба исправно сомкнулись на нём. Вождь дёрнул рукой, уставился на внучку и расхохотался.

Танаоа, сын Моаны, после крещения Александр Фёдорович, держался солиднее. Он сидел на руках у одной из старших родственниц, сжимал в кулаке её ожерелье и хмуро разглядывал родню, словно сам решал, годится ли она ему. Кто-то объявил, что мальчик похож на мать. Кто-то немедленно возразил и ткнул пальцем в меня. Моана перевела обе стороны и добавила от себя, что сын похож на того, кто его кормит.

Вскоре детей стали передавать из рук в руки уже по второму кругу. Никто не желал верить чужим словам: требовалось самому подержать каждого и убедиться, что дочери Катенуа вернулись с целой новой ветвью семьи.

Сам Катенуа пробился ко мне, крепко обнял и прокричал длинную приветственную речь. Тея, снова получившая Хину на руки, перевела её в нескольких словах: отец рад, духи благосклонны, море вернуло дочерей домой.

Меня признали зятем и почётным гостем, которого следовало немедленно накормить. Это было приятно, но бесполезно. Егор стоял рядом, поглядывал на солнце и с каждым новым приветствием становился мрачнее.

– Скажи отцу, что утром мы хотим осмотреть сандаловый лес, – попросил я Моану.

Она повторила просьбу. Тесть ответил не сразу и повёл нас к навесу, под которым уже раскладывали еду.

– Покажет, – перевела Моана. – Завтра, как светло станет.

– И разрешит рубить?

Моана задала второй вопрос и выслушала отца.

– Сначала сам посмотрит, какие деревья ты хочешь, потом решит насчёт рубки.

Вождь распоряжался лесом и людьми, но заранее дарить мне неизвестное число деревьев не собирался. Это было уже понятнее. Сначала тесть хотел увидеть, на что именно положил глаз заморский зять, затем назвать свою цену, договориться и только после этого решит, посылать ли рубщиков. Чёрт, как же трудно вести торг, не только не имея менового товара, но и вообще не зная, когда он появится!

Пока нас усаживали за еду и подводили опоздавшую родню, половина дня ушла. Два отпущенных мне дня таяли, как лёд под тропическим солнцем.

* * *

Подарки жёны приготовили давно. Катенуа достались отрез добротной ткани и ружьё – не новое, но ухоженное, с запасом пороха и свинца. Ефимка принёс вдобавок небольшой, укутанный войлоком ящик. Когда крышку открыли, тесть долго держал ладонь над куском льда, потом потрогал его пальцем и потребовал объяснить, как русские сумели обратить воду в камень.

Моана перевела мой рассказ о леднике, погребе и опилках. Отец выслушал, велел расколоть кусок и раздать ближайшим родственникам, но бизнес из-за этого не продвинулся ни на шаг. Подарки оставались подарками от вернувшихся дочерей, даже лёд, уже таявший в чашах с кокосовой водой, не превращал семейный праздник в сделку.

Моана, заметив моё разочарование, взялась исправлять положение. Она заговорила о Гавайях, о Камеамеа и о том, как я бросал топоры. Тея дополняла рассказ жестами, а тесть слушал всё холоднее.

– Ему не нравится, – шепнула Моана по-русски.

– Что именно?

– Что железом кидались. Тут так не делают!

Я посмотрел на сидевших напротив мужчин. Они не восхищались моей удалью. Они подсчитывали, сколько полезных вещей можно было изготовить из топора, который заморский зять ради забавы швырял в деревянный щит. При дворе Камеамеа подобное представление показывало силу товара и ловкость гостя. Здесь оно показывало лишь то, что гость не знает цены драгоценному железу.

Повторять подвиг я, разумеется, не стал. Топоров у меня всё равно не осталось: все тридцать восемь купил король. Трогать корабельные инструменты ради семейного восторга я не собирался.

Выручил Ефимка. Пока мы занимались международной политикой, он нашёл большой горшок и выпросил кокосы, чтобы сварить остаток нашей крупы. Плоды раскалывали камнем, белую мякоть разминали с водой и отжимали через ткань прямо в горшок. Получилось жирное, чуть сладкое молоко. Когда крупа разварилась, даже Катенуа перестал хмуриться и придвинулся ближе.

– Соли бы, – пробормотал Ефимка, пробуя варево деревянной ложкой.

– Ты им сначала без соли объясни, зачем русские нужны.

– А чего объяснять? Кашу сварить не могут – вот и нужны!

Эту часть нашей цивилизационной миссии островитяне оценили. Женщины окружили Ефимку, следили, сколько он льёт кокосового молока, и спорили, кто возьмёт первую миску. Дети ели руками и требовали ещё. Принесли нарезанные гавайские ананасы из дорожного запаса, и их растащили прежде, чем я успел попробовать. Моана сияла так, будто сама изобрела крупу.

Когда поели мужчины, они вытерли пальцы о листья и вернулись к разговору о лесе ровно с того места, на котором остановились. Каша воспринималась приятным подарком от родственника, но не более.