Текст книги "Поручик Романов (СИ)"

Автор книги: Игорь Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16

Часть вторая

'Экипаж машины боевой…

Глава шестнадцатая

Но поболтать не получилось: рано утром их разбудила артиллерийская канонада – японцы пошли на очередной штурм, а перед этим предприняли обстрел российских позиций. Хотя плацдарм был за рекой, но артналет явственно ощущался и здесь, в поселке – земля мерно, тяжело вздрагивала при каждом ударе, а воздух наполнился свистом и низким гулом от летящих снарядов. Российские артиллеристы тоже стали отвечать, пытаясь подавить японские батареи, но у тех было существенное преимущество – находились на весьма приличном расстоянии и прятались за барханом. К тому же ветер дул, как и предсказал Семен, в нашу сторону (и довольно сильно), нес песок и пыль, что тоже не способствовало точной и эффективной стрельбе.

Основу нашей артиллерии составляли старые, но верные «трехдюймовки» образца 1902-года (калибр – 76,2 мм). Их в российской армии в шутку называли «бобриками» – за короткий, словно обрезанный ствол. «Трехдюймовок» в группе Вакулевского было не слишком много – всего две батареи, двенадцать штук, и стояли они за переправой, прикрывая ее. Кроме того у пехоты на плацдарме имелись траншейные пушки образца 1915 года (калибр 14,5 линий, или 37,2 мм), восемь штук. Их в свое время создали для борьбы с пулеметными гнездами противника – очень нужное дело при долгой окопной войне (какой по большей части и была минувшая кампания).

Впрочем, «траншейки» были весьма полезны и при наступлении – легко разобрались и переносились на нужное место, а расчет составлял всего три-четыре человека – не обязательно артиллеристов, выполнять стрельбу из них могли и обычны пехотинцы (после небольшого обучения, разумеется). С помощью этих легких, удобных пушек подавляли вражеские огневые точки, что позволяло идти вперед стрелковым ротам и батальонам. Вот они-то и стояли сейчас на самом «передке» – для отражения японских атак и наскоков.

У самураев с артиллерией дело обстояло гораздо лучше: двенадцать тяжелых 105-мм гаубиц «Тип 92», восемь 75-мм орудий «Тип 90» и еще пять 37-мм пушек в качестве противотанковой артиллерии. По переправе и по нашим позициям лупили главным образом гаубицы, их тяжелые фугасы перепахивали сухую землю, разрушали окопы и укрепления, убивали, ранили и калечили русских солдат. Стреляли они издалека, надежно спрятавшись за высоким центральным барханом, достать их ответным огнем было практически невозможно.

Отечественные «трехдюймовки», конечно, старались, как могли, помочь пехоте, посылали один снаряд за другим, но подавить гаубичные батареи не могли. Тем более что они снарядов не жалели: в отличие от наших, самураи могли не экономить боеприпасы – завезли заранее в достаточном количестве. Возле переправы, как с этой, так и с другой стороны, один за другим вставали высокие черно-желтые фонтаны земли и песка, мерно ударяли по ушам воздушные волны, плыл горький, кислый пороховой дым…

Семен выскочил на улицу и посмотрел за реку, сказал:

– Макаки¸ думаю, сейчас наших брать в клещи будут. Сначала обстреляют¸ прижмут к земле, а потом обойдут слева и справа вдоль реки и отрежут от моста. Фланги у нас слабые, могут не выдержать… Черт, там же моя танковая рота, а я здесь, в тылу!

Замойский еще секунду посмотрел на разгорающийся бой, затем бросился обратно в палату и стал лихорадочно одеваться. «Никитка, – крикнул он денщику, – тащи скорей ремень и оружие! Полежали, полечились – и хватит! Пора за дело браться!» Прибежал Никита, посмотрел на штабс-капитана и стал ему помогать – с перевязанным плечом справиться со всеми пуговицами и застежками было не так просто. Когда мундир был надет, денщик повернулся, чтобы бежать за портупеей и оружием.

– Скажи Прохору, чтобы и моё тоже принес! – крикнул ему вслед Романов.

– Тебе еще рано, Митя! – попытался остановить его Замойский.

Но Дима лишь отмахнулся и продолжал молча облачаться в мундир. Скоро прибежали Никита и Прохор, оба уже в полной форме и с карабинами, принесли то, что просили. Дима, немного помучившись (руки еще чуть дрожали), застегнул все пуговицы и прицепил к кожаному ремню кобуру с револьвером (модель знакомая – тот же самый семизарядный наган, вещь простая и надежная). По идее, им еще полагались офицерские сабли, но ни Семен, ни он, разумеется, прицеплять их не стали – не на парад собираемся и не начальству представляться, а в окопах (тем более – танках) они совершенно не нужны.

Привели себя в порядок, выбежали из госпиталя, огляделись: идти пешком до моста далеко, а они оба не в самой, прямо скажем, лучшей физической форме, один раненый, другой – контуженный. К счастью, в это время к штабу подкатил знакомый «Балтиец», из него выскочил вернувшийся от монголов Матвеев. Громыхая сапогами, подпоручик влетел на крыльцо и скрылся за дверью. «За мной!» – тут же скомандовал Семен и, перебежав улицу, запрыгнул на переднее сиденье автомобиля, Дмитрий и оба денщика тут же уселись на задний диван.

– Давай живо к мосту! – приказал Замойский сидевшему за рулем унтеру.

– Не положено, вашблагородь! – отчаянно заверещал тот. – Приказано у штаба ждать! Подпоручик Матвеев…

– Я тебя сейчас дам «приказано», – ощерился на него Замойский. – Там моя рота с япошками дерется, а я, что же, должен здесь сидеть и ждать, когда лошадь оседлают да подадут? Или ты предлагаешь мне, штабс-ротмистру, до них пешком бежать? А ну-ка, быстро заводи мотор, а не то…

И так грозно зыркнул на бедного унтера, что тот испуганно пискнул, а затем, вжав голову в плечи, все же запустил двигатель машины.

– Беги к своему Матвееву, – кивнул на здание Семен, – и скажи, что штабс-ротмистр Замойский его машину взял во временное пользование. Если будет цела, верну, но только после боя. Или пусть сам ее ищет, если не терпится. За мостом…

Унтер пулей вылетел из кабины, и штабс-ротмистр пересел за руль. «Балтийцем» он управлял умело: лихо развернулся перед штабом и, дав полный газ, помчался в сторону громыхающих разрывов. Дмитрий и сидевшие рядом Никита с Прохором покрепче уцепились за друг друга – знали, что езда будет очень тряской. И не ошиблись: «Балтиец» несся к переправе, не разбирая дороги, с ходу перепрыгивая через ухабы, рытвины, небольшие ямки и резко обходя воронки. Не прошло и пяти минут, как они долетели до реки и выскочили на мост – благо, тот был пустой, все попрятались от артобстрела. И Замойский, почти не снижая скорости, погнал машину в сторону передовой.

Слева и справа от моста падали в воду, вздымая пенные водяные фонтаны, японские снаряды, но штабс-ротмистр не обращал на них ни малейшего внимания – все гнал и гнал вперед. За несколько секунд проскочил через реку, с ходу преодолел небольшой подъем, а затем круто взял налево, в сторону двух песчаных барханов¸ заросших мелким колючим кустарником. Между ним, в узкой, длинной лощине, как понял Дмитрий, и прятались от обстрелов российские танки и броневики.

Место было выбрано с большим умом: противнику не видно, крутые склоны закрывают от вражеского огня, а еще – от пыли, ветра и песка, выезд же достаточно удобный – по плотному, уже утрамбованному колесами и гусеницами проходу. В случае чего машины окажутся на поле боя всего через минуту. В дальней части лощины стояли двумя рядами небольшие круглые юрты, в которых жил личный состав роты – танковые и бронеавтомобильные экипажи, ремонтники, обслуга и пр.

Автомобиль влетел в лощинку и резко затормозил, Романов и денщики дружно повалились вперед… Семен, не теряя ни минуты, выскочил из машины и бросился к своим танкам, а навстречу ему уже спешил какой-то подпоручик. Судя по знакам различия – начальник ремонтного взвода.

Глава 17

Глава семнадцатая

Подпоручик на ходу отдел честь и стал торопливо докладывать:

– Господин штабс-ротмистр! Рота в ваше отсутствие…

– Потом, Потапов, – прервал его Замойский. – Скажи, машины на ходу? Всё в порядке?

– Так точно! – выпалил подпоручик. – Хоть сейчас в бой!

Он был безмерно счастлив снова увидеть Замойского – Семена в роте любили. Кроме того, Потапов был доволен тем, что в этой весьма сложной и опасной ситуации командование людьми и техникой примет на себя опытный штабс-ротмистр. Ведь он, начальник ремвзвода, только по воле случая оказался во главе подразделения – так уж вышло, простое стечение обстоятельств. Он стал старшим офицером после того, как Замойский и Романов выбыли из строя по ранению, а князя Горадзе полковник Вакулевский временно отстранил от командования – решил убрать дальше от передовой, чтобы не угробил последние танки, посадил на штабную работу.

Он же, Иван Потапов, командовать танками в бою не обучен: вот починить что-нибудь, отремонтировать любой двигатель, машину – это да, легко, но руководить танковой атакой… Тут другие знания нужны и другой характер. Так что появление штабс-ротмистра (да еще вместе с поручиком Романовым) было воспринято им, а также всем личным составом бронероты буквально на «ура».

Замойский с ходу начал командовать:

– Заводить машины, готовиться к бою!

И кивком показал Диме на два отдельно стоящих легких танка: «Вон твои „Добрыни“, принимай!» Романов подбежал, посмотрел: по сути, это были хорошо знакомые ему «БТ», только чуть пониже и пошире: лобастая башня с закругленной передней частью и ромбовидной задней (по виду – более массивная и тяжеля, чем у советской «бэтушки»); круглая выпуклая пушечная маска, довольно покатая передняя бронеплита корпуса… Орудие, судя по всему, 45-мм (Дмитрий по привычке считал в миллиметрах), рядом – спаренный с ней пулемет. Калибр всё тот же – 7,62 мм, три линии. А какой еще может быть при массовом производстве патронов для «мосинок»? Как шутили в войсках, один размер для всего – и для папирос, и для винтовочных пуль. В машине был еще кормовой пулемет – тоже хорошая вещь…

У «Добрынь» стояли экипажи, две тройки. Уже в комбезах, готовые запрыгнуть внутрь и ринуться в бой. Дмитрий покосился на Замойского – помог бы, что ли, подсказал, кто есть кто, кого как зовут, а то он никого не помнит (вернее, вообще не знает). Но штабс-ротмистр был занят своими машинами – двумя средними «Муромцами», их тоже готовили к сражению.

Дима прикинул – в строю всего четыре танка, маловато для серьезного сражения. А где же остальные? И тут же вспомнил, что говорил Замойский: два танка (его «Добрыня» и «Муромец» Семена) сгорели во время предыдущей неудачной вылазки, а три «Князя Владимира» стоят на той стороне, за рекой, укрытые от артиллерии неприятеля. Прийти на помощь, если что, они не смогут – мост их веса просто не выдержит, в лучшем случае – только поддержат огнем. К тому же у этих КВ, как сказал штабс-ротмистр, имелись большие проблемы с трансмиссией, неизвестно еще, смогут ли вообще куда-то пойти. Значит, придется рассчитывать только на свои силы.

Хорошо, что есть броневики – вон, рядом с танками стоят. Дмитрий присмотрелся: четыре легких пулеметных – это, надо думать, «Ратник-2». Ну, точно как советский БА-20, только с круглой, как бы приплюснутой сверху пулеметной башенкой. Это хорошо: БА-20 прекрасно зарекомендовали себя в качестве разведывательных машин во время конфликта с японцами в тридцать восьмом – тридцать девятом годах, а также в Зимней кампании, когда наши дрались с белофиннами. Экипаж – три человека, приличная скорость, очень хорошая проходимость (что особенно важно в здешних непростых условиях, на песчаной и солончаковой почве). Если «Ратники» по своих качествам и характеристикам такие же, как БА-20, то это замечательно, воевать можно.

Рядом с пулеметными стояли четыре пушечные бронемобиля – трехосные «Ратник-3». Они были помассивнее и посолиднее: башня, судя по всему, у них – от того же «Добрыни» с 45-мм пушкой, пулеметов – два, спаренный с орудием и курсовой в лобовой броневой плите, а кормового, похоже, нет… Машины гораздо были тяжелее пулеметных броневиков, значит, не такие быстрые и проворные, но, что особенно радовало, благодаря своему вооружению вполне могли бороться с любой японской бронетехникой – 45-мм пушка позволяла. Его хватит, чтобы пробить даже лобовую броню…

Экипаж – уже четыре человека, совсем как у давно знакомого Романову и привычного БА-10. И управление, значит, тоже такое же или близкое к нему, переучиваться, если что, не надо. Схожесть «Ратников» с советскими броневиками не удивила Дмитрия – техническая мысль всегда идет по одному и тому же пути, да и заводы, где их делали, были, по сути, одними и теми же. Это удачно, решил Дима, не надо привыкать к незнакомой технике и терять время, можно же сразу драться.

К контратаке, как понял Романов, готовили не все броневики, а только половину, остальные четыре Семен, очевидно, решил оставить в качестве резерва. Очень правильно – всегда нужно что-то иметь в запасе. Японцы ведь чрезвычайно хитрые – могут изобразить удар с флангов, отвлекая наше внимание и оттягивая силы, а сами неожиданно пойти в лоб, чтобы с ходу пробить российскую оборону, захватить позиции, выйти к реке и разрушить переправу. И тогда наша бронетехника и два пехотных батальона окажутся полностью окруженными и отрезанными от основных сил. Чем это для них закончится – объяснять, надеюсь, не надо…

Романов быстрым шагом подошел к экипажам, козырнул и коротко объяснил ситуацию: он получил сильную контузию, почти никого из личного состава не помнит (так уж получилось!), поэтому просьба представиться, назвать себя.

– Корнет Николаев! – сделал шаг вперед командир первого экипажа.

– Корнет Олежко! – повторил его действие командир второго.

Оба были еще очень молоды – по сути, безусые мальчишки, они попали в бригаду Бобрянского сразу после танковых училищ. По приказу графа их направили к Замойскому – у того имеется большой армейский опыт, значит, может кое-чему научить. Штабс-ротмистра определили как бы в наставники корнетов. А когда начался конфликт с японцами, их со всей ротой отправились в Монголию. Разумеется, никто не планировал сразу посылать вчерашних юнкеров в бой, они должны были со своими танками стоять в резерве, где-то во втором-третьем эшелоне, но из-за неразберихи при погрузке и движения поездов состав с ротой Замойского оказался впереди всех, впереди основной части бригады и первым же прибыл к месту событий. И был вынужден немедленно вступить в сражение с неприятелем…

Так корнеты неожиданно для себя оказались в самой гуще военных событий. Они, разумеется, были этим чрезвычайно довольны, сами буквально рвались в бой, но более опытный и мудрый Замойский понимал, что война (пусть даже в таком усеченном виде) – это вам не маневры, здесь все по-настоящему, в том числе – и смерть. Штабс-ротмистр по возможности берег корнетов, приказывал им держаться позади его «Муромца» и машины Романова (тому он полностью доверял), но теперь выбора уже не оставалось…

Дмитрий посмотрел на своих подчиненных и вздохнул: ни боевого опыта у них, ни серьезной подготовки, ничего… Но других командиров у него, похоже, нет (и не скоро еще будут). После корнетов представились другие члены экипажей: в первом механиком-водителем был младший унтер-офицер Овсиенко, заряжающим (башенным стрелком) – ефрейтор Савинков, во втором – соответственно, унтер Артамонов и рядовой Жук.

Поскольку родной комбинезон поручика Романова остался где-то в госпитале, Дмитрию пришлось позаимствовать запасной у корнета Олежко (подошел по размеру). Он облачился в комбез, надел на голову шлем (чем плотнее сидит – тем лучше, меньше шишек себе набьешь) и почувствовал себя снова в строю, будто и не покидал родную 20-ю дивизию Катукова.

В это время подбежал Замойский, одобрительно кивнул:

– Вижу, что готов, молодец, поручик Романов! Давай так: я со своими «Муромцами» и двумя пулеметными «Ратниками» ударю с левого фланга, а ты бери два пушечных и с «Добрынями» дави этих макак справа. Нельзя им позволить прорваться к реке! У тебя кто из корнетов здесь останется?

Глава 18

Глава восемнадцатая

Дима кивнул на Николаева – вот он. Конечно, это было неправильно и даже, может, несправедливо – забирать чужую машину, но сложная и опасная ситуация диктовала свои условия: нужно во что бы то ни стало остановить японцев, и его боевой опыт имел гораздо большее значение, чем какие-то условности и правила. И какие-то обиды… Та же самая ситуация, кстати, была и у Замойского – ему пришлось занять «Муромец» корнета Стахова.

Положение на плацдарме действительно складывалось критическое, и действовать следовало незамедлительно: самураи, как сообщил прибежавший вестовой, в двух местах уже прорвали нашу оборону и медленно, но неумолимо продвигались к переправе, наши пехотные роты огрызались, отстреливались, но все же пятились. Пока они держались, но еще немного – и могло произойти непоправимое: солдаты, не выдержав напора противника, побегут, в панике станут давить друг друга, спихивать на переправе в реку, и японцы, прорвавшись, окончательно завершат окружение. А затем спокойно расстреляют мост с близкого расстояния. Или, что гораздо вероятнее, попытаются на плечах отступающих прорваться через него на наш берег и захватить плацдарм для дальнейшего наступления. И тогда уже российским артиллеристам придется прицельным огнем разрушать свою же переправу, чтобы остановить неприятельский прорыв…

В общем, оба эти варианта были крайне опасны и грозили группе Вакулевского серьезными неприятностями – поражением или даже полным разгромом. Выход имелся только один: бросить все силы (прежде всего – бронетехнику) в контратаку, остановить прорыв японцев, а затем самим перейти в контратаку и по возможности вернуть утраченные позиции. Сейчас самое главное – прекратить беспорядочный отход пехоты, заставить людей сражаться, и для этого танковый удар подходил, как нельзя кстати. Когда солдаты увидят, что самураи спасаются бегством от грозных российских машин, то наверняка остановятся, а затем поддержат собственной штыковой атакой.

Подданные микадо очень не любили русского рукопашного боя – в близкой схватке практически всегда проигрывали нашим. Щуплые, небольшого росточка японские солдатики в массе своей не могли достойно противостоять рослым, сильным российским воинам. А умирать (даже за любимого Императора) им совсем не хотелось: быть нанизанным на длинный стальной штык – ничуть не лучше, чем оказаться раздавленным танковыми гусеницами или получить удар по голове острой казачьей шашкой. Как говорится, то еще удовольствие. Поэтому замысел Замойского был прост и практичен: дружным танковым ударом остановить прорвавшегося неприятеля, увлечь за собой отступающую пехоту и отогнать японцев на приличное расстояние. Чем дальше – тем лучше.

Семен приказал корнету Стахову, чью машину он занял, взять под свое командование два оставшихся пушечных «Ратника» (корнет Николаев, соответственно, получил два пулеметных), и полез в «Муромец». Запрыгнул в башню (он уже успел облачиться в комбез), высунулся из люка и махнул рукой – давай за мной! Взревели двигатели, и два его танка, качнувшись на гусеницах, поползли вперед, постепенно набирая скорость, за ними пошли пулеметные бронемашины. И небольшая группа штабс-капитана, подняв белое облако пыли, рванула навстречу японцам.

Дима привычно заскочил на броню «Добрыни» (сработали рефлексы прежнего владельца тела), опустился на командирское место (оно же – место наводчика) и осмотрелся: да, всё так, как он и думал. Вот орудие, выстрелы по стенам в боеукладке и в железных напольных ящиках, вот рычаги поворота башни и управления пушкой, а под ногой – спусковая педаль. Перед глазами – оптический прицел, перископ, триплексы для обзора, всё, как положено… С той стороны – место для заряжающего (башенного стрелка, башнёра) и снова боеукладка (орудийные снаряды и круглые диски для танкового пулемета). Механик-водитель, как положено, сидит спереди, почти по центру машины.

Пока он осматривался, младший унтер Овсиенко и ефрейтор Савинков тоже заняли свои места. «Надо бы узнать, как их зовут, – подумал Дмитрий, – а то обращаться только по фамилии как-то неудобно. Они же – единый экипаж, можно сказать, боевая семья».

В это время мехвод Овсиенко обратился к нему:

– Вперед, вашблагородь?

– Давай, Овсиенко! – крикнул Дмитрий. – Как выскочим на поле боя, бери вправо.

Броневая машина вздрогнула, взревела, а затем довольно быстро пошла к выходу из лощины. Романов высунулся из люка: из-за пыли, поднятой «Муромцами», почти ничего не видно, а нужно было понять, куда идти и в каком направлении атаковать – чтобы случайно не заехать не туда и не попасть под свой же дружественный огонь: российские артиллеристы, как могли, поддерживали со своего берега наши пехотные роты. «Добрыня» Олежко и пушечные «Ратники» пристроились следом за его машиной, шли, не отставая.

По следам группы Замойского проскочили между высоким песчаными барханами и вышли на открытую местность. Слева и справа, куда хватало глаз, шел жаркий бой: вставали огненные фонтаны разрывов, вздрагивала от артиллерийских ударов, как наших, так и японских, земля воздух был горячим и каким-то плотным, вязким. И еще горьким от дыма… Российские окопы шли в основном вдоль реки, на их левом и правом флангах велась ожесточенная винтовочная и пулеметная пальба. Пепельно-серые клубы дыма закрывали бо́льшую часть поля боя, но Дима заметил, как в сторону русских траншей бегут, пригибаясь, падая и вновь вставая, длинные, густые зеленые цепи – японские солдаты. Их было много и кое-где они уже ворвались в окопы и двигались по ним в глубь нашей обороны.

Серые фигурки отстреливаясь, постепенно отходили к мосту Защитников плацдарма становилось все меньше и меньше, пулеметы замолкали один за другим… Центральная часть обороны пока еще держалась – японцы закидывали ее тяжелыми фугасами, но решительных действий не предпринимали, видимо, берегли свои силы для завершающего удара.

Группа Замойского, вылетев из лощинки, резко взяла влево и устремилась на наступающие японские цепи. По идее, Романову следовало нанести удар справа и взять, так сказать, самурайские клещи в свои клещи. Дмитрий огляделся: местность для танковой атаки не самая подходящая – вся в мелких, невысоких песчаных холмиках, заросших сухим кустарником, придется лавировать между ними или, что гораздо хуже, перескакивать через верх. И тогда он подставит свои машины под удары японской противотанковой артиллерии… Самураи же совсем не дураки, прекрасно знают, что у нас имеется бронетехника и что мы непременно бросим ее в бой, значит, приготовили какой-то свой ответ.

Романов еще пару секунд смотрел на атакующие зеленые цепи, на пятящихся российских солдат, на сопротивляющийся центр и, кажется, понял замысел противника. План полковника Ямагата, если разобраться, был прост и ясен: выманить русские танки и броневики на открытую местность, подпустить ближе, а затем уничтожить из 37-мм противотанковых орудий, спрятанных где-то в засаде. А для подстраховки у него наверняка есть камикадзе.

В горячке боя (да еще в сплошном сером дыму!) умело замаскировавшихся в траве и зарывшихся в песок смертников не заметить, а они выждут удобный момент и остановят русские броневые машины. Для этого есть два надежных способа: или сами под них кинутся, или, что тоже вероятно, метнут под гусеницы или колеса сумку со взрывчаткой и взведенной гранатой. Этого окажется вполне достаточно – русская техника замрет неподвижно, а затем ее спокойно, неспешно расстреляют из тех же самых 37-мм противотанковых пушек. Или накроют фугасами 75-мм орудий и тяжелых 105-мм гаубиц.

И те, и другие – достаточно опасны, их снаряды наверняка пробьют броню наших «Муромцев» и «Добрынь» (не говоря уже о броневиках). А как только русская техника окажется выбитой, победа полковнику Ямагата считай, обеспечена. У него ведь – значительный перевес в живой силе, значит, может спокойно бросить на давно неполные и изрядно потрепанные русские роты свои резервы. Ну, а дальше паника сделает свое дело – как только кто-то побежит, общее отступление станет неизбежным…