Текст книги "Поручик Романов (СИ)"

Автор книги: Игорь Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Глава десятая

Чаепитие с Замойским затянулось за полночь, но Дима его не прерывал – все было очень интересно, он получал так необходимую ему информацию. Семен прикончил первую бутылку, приказал Никите принести еще одну, а затем, лежа на кровати, не спеша цедил вино прямо из горлышка, курил дешевые папиросы «Нина» (других не было) и рассказывал о себе, службе, друзьях и знакомых…

Дима узнал, что в российских бронетанковых частях по традиции сохраняются кавалерийские звания, но при этом деление идет не на эскадроны, как в конных полках, а на взводы, роты и батальоны, как в пехоте. Так было удобнее: три машины – взвод, девять-десять – рота, тридцать-тридцать две – батальон. В броневом полку могло быть, в зависимости от задачи и ситуации, от двух до четырех батальонов. Плюс некоторое количество пулеметных и пушечных бронемашин – для разведки и огневой поддержки. Ну, и, само собой, имелись ремонтные, тыловые и прочие подразделения, также все механизированные.

Основные технические данные танков и броневиков (калибр орудий, толщина брони и пр.) измерялись в миллиметрах, как давно было принято в Европе (мощность двигателей – в лошадиных силах), но калибр орудий – в английских дюймах и линиях, поэтому Дмитрию приходилось мысленно переводить их в привычную метрическую систему. Вес же всех грузов (в том числе – и техники) считался по отечественной системе, в пудах, а расстояние и скорость – в верстах (а не в милях или километрах), в этом тоже была своя сложность.

По поводу начала конфликта Семен выразился так: 'Они, японцы, после Китая, Кореи и Манчжурии почувствовали себя избранной нацией, все остальные азиатские народы для них теперь – второй сорт. Особенно монголы, которых они всё еще держат за диких, грязных, необразованных кочевников. А это уже далеко не так… Самураи решили, что им всё позволено: захотели проложить железную дорогу к российской границе – будьте добры подвинуться и уступить территорию! Причем без всякой компенсации, просто отдайте, и всё. А барон Унгерн – человек гордый, ответил¸ само собой, на эти требования, как привык, – по-нашему, по-русски. После этого всё и завертелось.

Японцы перешли границу со стороны Маньчжурии и напали на заставы у старого буддийского монастыря на берегу озера Буир-Нур и сопки Номун-Хан восточнее Халхин-гола. Монгольские пограничники, понятное дело, отступили: что могли они сделать против трехтысячного отряда с пулеметами, кавалерией, артиллерией и броневыми машинами? Отошли ближе к российской территории и остановились, стали ждать подмоги. Барон Унгерн тут же обратился к его величеству, государю-императору Михаилу Михайловичу, и необходимую помощь ему, разумеется, была предоставлена: к месту событий срочно выдвинули приграничные части и забайкальских казаков.

Они немного порубились с самураями, постреляли, но отогнать обратно не смогли – те уже основательно окопались и закрепились. Тогда наши подтянули более серьезные силы: барон Унгерн прислал несколько своих легких эскадронов и обещал перекинуть целую кавалерийскую дивизию, в которой, между прочим, имеется и броневой дивизион (те же наши «Ратники», но с монгольскими экипажами).

Военный министр граф Милютин, со своей стороны, незамедлительно отправил на границу «бобров» – механизированную бригаду генерал-майора Бобрянского, но те, к сожалению, застряли где-то под Иркутском. Там, как говорят, творится что-то странное и непонятное – все железнодорожные пути забиты до передела, поезда не могут пройти ни туда, ни сюда. Многие считают, что это дело рук японских агентов – специально устроили неразбериху, чтобы наши не смогли вовремя подтянуть силы. И еще ходят упорные слухи, что их шпионы не оставляют попыток взорвать на Транссибе какой-нибудь важный мост или туннель. Если им это удастся, то движение на трассе совсем замрет…

Слава богу, железнодорожное начальство вовремя озаботилось этими проблемами и привлекло для охраны Транссиба сибирских казаков – их разъезды теперь днем и ночью патрулируют железнодорожные пути. Но с пропуском поездов и военных эшелонов дело по-прежнему обстоит весьма неважно – идут еле-еле.

Хорошо, что до всех этих трудностей «бобры» успели отправить к месту событий штаб бригады во главе с начштаба полковником Вакулевским и часть бронетехники (десять танков, восемь броневиков, грузовые машины). Разумеется, с экипажами, личным составом, ремонтными и тыловыми подразделениями, конным обозом и пр.

После разгрузки эшелонов на маленькой¸ затерянной среди сопок станции Берзя последовал долгий, утомительный переход по степи – жара, солнце, пыль, отсутствие воды… Озер по пути видели несколько, но все они были солеными, пить нельзя – вода горькая (заливать в радиаторы – тоже). Приходилось доставлять воду издалека в специальных автоцистернах или же на конных подводах в железных бочках. Таким же образом привозили горючее для техники, причем от самой станции Берзя – ближе взять было неоткуда.

Сначала все мучились от жажды: надо было поить людей и лошадей, заливать в машины, поэтому воду строго экономили, но затем на выручку пришли монголы: организовали снабжение на своем транспорте – верблюдах, впряженных в арбы. Они набирали воду в большие кожаные бурдюки и привозили к нужному месту. Вода была теплой, не всегда свежей, но вполне пригодной, а главное – годной для техники, иначе бы машины вообще не дошли. А какая сегодня война без моторов и брони?

Артиллерия, инженерные и саперные подразделения, слава богу, шли в основном на конной тяге (как и все тыловики), и с ними проблем было меньше: лошади сами паслись во время дневных стоянок и ночевок: стоял еще месяц май, трава не вся выгорела и пожухла, имелось, что пощипать. К тому монголы подогнали из степи своих коняшек – низеньких¸ мохноногих и очень выносливых. Эти коренастые лошадки могли долго обходиться без воды¸ более того, сами поили своих ездоков – монголы, как и во времена Чингисхана, в самых трудных случаях пили лошадиную кровь. После этого двигаться нашим частям стало гораздо легче.

Но бронетанковой группе все равно приходилось то и дело останавливаться – надо было чистить карбюраторы и чинить забарахлившую технику. В общем, добирались до места долго и с большими трудностями. Одно только радовало: японцы в решительное наступление не переходили, свой успех не развивали: как заняли при вторжении небольшую часть монгольской территории, так и сидели пока на ней.

Объяснялось это просто: подданные микадо до смертельного ужаса боялись российско-монгольской конницы. Летучие отряды Унгерна и казачьи разъезды то и дело проникали далеко в их тыл и устраивали настоящую резню. Несколько очень удачных ночных налетов заставили японцев со страхом и трепетом относится к «дикой степной кавалерии»: их собственные конники против монголов и забайкальских «косакку» явно не тянули – не та подготовка. В коротких, яростных сшибках победа почти всегда оставалась за нашими: личная храбрость, отвага, стойкость и умение драться отдельных японских офицеров не могли противостоять многовековой выучке и навыкам казаков и монголов, которых буквально с детства приучали к верховой езде и конному бою. Японцы же в седле сидели непрочно, плохо управляли лошадьми, а их сабли были откровенно слабы против казачьих шашек.

Самыми страшными для сынов Ямато оказались именно бородатые «косакку»: когда они со свистом и гиканьем лавиной налетали на японских солдатиков, те, как правило, в панике бежали – никому не хотелось быть разрубленным напополам острой шашкой или же оказаться насаженным, как жук, на длинную деревянную пику. Казаки, словно призраки, неожиданно возникали из тьмы ночи, налетали, рубили, громили, жгли, а потом опять растворялись в темноте или в зыбкой предутренней дымке. Удерживать позиции (вернее, свои опорные точки) японцам удавалось только с помощью пулеметов. Которых было много и стреляли они густо, патронов не жалели.

Поскольку единой линии фронта не было (откуда бы она в голой степи?), казачьи и монгольские разъезды могли проникать в японский тыл на много верст, и это заставляло полковника Ямагата быть чрезвычайно осторожным и осмотрительным: если увлечься наступлением, можно получить внезапный удар в спину и потерять много людей. Поэтому его подчиненные, окопавшись на сопках, оборудовали пулеметные гнезда, поставили на позиции артиллерию и зорко следили за степью: не появятся оттуда ли эти ужасные «косакку» или, что ничуть не лучше, дикие «монгору»? Но сами вперед не шли – не считая нескольких небольших вылазок, разведки боем.

Кстати, «монгору» для японских солдат были ничуть не менее опасны, чем казаки. Потомки кочевников во время налетов пользовались не только штатными карабинами Мосина (как и все русские кавалеристы), но и более привычными для себя луками. А стреляли они так метко, что японским солдатам просто негде было укрыться – их буквально засыпали градом стрел. Раны же на теле острые, с зазубринами железные наконечники оставляли не менее тяжелые, чем свинцовые пули.

Митя Романов сам напросился на войну и оказался среди первых прибывших, ему хотелось как можно скорее принять участие в настоящем деле. И он получил то, что хотел: сначала были две достаточно удачные атаки, своего рода танковые наскоки, когда удалось несколько потеснить японцев и подбить несколько их машин (легкие «Те-Ке» и «Ха-го» с 37-мм пушками и средний «Чи-Ха» с 57-мм), но затем случилась эта несчастная атака¸ когда напоролись на камикадзе. В результате он потерял своего «Добрыню» и весь экипаж, остался, как это принято говорить у танкистов, «безлошадным». А новая техника придет, скорее всего, очень нескоро – учитывая сложности на Транссибе.

Штаб-ротмистр Замойский, впрочем, был в точно такой же ситуации, но у него хотя бы были целы люди…

Глава 11

Глава одиннадцатая

Дима внимательно слушал Семена и думал, что ему делать дальше. Ближайшие планы, впрочем, были вполне ясны и понятны: драться с японцами, защищать родную землю от реальной (и весьма грозной) военной угрозы. А вот что потом, когда этот «приграничный конфликт» закончится? Не может же он длиться вечно!

Лучше всего, конечно, было бы остаться в армии – причем в той же части, где он сейчас служит, здесь ему будет все уже более-менее знакомо и привычно. Но не возвращаться в Ленигр… то есть Петербург. Вот, кстати, еще одна серьезная трудность – нужно тщательно следить за языком, чтобы не перепутать названия и не ляпнуть что-нибудь не так…

В Петербург ему сейчас точно нельзя – он окажется в совершенно непривычной для себя обстановке. Митя Романов наверняка имел кучу друзей и приятелей (которых он, Дмитрий, совершенно не знает). Молодой гвардейский офицер, царский сын, богат и хорош собой (ну, по крайней мере, совсем не урод), да у него точно пол-Петербурга в знакомых! А он, Дима, даже не представляет, как себя с ним вести… «Черт, – подумал со злостью, – запутаться можно в этих личностях, придется срочно привыкать к новому имени, Митя, новым отношениям, обычаям и порядкам…» Хорошо, что дед Василий в свое время довольно много рассказывал ему о царской службе (почти три года провел в 15-м Нижнегородсклом пехотном полку, дослужился до младшего унтера, участвовал в боевых действиях под Мукденом), и он кое-что запомнил. В частности, как и к кому надо обращаться – по званию¸ титулу и чину. Не скажешь же сейчас «товарищ командир» или «товарищ полковник», нужно по-другому, по-правильному, как здесь принято…

Очень желательно было бы не встречаться (хотя бы первое время, пока не освоится) с многочисленными родственниками Мити – по тем же причинам. А их тоже наверняка полным-полно – царская семья, судя по всему, большая, значит, есть куча всяких кузенов, кузин, дядюшек, тетушек и прочая, прочая… И это еще не считая собственных родителей, братьев и сестер! С которыми тоже надо как-то общаться. От всего этого голова просто шла кругом, а тут еще эта контузия… Впрочем, она была как раз очень кстати: в случае чего, всегда можно сослаться на проблемы с головой и этим объяснить все свои ляпы и ошибки. Надо только чаще повторять, что он почти ничего не помнит, и просить помощи, и тогда люди сами будут подсказывать. И простят его, если сделает что-то не так: контуженный же, что с него взять!

Замойский¸ прикончив вторую бутылку вина, скоро захрапел, а Дмитрий еще какое-то время лежал без сна и думал. Он вспоминал своих прежних товарищей, с кем дружил в школе, военном училище, а потом – в 20-й танковой дивизии Катукова, а также своих родных. Впрочем, последних было очень мало – только дед Василий да бабка Матрена. Отец, Михаил Семенович, герой Гражданской войны, скончался от ран пять лет назад, а мать он вообще не помнил: умерла вскоре после родов. Отец ее очень любил, а потому потом не женился, братьев-сестер у него по этой причине не было – кроме каких-то дальних троюродных, но те жили где-то под Владимиром (от его родной деревни в Рязанской губернии – сотни километров), и он их практически не знал. Как и они его.

Дима добрался до открытого окна, сел на подоконник и закурил. Папиросы позаимствовал у Замойского – где его собственные, неизвестно, а звать Прохора он почему-то постеснялся – наверное, уже давно дрыхнет. За окном было темно, хоть глаз выколи, и непривычно тихо. В русской деревне даже самой глубокой ночью есть какие-то звуки – далекий лай собак, сонное мычание коров, тихое шуршание листьев в саду. А тут – ничего. И Луны тоже нет – ушла куда-то за тучи. Дима немного посидел, покурил, повспоминал, а затем выключил свет и завалился на кровать. Пора и ему спать, завтра в всем разберемся. Как говорится, утро вечера мудренее.

* * *

Утро началось с очередного посещения военврача Арефьева. Но тот пришел не один, с ним был высокий, сухощавый, подтянутый, прямой, словно палка, полковник. При виде которого Замойский (штабс-ротмистр уже проснулся и даже успел умыться и побриться) вскочил с кровати и попытался вытянуться во фрунт (насколько это позволяло перевязанное плечо). Полковник мельком взглянул на него и махнул рукой – сидите, штабс-ротмистр. Потом обратился к Диме:

– Ваше высочество, мне сказали, что у вас амнезия, вы никого не помните, поэтому позвольте представиться: Николай Алексеевич Вакулевский, начальник штаба Первой механизированный бригады.

Дима попытался встать, чтобы приветствовать полковника, как положено, но тот усадил его обратно – не нужно, вы еще слишком слабы.

– Э… ваше высокоблагородие, – вспомнив правильное обращение, сказал Дмитрий, – можно попросить вас… чтобы без всяких церемоний… Мене, право, неловко.

– Хорошо, Дмитрий Михайлович, – кивнул Вакулевский. – Скажите, как вы себя чувствуете?

– Еще не очень, – честно признался Дима, – голова часто болит. Но если что… То готов, прямо сейчас.

– Нет-нет, не нужно! – замахал руками полковник. – Наоборот, я хотел попросить Владимира Ивановича (кивок на подполковника Арефьева) еще вас у себя подержать – до полного выздоровления. Обстановка у нас сейчас тихая, спокойная, противник никаких действий не предпринимает, лежите себе спокойно. Полагаю, через недельку-другую вы поправитесь и сможете вернуться в роту – причем вместе с господином штабс-ротмистром (кивок уже на Замойского). Торопиться совсем не стоит… А вашему батюшке, государю-императору, я сам напишу. Надо же сообщить ему о вашей геройской атаке!

– А разве она была геройской? – удивился Дима. – Мне сказали, что мы ее, по сути, провалили – противника не прогнали, а две машины в бою потеряли. Да еще людей…

– На то она и война, чтобы солдаты гибли, – философски заметил Вакулевский. – Что поделать… Но потери¸ к счастью, оказались не такими большими, рота может сражаться дальше. Ваша атака все же имела определенный успех: вы показали японцам нашу силу, теперь они в землю зарылись, сидят и не высовываются. За проявленную храбрость я собираюсь представить вас, Дмитрий Михайлович, к «Анне» четвертой степени. С мечами, разумеется. Ну, и штабс-ротмистра тоже…

Вакулевский покосился на Семена, и тот снова попытался принять стойку «смирно». Полковник опять махнул рукой – отставить! После чего общим кивком попрощался со всеми и покинул палату.

Арефьев бегло осмотрел Замойского («Вам на перевязку, не забудьте!») и принялся за Дмитрия – долго мучил его, заставлял следить глазами за кончиком карандаша, вставать, ходить, приседать и т.д. И, в конце концов, изрек: «Вижу, что вам сегодня гораздо лучше – сами ходите, есть аппетит (кивок на неубранные со вчерашнего вечера остатки еды), выглядите неплохо. Это положительная тенденция, надеюсь, что и память у вас скоро восстановится».

Дима вымученно улыбнулся: тоже на это очень надеюсь. Но слова военного эскулапа его обрадовали – хорошо, что он идет на поправку, значит, в скором времени сможет вернуться в строй. После осмотра подполковник, отдав несколько распоряжений молодому фельдшеру, тоже покинул палату – в госпитале были и другие раненые.

– Слушай, Семен, а что у тебя с Вакулевским? – спросил соседа Дима. – Я заметил, что он на тебя глядит, как на неродного. И обращается строго по званию…

– Да была тут одна история, – невесело усмехнулся Замойский. – Не хотелось вспоминать, но раз у тебя амнезия, придется все же рассказать – ты тоже имел к ней самое прямое отношение…

Романов кивнул – давай, рассказывай. Ему было очень интересно, что же такого натворил Семен, что начштаба бригады смотрит на него волком.

– Случилась это примерно три недели назад, – начал Замойский, – когда мы только выгрузились с эшелонов и двинулись маршем сюда, к Хамарбаду. Ты со своим экипажем шел впереди, в авангарде, я на «Муромце» – сразу за тобой. Идем, значит, мы через сопки и тайгу, время от времени останавливаемся, не слишком спешим – дорога плохая, неровная, узкая, особо не разгонишься, к тому же за ходовой нужно внимательно следить, не сломалось бы чего… И вот на одном из дневных привалов к нам выходят два местных охотника и предлагают купить оленя – только что завалили. Говорят, настоящий красавец, весит не менее двадцати пудов… Просят за него двадцать пять рублей и бутыль спирта – выпить очень хочется. Что понятно: местные любят к бутылке приложиться, но далеко не всегда это им удается, ближайшая винная лавка – более чем в ста верстах. И деньги им тоже были нужны – купить для своих баб тканей, ниток, иголок, пуговиц, всякой-разной мелочевки… А для себя – табак, спички и патроны.

Глава 12

Глава двенадцатая

В общем, услышали они наши моторы, вышли к трассе, увидели колонну и очень обрадовались – можно оленя хорошо продать и еще спирт получить. Зверья вокруг полным-полно, легко еще кого-нибудь подстрелят, а такая встреча для них – большая редкость. До ближайшей скупки, где оленьи рога и шкуры принимают, далеко, до лавки, где водка, – еще дальше, когда еще доберутся… А у армейских, они точно знали, всегда есть спирт. Но и нам это тоже было выгодна – грех от свежего мяса отказываться, тем более оленины.

Ладно, пошли мы с тобой этого красавца-оленя смотреть. И правда – настоящий великан, матерый самец, рога – здоровенные, ветвистые. Договорились с охотниками, ты дал денег – это как бы вместо проставки. Мы же не отметили твое назначение к нам, некогда было – подняли по тревоге, погрузили в эшелоны и отправили сюда, в Монголию. В общем, был за тобой некоторый должок, и ты его вернул…

А спирт я принес – взял у вахмистра Терещенко, он у нас всем хозяйством заведует. Не просто так, разумеется, пришлось отдать ему изрядную часть оленя. Но не жалко – мяса всем хватило и даже штабным кое-что перепало. В общем, оленя мы в роте успешно съели, шкуру забрал кто-то из обозников, а вот что делать с рогами? Очень уж они красивые были, жалко выбрасывать – большие, разлапистые… В обоз на хранение отдавать опасно – могут втихаря продать, а потом ничего не докажешь, и в танк их тоже не возьмешь, не поместятся. Тут ты взял и предложил: прикрепи¸ мол, Семен, к башне своего танка, пусть будут вроде как украшение. Или на страх японцам – вроде тех рогов, что в древности к рыцарским шлемам крепили.

Идея мне понравилась, и я из на башню поместил, как раз над самым стволом. Очень хорошо получилось – вид у танка стал очень задорный, боевой, то, что надо… Только закончил, как появился у нас полковник Вакулевский. Увидел он рога, сразу весь покраснел, потом побледнел, затем побагровел, как свекла, и ну на меня орать: что это, мол, за безобразие, что это вы, господин штабс-капитан, себе позволяете! Да я вот вас, да вот за такое дело… Ну, и все прочее в том же самом духе.

– А что он орал-то? – не понял Дмитрий. – Конечно, по уставу рога танкам не положены, но экипажи всегда с собой много чего возили: вещи, припасы, воду… Где их держать? В башню нельзя, места нет, вот и приходилось крепить снаружи на броне, чтобы всегда были под рукой. Большого нарушения в этом командование не видело, тем более – во время марша. А рога… Тоже вроде ничего особенного. В крайнем случае, сказал бы, что это трофеи. И убрал бы по-тихому, раз такое дело…

– Все верно, – кивнул Замойский, – но, видишь ли, Митя, вот в чем вся штука. Я, идиот, за этими всеми заботами, сборами и маршами совсем забыл, что у полковника в семье случилась любовная драма – от него ушла молодая жена. Соблазнил ее какой-то молодой¸ богатый хлыщ, и она упорхнула с ним в Париж. И полковник принял эти самые злосчастные рога якобы за некий намек… Вот честное слово, не думал ничего такого, даже в мыслях не держал! Просто совпадение.

Дима хмыкнул: надо же, какие бывают чувствительные полковники! Хотя, с другой стороны, Вакулевского тоже можно было понять: уже немолодой человек, при хорошей должности, звании и наградах, всю жизнь отдавший служению царю и Отечеству… Привык к определенному почтению, уважению, а тут такое… Сначала жена изменила, потом эти рога… Любой бы на его месте взбесился бы.

– Короче, орет на меня Николай Алексеевич, слюной брызжет, а я стою, как дурак, и только повторяю: «Виноват, ваше высокоблагородие, больше не повторится». Вот после этого он меня и невзлюбил. Очень даже сильно.

– Получается, что это я тебя подвел, – улыбнулся Романов, – ну, брат, извини!

Замойский лишь тяжело вздохнул и махнул рукой: да чего уж там! Дело прошлое.

– А что потом с рогами стало? – поинтересовался Дима.

– Пришлось выбросить, – усмехнулся Семен, – сам понимаешь! А какие они шикарные были, точно бы украсили мою гостиную, все бы мне завидовали… Можно было бы сочинить историю, что это я сам их добыл, такого великана в тайге завалил, хвастаться бы перед всеми… Да что теперь-то говорить!

Замойский немного помолчал, потом сказал:

– Николай Алексеевич – человек нервный, горячий, вспыльчивый, но, в принципе, отходчивый. И еще – очень справедливый. Вот смотри: тебе «Анну» посулил, но и про меня не забыл. Все по-честному: раз вместе были в атаке, вместе ранение получили, значит, и награды достойны оба. Скоро, Митя, у нас с тобой будет по «клюкве».

И, видя недоумение на лице Романова, протянул:

– Э, брат… Неужели ты и это забыл?

Дима лишь развел руками – извини, друг, не виноват, то не помню! Так уж получилось… Из дальнейшего пояснения Семена стало ясно, что Вакулевский обещал представить их обоих к ордену Святой Анны 4-й степени – достойной награде для младших офицеров (тем более что с мечами – боевой вариант). По форме «Анна» четвертой степени представлял собой небольшой круглый знак с красным крестом внутри, его носили на эфесе холодного оружия. За вид и цвет в армии его прозвали «клюквой» (несколько обидно для награжденных, но зато очень образно и точно). Кроме того, им обоим полагалась гравировка на сабли – «За храбрость». Что тоже было крайне приятно. Ну и, небольшая денежная выплата, это уж само собой…

У Замойского, впрочем, имелась одна награда – «Станислав» 3-й степени, маленький золотой крестик, который положено носить на груди в петличке, но в военное время он его, разумеется, на мундир не цеплял, хранил в личных вещах. «Святая Анна» (даже четвертой степени) считалась выше третьего «Станислава», которого давали почти всем офицерам и очень многим чиновникам, поэтому ее следовало считать значительным поощрением. Разумеется, наградные бумаги еще должны были преодолеть полагающиеся военные и бюрократические инстанции, дойти до самого верха, потом попасть на стол к самому государю-императору (по традиции он лично подписывал наградные листы), и лишь после этого последовало бы само вручение ордена…

Но можно было не сомневаться: Михаил Михайлович с указом не затянет. Все-таки, что ни говори, а «Анна» была за дело, не просто за присутствие в войсках или служебное чиновничье рвение… Значит, заслужил.

Затем был завтрак – прямо в палате, Никита, как и вчера, принес самовар и еду – практически то же самое, что и вчера, добавилась лишь рисовая каша в жестяных мисках. Хлеба, к сожалению, опять не было – пшеничную и ржаную муку не подвезли, и пекарня использовала вместо нее рис (делала маленькие круглые лепешки). Прохор Богданов, денщик Мити, заглянул с утра и, услышав, что от него пока ничего не требуется, снова отправился в «солдатскую» часть госпиталя.

Собственно, госпиталем это длинный глинобитный барак можно было назвать с большой натяжкой, но ничего более подходящего в здешних местах не найдешь. До военных действий в здании размещались начальные классы монгольской школы, но затем всех ребят забрали и увезли родители, а в освободившиеся классы (теперь – больничные палаты) поставил парусиновые раскладные койки (для нижних чинов) и железные кровати (для господ офицеров). Матрасы и все необходимое (одеяла, подушки, постельное белье) взяли на заставе у монгольских пограничников, так что результат в итоге получился вполне себе приемлемый. Лучше, чем в походном лазарете, но хуже, ем в настоящем военном российском госпитале.

Подполковник Арефьев со своим небольшим персоналом (всего четыре человека) сумел более-менее организовать медицинскую помощь: сам, лично проводил операции, а молодой помощник-фельдшер ему ассистировал. Санитарами служили, разумеется, рядовые, они помогали раненым (которых, к счастью, пока было немного) и делали всю необходимую работу. Треть госпиталя считалась «офицерской» (две палаты), остальное – для нижних чинов. Там же, в «простой» части, ночевали и денщики – Прохор с Никитой.

Офицеров в госпитале лежало всего трое: Дмитрий с Семеном, получившие ранения в последнем бою, и молоденький корнет Миронов из саперной роты – он крайне неудачно упал с лошади и сломал левую руку. И тоже оказался у господина Арефьева. Подполковник наложил на его руку гипс и велел Миронову пока полежать – чтобы кости правильно срослись. Корнет горячился и рвался в бой (подумаешь, левая рука, есть же еще и правая!), но господин военврач был непреклонен: еще успеете навоеваться, молодой человек¸ а однорукие офицеры нам не нужны – только лишняя обуза. Возразить на это несчастному Миронову было нечего…