Текст книги "Поручик Романов (СИ)"

Автор книги: Игорь Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 46

Глава сорок шестая

Оставил батальон под присмотр штабс-ротмистра Гессена и отправился а Хамардаб. Без приключений пересекли мост (японцы сегодня его не обстреливали – наверное, им хватило утренних упражнений), въехали в поселок. Перед посещением штаба Дмитрий по привычке заглянул в госпиталь: узнать, как там его товарищи.

Штабс-ротмистр Замойский ему искренне обрадовался (ужасно скучно лежать без дела), предложил выпить чаю и поговорить, но Дима отказался – некогда, ждут в штабе. Семен понимающе усмехнулся – он уже знал историю их ночных приключений: рассказал Макар Коленчук, он и Николай Шамов лежали в палате по соседству. И искренне посочувствовал Романову: неприятно получать выволочку от начальства, тем более что, если разобраться, особенно упрекать Дмитрия было не в чем.

Произвел незапланированную разведку? Так это его обязанность – должен, как командир батальона, знать о противнике всё и даже больше. Наоборот, похвалить его надо – за тщательное отношение к делу, ответственность и предусмотрительность: не гонит бронетехнику вслепую на вражеские позиции, бережет людей и машины. В отличие от некоторых наших ротмистров, готовых ради красивой атаки и собственной славы пожертвовать половиной роты… Замойский всё никак не мог простить князю Горадзе (мир его праху!) гибель своих людей и сожженные танки. А что не предупредил штаб… Да, это нарушение, но так уж ли оно велико? С его точки зрения, просто ничтожно…

После Замойского Романов заглянул к Макару Коленчуку– проведать, узнать, как себя чувствует. Подъесаул выглядел в общем и целом неплохо, пытался даже пошутить, но чувствовалось, что потерял много крови и еще очень слаб. У Николая Шамова все было гораздо лучше: его зашили, перевязали, он мог уже сам ходить. Дима искренне, с большим уважением вспомнил павших казаков – исключительно храбрые, смелые воины, стойкие и мужественные. Жаль, что погибли…

– На то и казак родится, чтобы в службе пригодиться, – ответил известной пословицей Макар. – Значит, судьба у них такая… Пали за царя и Отечество. Но ничего, мы с япошками еще поквитаемся!

И так яростно сверкнул глазами, что Дима сразу почувствовал: поквитается, и очень скоро. Поговорили еще немного, вспомнили незадачливого корнета Турчинова. Выяснилось, что наказывать за ротозейство (что пропустили лазутчиков) некого: казаков, дежуривших в том месте, японцы зарезали. Каким-то образом совершенно незаметно подобрались к «секрету» и тихо сняли обоих дежурных. Поэтому всё так и произошло. Почему казаки не заметили противника, как подпустили к себе – еще предстояло разобраться. И принять меры, чтобы больше никогда не повторялось.

Идти в штаб Дмитрию ужасно не хотелось, но оттягивать было уже нельзя: не дай бог, сочтут за невыполнение приказа! Вздохнул, попрощался с Макаром и Николаем, пожелал им скорейшего выздоровления и направился, наконец, в штаб. На растерзание полковнику Вакулевскому…

Там его уже, оказывается, ждали: в комнате был не только сам Николай Алесеевич, но и подполковник Кириллов, начальник бронегруппы. В общем, все начальство в сборе. Ничего хорошего это не предвещало… Романов вошел, представился, как положено, встал по стойке смирно. И натянул на лицо маску покорного безразличия: понимаю, что виноват, готов принять любое наказание, ругайте – не ругайте, но ничего уже не изменишь и не исправишь,

Полковник Вакулевский с минуту молча его разглядывал, как будто видел впервые, затем тихо произнес:

– Я не знаю, что с вами делать, господин штабс-ротмистр.

– Никак нет, – тут же встрепенулся Дмитрий, – поручик.

– Уже штабс-ротмистр, – усмехнулся Вакулевский. – Вот, читайте.

И протянул какую-то бумагу. Это была телеграмма, полученная сегодня из штаба Забайкальского военного округа, за подписью командующего, генерал-полковника Сергея Владимировича Даневича. В ней говорилось, что поручику Романову за проявленные отвагу и мужество при атаке на неприятельские позиции, за уничтожение японской артиллерии и солдат досрочно присваивается звание штабс-ротмистра. Кроме того, он награждается орденом Святой Анны 4-й степени (та самая «клюква», о которой говорил Семен, подумал Дмитрий) и – что было уж совсем внезапно – получает еще орден Святого Георгия (тоже 4-й степени).

Вот это настоящий сюрприз – чтобы два ордена, и сразу… Понятно, что генерал-полковник Даневич не по своей воле проявлял столь невероятную, неслыханную щедрость, он лишь выполнял распоряжение сверху: решение о награждении Дмитрия Романова и присвоении ему внеочередного звания мог принять только сам государь-император, и оно, это решение, было вполне ожидаемо – все необходимые бумаги давно уже ушли в Генеральный штаб и Канцелярию Михаила Третьего, но все равно для всех в штабе (и тем более – для самого Димы) эта новость стала полной неожиданностью: никто не думал, что всё произойдет так скоро. Обычно подобные бумаги ходили по разным инстанциям и высоким канцеляриям несколько месяцев (а то и полгода), и лишь потом, как говорится, награда находила своего героя. А тут – модно сказать, почти мгновенно…

Как выяснилось позже, штабс-ротмистр Замойский тоже получил свою «клюкву» – полковник Вакулевский выполнил обещание, подал наградные бумаги и на него тоже (невзирая на личное неприязненное отношение). Наградили орденом Святого Георгия 4-й степени и князя Горадзе – посмертно. Сами ордена должны были вручить чуть позже – после окончания боевых действий. Обычно награждение происходило в штабе армии, или, если во время войны, в штабе дивизии (полка). Значит, им придется подождать прибытия бригады генерала Бобрянского, только у него в штабе имеются соответствующие наградные знаки. Но ничего страшного, бригада, по слухам, уже совсем близко, еще пара дней – и будет в поселке.

– Поздравляю вас, Дмитрий Михайлович, искренне за вас рад, – выдавил из себя Вакулевский, – вы, бесспорно, заслужили эти ордена. Я сам подавал на них бумаги, знаю, что эти награды – за дело. И досрочное звание штабс-ротмистра – тоже вполне логичное решение, вы давно уже переросли взвод, да и роту, пожалуй¸ тоже…

– Служу России, – вытянулся и по-уставному ответил Романов.

Он был, несомненно, удивлен и в то же время – очень рад: ордена, тем более – залуженные, это всегда приятно. Да и лишняя звездочка на погоне ему тоже не помешает. Конечно, должность в армии выше звания, это все знают, но все равно несколько неудобно командовать более старшими офицерами.

– Что же касается ваших последних поступков, – продолжил между тем полковник, – то тут я в большом замешательстве. Не знаю, что с вами делать – хвалить или отдавать под суд. Скажите, Дмитрий Михайлович, за каким чертом вы полезли к японцам? Что вы хотели у них увидеть?

Дима коротко и по возможности сухо, без эмоций объяснил свое решение: прежде чем наступать на противника (а это неизбежно – не сидеть же нам все время в обороне?) надлежит как следует разведать его позиции, найти слабое место, куда мы ударим. Тем более что японцы активно строят и укрепляют свою оборону, наверняка приготовили для нас какие-то новые ловушки и засады. Вот потому он и решил провести небольшую вылазку с разведывательными целями. Хотели все сделать тихо и незаметно, не привлекая внимания противника, однако, когда были уже на месте, увидели, то вражеские лазутчики тащат в плен российского офицера. И не могли не вмешаться.

Ну, а дальше вышло так, как вышло: у нас – трое погибших казаков, двое раненых и один спасенный корнет, у противника – десять, это как минимум, убитых солдат, включая самих лазутчиков. Да, он признает, что виноват, готов идти по арест и даже суд, но просит не наказывать подъесаула Коленчука и Шамова – они во время рукопашной схватки с японцами проявили настоящий героизм. Их, наоборот, следует наградить.

– С ними пусть есаул Евдокименко разбирается, – поморщился полковник Вакулевский, – это его подчиненные. А вот то делать с вами?

И вопросительно посмотрел на подполковника Кириллова: что скажете? Тот чуть улыбнулся:

– Предлагаю наказать штабс-ротмистра Романова временным отстранением от должности, пусть побудет с месячишко начальником штаба батальона, а штабс-ротмистр Гессен, наоборот, займет его место. И еще предлагаю наградить – за спасение жизни корнета Турчинова. Готов подать соответствующие бумаги.

– Разрешите доложить, господин подполковник! – тут же отозвался Романов. – Награждать за корнета нужно не меня, а подъесаула Коленчука и его людей. Это их заслуга, что Турчинов остался жив и не в плену. Я лишь помогал им.

– Хорошо, тогда наградим только казаков¸– согласился Кирилов, – раз вы на этом так настаиваете. По «Георгию» четвертой степени каждому – живым и мертвым. А вам, в таком случае, достанется лишь отстранение от должности и назначение начальником штаба батальона. Приказ сейчас будет подготовлен. Вам все ясно?

– Так точно! – ответил Дмитрий. – Разрешите идти?

– Подождите на крыльце, вам передадут приказ, потом возвращайтесь в батальон, – махнул рукой Вакулевский.

Глава 47

Глава сорок седьмая

Дмитрий козырнул, затем резко развернулся и вышел из штаба. На крыльце облегченно выдохнул: кажется, обошлось. Ничего, что отстранили он должности командира батальона, он спокойно может побыть какое-то время и начальником штаба, это тоже полезный опыт. Достал папиросы, с удовольствием закурил. Подскочил Прохор, начал расспрашивать, что да как. Дима ему объяснил в двух словах. Денщик улыбнулся – могло быть и хуже: он служил не первый год, и прекрасно понимал, чем могло бы обернуться Романову подобное самовольство.

– В батальон? – спросил Прохор.

– Да, сейчас приказ получу, и поедем, – кивнул Дима.

Жара как раз начала спадать, немного посвежело, добираться до места будет приятней, чем днем. Он привезет хорошую новость для штабс-ротмистра Гессена, но и сам в итоге, если разобраться, не слишком пострадал. Короче, жить можно. И можно (и даже нужно!) воевать, бить японцев.

Но отправиться сразу у него не получилось: вдруг все разом забегали, засуетились, раздались громкие, взволнованные крики: «Наши, наши на подходе! Уже совсем близко! „Бобрята“ пришли!» Выяснилось, что конные казачьи дозоры заметили в степи приближающуюся бригаду генерал-майора Бобрянского и прислали в поселок вестового – пусть сообщит радостную новость, предупредит.

Вестовой как мог быстрее доскакал до штаба и передал Вакулевскому, что генерал Бобрянский едет впереди всей бригады на личном автомобиле и уже к вечеру наверняка будет здесь. В общем, встречайте! Не утерпел старый вояка, рванул к Хамардабу, чтобы скорее оказаться в центре событий… Как же так: самый разгар военных действий – и без него? Техника, конные обозы и люди шли следом – медленно, но верно.

На крыльцо выскочил полковник Вакулевский, заметил Романова, обрадовался:

– Хорошо, Дмитрий Михайлович, что вы не уехали, попрошу вас задержаться. Я собираю всех командиров батальонов и дивизионов, чтобы сделать доклад Владимиру Александровичу. Я хорошо знаю графа – наверняка станет всех расспрашивать, тобы сразу быть в курсе дела. Вы, как командир батальона, тоже должны присутствовать. К тому же вы лучше всех нас знаете состояние нашей бронетехники, сможете объяснить генералу, что и как…

Романов удивленно поднял брови: разве он не отстранен от должности? Может, лучше позвать штабс-ротмистра Гессена? Пусть он и докладывает!

Полковник Вакулевский нетерпеливо махнул рукой:

– Потом с вашим наказанием разберемся! Приказ еще не подписан, давайте считать, что его просто не было. Думаю, обойдемся с вами одним устным замечанием. Так?

– Так точно! – радостно ответил Дмитрий. – Обойдемся! Благодарю за доверие, господин полковник!

– Идите в штаб, – приказал Вакулевский, – и ждите генерала Бобрянского. А его встречу здесь.

Дима махнул Прохору («Возвращение в батальон откладывается, будь рядом, смотри за лошадьми») и вбежал обратно в здание. Что ни говори, а Фортуна иногда выделывает совершенно невообразимые фортели! То наградит, то накажет, то снова наградит… И наоборот. Это как на двойных ледяных горках (катался как-то зимой в Казани) – то вниз, то вверх, то снова вниз, только дух захватывает. Но главное при этом – крепко держаться за сани, чтобы не выбросило на крутом повороте…

Через короткое время к крыльцу подкатил весь пыльный, заляпанный грязью по самую крышу автомобиль Бобрянского. А что вы хотите? Это вам не чистые, широкие проспекты Санкт-Петербурга, Москвы или Казани и даже не улицы провинциальных городов, это, батенька, степь и полупустыня – пыль, песок, солончаки. В авто, помимо самого графа и его водителя, находились еще двое офицеров: адъютант генерал-майора, капитан Матвей Колычев (с ним Романов был уже знаком) и заместитель начальника оперативного отдела бригады капитан Валерий Милорадов (его Дмитрий видел в первый раз). Форма у всех была бело-серая от пыли, лица – грязные (пот, пыль и соль), на глазах – темные защитные очки.

Грузный, тяжелый генерал Бобрянский с некоторым трудом вылез из автомобиля и направился к крыльцу, к нему тут же подскочил полковник Вакулевский:

– Господин генерал-майор! Ваше превосходительство! Разрешите доложить!

– Потом, Николай Алексеевич, всё потом! – махнул рукой Бобрянский. – Сначала – умыться и почистить мундир. Неприлично в таком виде с офицерами общаться!

Генерал и сопровождавшие капитаны поднялись по ступенькам в штаб, а машиной и ее водителем занялся шофер Вакулевского: им обоим (и человеку, и автомобилю) тоже требовались вода и отдых.

Через двадцать минут генерал Бобрянский вошел в комнату, где полковник Вакулевский уже собрал почти всех офицеров, был среди них, само собой, и Романов. Он старался держаться позади, прятался за чужими спинами – решил не лезть на глаза высокому начальству, не высовываться. Хватит с него внимания! Сделать это оказалось нетрудно: штабная комната была небольшая, а народу набилось уже изрядно. Дмитрий впервые видел генерала Бобрянского, и ему было интересно, что это за человек. Заметил он и капитана Колычева, издалека кивком с ним поздоровался.

Генерал-майор (седой, высокий, солидный, очень представительный) сразу занял центральное место за столом, остальные офицеры встали полукругом в ожидании, когда полковник Вакулевский сделает свой доклад и начнутся вопросы. Николай Алексеевич затягивать с докладом не стал, рассказал о положении дел и ситуации с противником коротко, сжато, строго по существу.

Отметил, что за последние три недели вверенным ему частями было проведено несколько довольно успешных наступательных операций, противнику нанесен весьма существенный урон – уничтожено значительное количество живой силы, техники и артиллерии. Но главный итог таков: полковник Ямагата не смог осуществить свой замысел – окружить и разгромить российскую группировку. Он хотя и переправил на западный берег Халкин-гола несколько своих пехотных батальонов, но все его попытки обойти поселок и ударить нам во фланг полностью провалились.

Наши же подразделения, наоборот, действовали довольно успешно и достигли хороших результатов: переправа противника через Халкин-гол полностью разрушена (у нас же она цела и невредима), японские части сидят в глухой обороне, наши – готовятся перехватить инициативу, дух неприятельских солдат значительно подорван последними неудачами, а у наших воинов – необыкновенный подъем. Теперь складываются весьма благоприятные условия для решительного контрнаступления…

Выводы такие: неприятель ослаблен, его силы раздроблены, техника уничтожена, несколько батальонов вообще изолированы на западном берегу Халкин-гола… По нашим данным, никаких активных действий полковник Ямагата предпринимать в ближайшее время не будет, напротив, усиленно укрепляет свою оборону.

Во время доклада полковник Вакулевский показывал на карте, где располагаются наши части и подразделения противника, перечислял, какие силы есть у нас, какие – у японцев. Затем ожидаемо пожаловался на острую нехватку в наших войсках медикаментов и патронов, но особенно – снарядов и горючего для танков. А без них (значит, без бронетехники) никакое серьезное наступление невозможно: казачьи эскадроны и монгольская конная дивизия это, конечно же, очень хорошо, но для быстрого и решительного прорыва, а также развития и расширения наступления потребуется сильный таранный танковый удар. Только так мы сможем преодолеть глубокую и прекрасно оборудованную неприятельскую оборону. И еще для этого крайне необходима тяжелая артиллерия – для разрушения долговременных укреплений противника и подавления его дальнобойных гаубиц.

Глава 48

Глава сорок восьмая

– Каковы наши потери? – спросил генерал-майор.

Бобрянский понравился Романову: серьезный, неторопливый, дотошный, внимательный, вникает во все детали, сразу видно – не какой-нибудь паркетный шаркун, не придворный составитель победных реляций, а настоящий боевой генерал, для которого важно не только добиться успеха, но и по возможности сохранить жизни людей и сберечь технику. Такой прекрасно знает, что за каждую победу (тем более – за каждую неудачу) придется весьма щедро заплатить красной, горячей солдатской кровью.

Полковник Вакулевский, услышав вопрос про потери, вздохнул, помрачнел лицом и стал перечислять, сколько у нас погибло офицеров и нижних чинов, сколько ранено и контужено, какую технику мы безвозвратно потеряли, а какую еще можно починить. Но тут же добавил, что, по нашим сведениям, потери у противника значительно существенней, особенно в танках и броневиках (уничтожены почти все).

– Кого из личного состава вы хотели бы выделить или отметить? Скажем, за храбрость и умелые действия? – поинтересовался Бобрянский.

– Штабс-капитана Романова! – тут же отозвался Вакулевский. – Он проявил находчивость, отвагу и инициативу, и это благодаря его смелым, решительным действиям удалось сорвать переправу японских частей через Халкин-гол, что позволило нам выиграть время и удержать поселок в наших руках. Генерал Бобрянский поднял глаза, поискал Романова, и того аккуратно вытолкнули из задних рядов вперед: начальство требует! Дмитрий вытянулся по стойке «смирно» (вот он, мол, я!), Владимир Александрович посмотрел на него:

– Знаю о ваших подвигах, Дмитрий Михайлович, читал в наградных документах. Впечатлен! Свои два ордена вы, как понимаю, еще не получили?

– Никак нет! – ответил Дима.

– Ладно, это мы уладим, наградим вас, как полагается. И, кстати, почему у вас еще погоны поручика? Вы же, насколько я знаю, уже штабс-ротмистр?

– Еще не успел прикрутить звездочки, – честно сказал Дима, – только сегодня днем приказ получил. Я хотел бы отметить, господин генерал-майор, что успех тех операций, о которых доложил вам господин полковник, был бы невозможен без героических действий других наших офицеров, в частности, штабс-ротмистра Замойского и подъесаула Коленчука. Если нужно, я расскажу об этом подробнее. Они тоже достойны орденов.

– Хорошо, – кивнул Бобрянский, – потом выслушаю, когда немного разберусь с делами. Если достойны, наградим, не останутся без орденов, уж будьте уверены.

Дмитрий заметил, то капитан Колычев одобрительно кивнул ему из-за спины генерал-майора: правильно, не стоит приписывать все подвиги одному себе, это может создать неверное впечатление. Армия – большой и очень сложный механизм, и успех одного человека в ней невозможен без усилий многих.

Совещание в штабе продлилось еще примерно с полчаса (обсуждали ближайшие оперативные планы), затем решили на сегодня закругляться. Было заметно, что генерал Бобрянский очень устал: шутка ли, проехать на автомобиле более пятисот верст по жаркой, раскаленной, как чугунная сковородка, монгольской степи! И это в его-то годы! Хотя генерал и старался выглядеть бодрым, подтянутым и даже молодцеватым, но все-таки возраст брал свое: пятьдесят семь лет (граф был ровесником государя-императора), это вам не шутка. И из них почти сорок он провел на военной службе.

За четыре десятилетия генералу Бобрянскому довелось немало повоевать. Сначала, скоро после выпуска из училища, случилась Русско-японская война (Мукден, Харбин), затем, через десять лет, – Германская (Западный и Юго-Западный фронты), почти сразу же за этим, практически без перерыва, началась Гражданская (Царицын, Казань, Чита, Иркутск) Далее – походы и сражения до самого 1920 года, до окончания этого страшного, кровавого (и, как всегда, бессмысленного) русского бунта. Потом опять – Дальний Восток, сложное, напряженное противостояние с японцами, которое завершилось лишь в 1924-м.

После окончания всех военных действий (по крайне мере, самых напряженных из них) генерал-майору доверили возглавить Казанскую механизированную бронетанковую бригаду (первую подобную в России), и он перебрался в город на Волге. Думал, что там и окончит свою долгую службу (еще лет восемь-десять – и пора в отставку), но судьба распорядилась несколько иначе – его опять направили на войну. Снова – те же самые места, что в 1904-м и 1924-м, тот же самый противник. Только ставший теперь намного наглее, сильнее и опаснее. Надо было снова поставить его на место.

После окончания совещания генерал Бобрянский еще на некоторое время задержался в штабе – ждал, когда для него и сопровождающих офицеров, капитанов Колычева и Милорадова, поставят юрту и организуют всё необходимое. Заодно и почаевничал с полковником Вакулевским, расспросил, уже в дружеской, неофициальной обстановке, как проходит служба у некоторых офицеров. Само собой, главным образом его интересовал Дмитрий Романов. Государь-император, отправляя своего сына к нему в бригаду, попросил (по старой, еще с прошлого столетия) дружбе присмотреть за молодым человеком. Разумеется, генерал-майор все время получал доклады от Вакулевского (и переправлял их Михаил Михайловиу), знал, хотя бы в общих чертах, что происходит в батальоне, где служил поручик Романов, но ему хотелось деталей и подробностей. И особенно – касательно последних событий, этих весьма опасных и даже, можно сказать, несколько авантюрных поступков Дмитрия…

Капитан Колычев довольно подробно описал генерал-майору ту атаку на японцев, в которой поручик Романов принял самое активное и деятельное участие, и у начальника бригады создалось впечатление, что молодой офицер действовал несколько своевольно и проявлял излишнюю самонадеянность. Да, он добился успеха, ему относительно повезло (танк поразили, но отделался небольшой контузии), однако не слишком ли это большой риск? Все-таки Дмитрий не простой офицер, а сын самого государя-императора, и у Михаила Михайловича есть на него свои, далеко идущие планы. Не лучше ли чуть-чуть приструнить штабс-капитана Романова, попридержать его? А то он, похоже, закусил удила и несется не пойми куда…

Полковник Вакулевский в очередной раз тяжело вздохнул: конечно, сто́ило бы, он и сам так думает, но вот как этого добиться? Дмитрий Романов не только инициативен, смел и находив, это чистая правда, но еще – и очень харизматичен. У него несомненные задатки лидера, он увлекает за собой людей, за ним охотно идут. Дмитрий знает, что делать, ему верят, его поддерживают, хотя решения его и в самом деле иногда бывают авантюрны и не всегда согласуются со штабом. Но ограничить его инициативу будет крайне трудно: Дмитрий Михайлович рискует ведь не ради себя, не ради славы и наград (к ним он, кажется, довольно равнодушен), а исключительно ради общей цели, ради нашей общей победы.

Как вы прикажете его придержать и ограничить? Посадить в штабе за бумажную работу, подальше от передовой? Не выйдет, найдет способ сбежать. Или удерет вообще без всякого спроса…. Отправить его в далеко тыл¸ скажем, в Казань? Уж там-то ему точно ничего не будет грозить! Но на это нужно распоряжение самого государя-императора, а Михаил Михайлович его пока не дает. И вряд ли даст: хочет, чтобы Дмитрий приобрел реальный боевой опыт, так необходимый настоящему русскому офицеру. Так что…

Генерал Бобрянский понимающе кивнул: да, он тоже думает, что посадить Дмитрия Романова под чье-то надежное, безопасное крыло не получится – не тот человек. О таких говорят – орел! Значит, и простор ему нужен орлиный. Кому-то хватает для жизни и небольшого дупла в дереве, а кому-то и целого неба будет мало. В итоге решили пока ничего не делать и молить Бога, чтобы с государевым сыном ничего страшного (а тем более – трагического) не случилось.