Текст книги "Поручик Романов (СИ)"

Автор книги: Игорь Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 31

Глава тридцать первая

«Где же наши броневики? – думал Дима. – Пора им вступать в бой». Его сильно смущало то, что неприятельская противотанковая артиллерия до сих пор упорно молчала – значит, наши ее не обнаружили, не раскрыли позиции, и она, хорошо замаскированная, спокойно ждала своего часа. Это могло сыграть решающую роль в сражении: если броневики Горадзе неудачно выскочат на нее и подставятся под выстрелы, то, скорее всего, погибнут – их расстреляют, как мишени в тире. С пистолетного выстрела трудно промахнуться, к тому же японские артиллеристы хорошо были обучены и имели уже неплохой боевой опыт. Это для мощных «Владимиров» 37-мм снаряды не слишком страшны, а вот для «Ратников», у которых не такая толстая, всего 8–12 мм, они будут крайне опасны. Пробьют стальную защиту машин только так, тем более – с близкого расстояния…

Японские пехотинцы, до того спокойно сидевшие на берегу, поднялись, быстро построились и стали переходить по понтонам на противоположный берег реки – поротно, строго соблюдая дистанцию. Офицеры и сержанты покрикивали на них, чтобы шли скорее, но в то же время – не в ногу, а вразнобой: не дай бог, из-за возникшего резонанса звенья моста разойдутся и поплывут по реке. И тогда все они окажутся в воде. А сейчас, прямо скажем, не самое лучшее время для купания…

– Ну что, теперь-то пора? – нетерпеливо произнес Евдокименко. – Макаки, кажись, поверили нам, вон, своих переправляют…

Перед Дмитрием стоял непростой выбор: если вступить в бой сейчас, не дожидаясь Горадзе, удар выйдет не одновременно и слажено, а поодиночке и разрозненно, и тогда велика вероятность того, что оборона противника устоит (а все наши усилия и жертвы окажутся напрасными), но, с другой стороны, в эту минуту все внимание японцев было приковано к тому берегу, свои резервы они перебрасывали тоже туда, значит, можно, по идее, рискнуть и попытаться атаковать сейчас, немедленно. Решительность, смелость и натиск (в сочетании с трезвым расчетом и военной хитростью) – главные составляющие любого военного успеха. И особенно – решительность: давно известно, лучше иметь льва во главе армии ослов, чем осла – во главе армии львов…

…Стрельба на противоположной стороне реки не умолкала – казаки и монголы продолжали наскакивать на пехотные цепи, но прорваться, похоже, не удавалось: неприятельская оборона держалась. Для победы остро не хватало самого главного, решающего удара…

И Романов, наконец, приказал:

– Ладно, по коням! – махнул он Евдокименко.

Тот весело блеснул глазами и, пригнувшись, понесся к своим конникам, за ним едва поспевал подъесаул Коленчук. Дима через секунду тоже последовал за ними – порысил к танкам. Добежал, громко крикнул, чтобы все слышали (маскироваться уже смысла не имело): «К бою!» Взревели моторы, и три тяжелых «Владимира», следка качнувшись на гусеницах, начали медленно вползать из-за бархана.

Романов вскочил в свой танк и бросил мехводу Овсиенко: вперед! «Добрыня» резво тронулся с места и встал позади КВ, уже выстроившихся танковым клином. Рядом с ним вскоре оказался и «Добрыня» Олежко. Прорыв начался…

Шум оружейной и пулеметной стрельбы какое-то время маскировал рев моторов, поэтому дозорные в боевом оцеплении заметили «Владимиры» не сразу: их внимание было целиком направлено на тот берег, где не прекращалась яростная пальба, но, в конце концов, они увидели неспешно выползающие из-за бархана КВ и с отчаянными криками, размахивая руками, побежали к своим, предупреждая об опасности.

«Владимир» вышли на ровное место и стали набирать скорость, за их спинами прятались «Добрыни». Забайкальские казаки и всадники капитана Мэнгэна пока тоже держались в тылу: надо сначала протаранить неприятельскую оборону, а потому же настанет время для лихой кавалерийской рубки…

Но, как только броневые машины показались из-за бархана, пейзаж впереди резко изменился – небольшие песчаные холмики вдруг зашевелились и стали раскрываться. Догадка Романова оказалась верной – это были хорошо замаскированные артиллерийские позиции. Японцы вырыли в песке неглубокие капониры, поместили туда противотанковые пушки вместе с расчетами и замаскировали сверху фанерными щитами, раскрашенными в серо-желтый цвет – под цвет пустыни. Да еще сверху прикрепили колючие кустики – как будто всю жизнь здесь росли. И, когда российские танки подошли достаточно близко, артиллеристы выскочили из своих укрытий, мгновенно сбросили фанерную маскировку и приготовились открыть огонь.

Но экипажи 'Владимиров это нисколько не смутило, и они, не сбавляя скорости и не сворачивая, продолжили идти прямо на батарею. Грянули первые выстрелы, снаряды ударили по броне и, как и думал Дмитрий, не смогли ее пробить – лишь рикошетили и отлетали в сторону: японским 37-мм болванкам толстая, крепкая броня КВ оказалась абсолютно не по зубам. Конечно, радости от этих попаданий было мало (внутри танка все гудело и звенело), но никакого вреда машине и экипажу они не причинили.

Зато ответный пушечный (осколочно-фугасными) и меткий пулеметный огонь (точными, короткими очередями) заставил орудийную обслугу пригнуться и попрятаться – кто где сумел. Не прошло и двух минут, как первый «Владимир» вломился на вражеские позиции, смял стоявшее на его пути орудие и пошел дальше, не притормозив даже ни на мгновение. Ни к чему: экипаж точно знал, что вражеская пушка уже не опасна – это просто груда искореженного металла. Два КВ слева и справа повторили его маневр, расправились с соседними «тридцатисемимиллимитрвками». Японские солдаты поняли, что не смогут сдержать прорыв мощных броневых гигантов, и начали в панике отступать, побежали в сторону своей переправы.

Наконец настало время для лихой кавалерийской рубки: казаки Евдокименко и всадники Мэнгэна вылетели из-за спин «Владимиров» и, разделившись на два потока, понеслись в атаку. Есаул повел своих ребят налево, вдоль реки, чтобы скорее прорваться к понтонам и затопить их, а монголы, как и договаривались, взяли гораздо правее, отрезая переправу от основных сил полковника Ямагата. Казаки легко догоняли бегущих в панике японских солдат, ловко рубили их шашками или насаживая, как жуков, на длинные деревянные пики. Или просто сбивали с ног и потом топтали лошадьми. Пленных не брали – незачем, некогда с ним возиться. В результате из почти тридцати японских противотанкистов уцелели очень немногие.

Но, как выяснилось, в панике побежали не все: одна крайняя пушка, каким-то чудом оставшаяся целой во время танкового прорыва, всё еще стреляла. И, если для КВ она не представляла почти никакой угрозы, то для шедших следом «Добрынь» была довольно опасна. Ее командир, молодой, двадцатилетний сержант Ямэдэ Хаято, проявив завидное хладнокровие и выдержку, продолжил твердо руководить своим расчетом. Он не испугался страшных русских машин, не позволил людям отойти, спасаясь бегством, а заставил их сражаться. Чтобы показать пример, Ямэдэ сам занял место наводчика и начал отдавал короткие, жесткие приказы: принеси снаряд, заряди орудие, тащи следующий, тоже бронебойный… И стрелял, стрелял по русским танкам.

Именно под ее огонь и угодил «Добрыня» Романова – он как раз шел на левом фланге атакующих (танк Олежко добивал уцелевшие орудия с правой стороны). Первый вражеский снаряд лишь скользнул по крутому боку и ушел в сторону, зато второй угодил точно под башню и заклинил ее. Сильный удар потряс «Добрыню», машину резко повело в сторону, она даже немного накренилась, но, к счастью, мехводу Овсиенко удалось быстро выровнять ее и вернуть на прежний курс. Стальная болванка, к счастью, не пробила броню (из-за чего мог вспыхнуть пожар), а лишь намертво застряла под башней. «Добрыня» Романова вполне мог драться дальше: орудие и пулемет не повреждены, двигатель работает (ревет, как зверь!), машина не потеряла управление, весь экипаж цел.

И Дима приказал мехводу:

– Бери прямо на этого гада, раздавим его к чертям собачьим!

Овсиенко злорадно улыбнулся («Ну, макаки, теперь вы получите по полной!»), налег на рычаги и повернул машину на вражеское орудие. Надо добить расчет, вмять в песок, растереть в пыль. И он сильнее нажал ногой на педаль газа…

Глава 32

Глава тридцать вторая

Низкое, приземистое орудие быстро приближалось, Дмитрий отчетливо увидел белое, словно мел, лицо солдата в зеленой форме – тот, словно статуя, застыл неподвижно у щитка, парализованный страхом, не в силах сдвинуться с места. Другой, наоборот, вдруг рванул с места и побежал прочь, нелепо размахивая руками, но через секунду его срезала пулеметная очередь, выпущенная башенным стрелком Савинковым.

И в это время в танк что-то тяжело, сильно ударило – прямое попадание. Ямэдэ Хаято все-таки сумел точно прицелиться… Романов со всего маху ударился грудью об орудийный замок, а лбом одновременно – о броню. Хорошо, что шлем немного смягчил удар, но все равно было очень больно, из глаз полетели искры, он даже на короткое время отключился. Машина резко дернулась и встала, как вкопанная, будто налетев на каменную стену, двигатель заглох, в башне повисла очень нехорошая, какая-то напряженная тишина.

Через секунду Дима пришел в себя, осмотрелся: пожара вроде бы нет, ничего не горит, ничто даже не дымится, но лобовая броня, похоже, пробита. Башнер Савинков без сознания – сидит, бессильно уронив голову на грудь, но, судя по всему, все-таки жив. А вот Овсиенко не повезло – убит наповал. Это было совершенно ясно: его сломанная, безвольная фигура упала на панель управления, а руки, недавно крепко державшиеся за рычаги, бессильно повисли вдоль туловища…

Бой, судя по звукам, все еще продолжался, российские танки наступали, давили врага, и Дмитрий решил – нужно драться. Он не имеет права выходить из боя… Первая задача – завести мотор, вторая – двигаться дальше, к переправе. Романов извернулся и боком сполз вниз, в отсек управления, отодвинул, насколько мог, мертвого мехвода в сторону, кое-как пристроился на сиденье, с трудом, но сумел дотянуться ногой до педалей. Отлично, теперь нужно нажать на стартер, проверить двигатель. К счастью, тот тут же завелся – привычно низко, утробно, довольно заурчал. Прекрасно, танк живой! Романов выжал педаль сцепления, дернул за рычаги и повел подбитую, но всё-таки способную сражаться машину вперед. Не беда, что орудие и пулемет молчат (стрелять их них некому), зато нас есть в запасе гусеницы, они тоже весьма грозное оружие.

«Добрыня» дернулся, поднял облако пыли и пошел прямо на низенькую, приземистую японскую пушку. За ней сейчас сидел только один человек – командир, все остальные члены расчета были убиты, срезаны меткой пулеметной очередью ефрейтора Савинкова. Ямэдэ Хаято загнал в казенник орудия очередной снаряд и припал к окуляру, чтобы уже наверняка, насмерть поразить проклятый русский танк. Он был уверен, что «Добрыня» тяжело ранен, теперь следовало его окончательно добить, желательно – сжечь вместе с экипажем. И у него в запасе только один шанс. Вот и не спешил, целился очень внимательно, тщательно…

Но когда мертвая, казалось бы, машина вдруг ожила и пошла прямо на него, нервы у храброго сержанта не выдержали – дернулся и сделал выстрел чуть раньше времени. Железная болванка угодила в скулу башни и, отскочив, зарылась в песок. На броне от нее остался лишь длинный черный, рваный след…

А через пару секунд ревущая машина налетела на японское орудие и смяла его – вместе с последним человеком, храбрым командиром. Ямэдэ даже не успел ни о чем подумать или что-то вспомнить перед смертью –мгновенно был раздавлен стальной массой и захлебнулся собственной кровью. Дима отомстил за своего убитого мехвода, но выходить из сражения по-прежнему не собирался: пока у него есть силы, он будет драться – управлять машиной и давить врага гусеницами. До тех пор, пока поставленная задача не будет полностью выполнена. А потом видно будет… Но в любом случае он попытается все же сохранить танк и вывести его из боя. Слишком мало у нас осталось боевых машин, чтобы бросать их вот так…

Русская атака между тем успешно развивалась, «Владимиры» окончательно прорвали вражескую оборону и упорно двигались к понтонам, казаки со свистом и гиканьем летели впереди них, наводя на подданных микадо настоящий ужас. «Добрыня» Олежко, расправившись с двумя последними противотанковыми пушками, поддерживал кавалеристов из орудия и пулемета. Монголы капитана Мэнгэна тоже не отставали – обошли защитников переправы с фланга и теперь пытались отогнать их подальше от реки, чтобы не мешали ее уничтожению.

До моста оставалось совсем немного – еще пара минут, и можно бить по нему прямой наводкой, он, казалось, был уже обречен. Японцы это прекрасно понимали – последние солдаты спешили покинуть мост, бежали со всех ног на противоположный берег. Но это время перед головным «Владимиром» вдруг взметнулся огненно-черный фонтан, и земля тяжело, мерно вздрогнула… КВ замер на месте и через секунду загорелся – ражие языки пламени заплясали на его броне.

Это была еще одна ловушка хитроумного полковника Ямагата: он не надеялся до конца на свои противотанковые пушки (правильно полагал, что против КВ они окажутся бессильны), а потому решил подстраховаться, задействовать свой отряд камикадзе. И вот один из смертников, бросившись под головной КВ, ценой своей жизни остановил тяжелую машину. Взрыв был такой силы, что у танка разворотило весь перёд – гусеницы слетели с катков, носовая часть зарылась в песок, орудие безвольно опустилось, а затем начался сильный пожар. Экипаж, разумеется, погиб почти мгновенно…

На помощь к собрату устремились два оставшиеся «Владимиры», но это была ошибка – где сидит один смертник, там наверняка есть и второй… Корнет Олежко понял это первым и направил свой танк наперерез КВ – чтобы перехватить и остановить. Действовать следовало быстро – пока камикадзе не уничтожили оставшиеся машины. И пока не рванул боекомплект горящего «Владимира»…

Маневр Олежко, разумеется, не остался незамеченным: несколько японских солдат, вооруженных бутылками с зажигательной смесью, кинулись к его машине, намереваясь поджечь ее. «Добрыня» встретил их длинной пулеметной очередью: один солдат повалился замертво, так и не добежав до цели, у другого от пули разбилась бутылка, смесь вспыхнула и пролилась на зеленый мундир, он упал на песок и стал кататься, пытаясь сбить пламя… А третий все-таки успел метнуть свою бутылку – она разбилась о броню, но смесь почему-то не вспыхнула…

Олежко высунулся из танкового люка и стал отчаянно сигнализировать красными флажками – предупреждать экипажи «Владимиров» об опасности. Те, слава богу, увидели и успели отвернуть в сторону, ушли от смертельной засады. Можно сказать, молодой офицер спас два танка от практически неизбежной гибели… Но самому ему не повезло – раздосадованные неудачей японцы открыли бешеную ружейную стрельбу, и Олежко, получив сразу два пулевых ранения, упал внутрь машины. Он потерял сознание, и его «Добрыня» тут же вышел из боя – принявший на себя командование меховод Артамонов решил срочно эвакуировать тяжелораненого молодого командира в лазарет. К тому же в танке почти закончился боекомплект, ведь стреляли, что называется, не жалея снарядов и патронов… И танк, резко развернувшись, пошел обратно в поселок Хамардаб.

Но Романов всего этого не видел, о подвиге корнета он узнал много позже, уже после боя. А пока, налегая из последних сил на рычаги, Дмитрий гнал своего раненого, но не сдавшегося «Добрыню» к понтонам – задача должна быть выполнена, понтоны потоплены. Отступающие японские солдаты обстреливали его из винтовок и пулеметов, но остановить не могли – танковая броня по-прежнему хорошо держала удары пуль.

Глава 33

Глава тридцать третья

Дима испытывал какой-то необыкновенный, небывалый подъем, совершенно особенное чувство – сродни тому, которое бывает у опытных, бывалых воинов в самый разгар кровавой схватки. Как сказал великий русский поэт Пушкин, «есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». Точно такое же чувство, наверное, испытывали и древние викинги, когда бросались в свой последний бой, четко понимая, что впереди их ждет только смерть… Каждый из них хотел не просто умереть с мечом в руках и оказаться в небесной Вальхалле, но и захватить с собой как можно больше чужих воинов…

По поверьям викингов, чем больше душ убитых врагов будет сопровождать тебя в последний путь, тем торжественней и почетней окажется встреча в Вальхалле. Где тебя давно ждут друзья и братья, где гремит вечный пир, и где прекрасные и воинственные валькирии, дочери Одина, поднесут тебе чашу с хмельным медом…

Дима решил: если что, он захватит с собой на тот свет как можно больше японских солдат и офицеров. Разумеется, он не верил ни в рай, ни в ад, ни в Вальхаллу, но твердо был убежден: для настоящего воина нет ничего почетней, чем умереть за свою страну. Как бы она в данный момент ни называлась, и кто бы ни был ее правителем. Офицер дает клятву Родине, а не ее властям, и умирает он за нее же…

Дмитрий все сильнее давил на педаль газа и упрямо вел машину к переправе, слева и справа от него летели казаки с шашками наголо, догоняли и рубили японских солдат – тех, кто не успевал спастись бегством. Из всех танков «Добрыня» остался один: машина Олежко повернула назад, головной «Владимир» полностью сгорел, два других, уходя от засады камикадзе, свернули с курса и находились где-то далеко позади. Им пришлось сделать изрядный крюк, чтобы обойти опасное место, и догнать вырвавшуюся вперед машину Романова они уже не могли. Единственное, что сделали – остановились и начали обстреливать переправу из орудий, разгоняя последних ее защитников.

Дима вел танк почти вслепую – пыль и грязь окончательно залепили триплекс, да еще сильно мешал пот, стекающий из-под шлема прямо на глаза. Как и кровь: он действительно сильно приложился о броню, основательно рассек бровь. «Нет, так дело не пойдет, – решил Романов, – не видно ни черта, того и гляди, заедешь в реку…» И приоткрыл на две ладони верхнюю створку люка. Опасно, конечно, можно словить пулю или осколок снаряда, но как иначе? Не вслепую же воевать! Обзор получился гораздо лучше, к тому же свежий воздух охладил лицо, дышать стало намного легче.

Дима вытер рукавом комбеза грязное, потное лицо (попутно размазав по нему стекающую кровь) и немного сбавил скорость, а затем вообще остановился: нужно осмотреться, понять, куда двигаться. Чуть высунулся, огляделся: перед ним лежал плоский, покатый берег реки Халкин-гол, усеянный телами убитых японцев, тут и там валялось брошенное оружие. Да, прилично самураев мы уж наколотили… Между телами стояли разбитые, поломанные двуколки, груженные какими-то мешками, коробками и ящиками с винтовочными патронами.

Возле моста вставали высокие огненно-черные земляные и бело-пенные водяные фонтаны – это КВ пытались накрыть понтоны фугасами. Но пока попасть у них не получалось – снаряды в основном ложились в реку. Дима открыл створку люка еще пошире, высунулся наполовину, взглянул направо, потом налево: бой на этой стороне реки, по сути, уже закончился, последние защитники переправы спешно отступали – вернее, в панике, без оглядки улепетывали в тыл. Их преследовали монгольские конники – рубили на полном скаку саблями и добивали.

К танку на взмыленной лошади подлетел есаул Евдокименко:

– Ну что, Дмитрий Михалыч, к реке? Будем взрывать понтоны?

– Лучше, Захар Прокопыч, сразу через мост, – предложил Димитрий, – давай прямо на ту сторону. Ударим по япошкам с тыла, поможем нашим. А то они, похоже, совсем там закопались…

На противоположном берегу шел напряженный, жаркий бой: гулко и часто рявкали пушки, захлебывались очередями пулеметы, слышались дружные винтовочные залпы, но никакого движения или отхода неприятеля не было. Броневой группе Горадзе, похоже, не удалось потеснить японцев, не говоря уже о том, чтобы прорвать оборону. Пехотные батальоны полковника Ямагата держались уверено, твердо, успешно отбивая атаки бронемобилей и яростные наскоки казачьей и монгольской кавалерии.

– Ладно, на ту сторону – так на ту сторону, – согласился Евдокименко и снова унесся к своим.

Дмитрий взялся за рычаги управления, надавил на педаль газа и направил своего раненного «Добрыню» к мосту. Понтоны, по идее, должные были выдержать – это же не средний «Илья Муромец» и не тяжелый «Князь Владимир», более легкая машина. Однако существовала другая опасность: если ему не удастся держать танк строго по центру понтонов, она может сползти на край и свалиться в воду. И тогда «Добрыня» погибнет. И он вместе с ним…

Но на помощь опять пришел Евдокименко – погнал своих ребят вперед, чтобы очистить понтоны от мертвых тел и разбитых повозок. Казаки на полном скаку вылетели на переправу и понеслись к левому берегу, за ними побежали спешившиеся кавалеристы, освобождая путь для танка. Деревянные двуколки, тела людей и лошадей они скидывали прямо в Халкин-гол, и река тут же уносила их вниз по течению, Кто-то из раненых солдат на мгновенье приходил в себя, барахтался, пытался даже плыть, но ледяная вода быстро делала свое дело – он вскоре захлебывался и тонул.

Вслед за казаками на переправу вполз и «Добрыня»: понтоны опасно заскрипели, просели, но, как и предполагал Романов, все-таки выдержали. Экипажи «Владимиров, к счастью, заметили переползающий через мост танк и прекратили обстрел, а то было бы крайне обидно угодить под свой, дружественный огонь и пойти ко дну. Дима очень медленно, осторожно повел стальную машину по переправе, старался держаться строго посередине. Один из казаков, соскочив с коня, побежал перед ним, показывая правильную дорогу. Несколько напряженных и очень опасных минут – и вот, наконец, 'Добрыня» достиг противоположного берега.

Ребята Евдокименко уже захватили небольшой плацдарм за понтонами и теперь расширяли его, отбрасывая неприятеля все дальше и дальше. Тут и там дело доходило до рукопашной, и сыны микадо, очень не любившие встречаться лицом к лицу с казаками (а тем более – с их штыками и шашками) постепенно отступали, пятились к своим.

Дима закончил переправу и вывел танк на небольшой холмик за рекой, остановился на короткое время, чтобы оценить обстановку. Он оказался в самом тылу японских позиций: слева в небольшой лощинке стояли несколько уже пустых грузовиков, там же было и несколько двуколок с боеприпасами, возле которых суетились японские солдаты. За шумом боя (артиллерийская пальба, частые взрывы, пулеметные и винтовочные выстрелы) они не услышали звука приближающего танка (или приняли его за шум очередного грузовика), а потому не проявили никакого беспокойства – все так же трудолюбиво, слажено, как муравьи, таскали и складывали в штабеля тяжелые ящики со снарядами и патронами.

С правой стороны от Димы начинались длинные окопы и транши, связанные между собой узкими, извилистыми ходами сообщений, виднелись многочисленные огневые точки и блиндажи – за три дня японцы успели основательно окопаться, зарылись в землю, что называется, по самые макушки и серьезно укрепились. Они ждали нашей атаки на свой плацдарм и хорошо к ней подготовились. «Вот здесь мы по вам и вдарим, – решил Романов, – но сначала нужно уничтожить технику. И еще – погромче пошуметь, нагнать на самураев страху…» И Дмитрий повернул машину налево – в лощинку.

Пехотинцы, таскавшие снарядные ящики, так были заняты своей работой, что заметили приближающийся российский танк в самый последний момент – когда тот уже подлетел к ним. Закричали, засуетились, замахали руками, бросились врассыпную… Романов повел «Добрыню» прямо на грузовики – протаранил один, задел боком и опрокинул второй, наехал на третий… Заодно раздавил и пару-тройку пустых двуколок – тоже полезно для дела. Солдаты открыли по нему беспорядочную винтовочную пальбу, пули гулко, противно защелкали по броне. Под японский огонь попали свои же грузовики, из пробитых бензобаков скоро потекло горючее, потом оно вспыхнуло, по сухой траве и бурой земле побежали тонкие огненные ручейки. «Пора убираться, – подумал Дима, – вот-вот загорятся ящики со снарядами, и тогда рванет так, что мало никому не покажется».