Текст книги "Поручик Романов (СИ)"

Автор книги: Игорь Градов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

Глава четвертая

Дмитрий открыл глаза и сразу понял, что находится в госпитале: этот запах ни с чем не спутаешь. Противно пахло каким-то лекарствами, мочой, а еще – кровью, болью и нечеловеческими страданиями. Он лежал на железной кровати в маленькой палате – белые крашеные стены, окно, входящее, по всей видимости, на улицу (снаружи доносились чьи-то громкие, веселые голоса), напротив – еще одна кровать, сейчас пока пустая. Смятое одеяло говорило о том, что ее хозяин только что куда-то вышел. Возможно, на перевязку.

Дмитрий прислушался к себе: сильно болела голова, к горлу подкатывалась легкая тошнота – явные признаки контузии. Что, впрочем, было неудивительно – после того, как в его танк попала немецкая болванка… Но есть ли более серьезные раны? Он скинул одеяло и осмотрел тело: все вроде бы в порядке, руки-ноги на месте, а бинтовая повязка – только на голове. Значит, он, можно сказать, еще легко отделался, только контузия. Как говорится, не смертельно: вот сейчас полежит немного, придет в себя, а потом выпишется – и снова на фронт. Там, на западных рубежах, под Луцком и Ровно, идут сейчас жаркие бои, гитлеровцы прут вперед, захватывая все новые и новые советские города и поселки, его друзья и товарищи – гибнут, пытаясь остановить этот блицкриг… Значит, его место – там, среди своих.

За окном раздались звуки песни: кто-то довольно умело тренькал на балалайке и пел приятным, чуть хриплым голосом. Дмитрий прислушался: «За рекой Ляохе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали, сотни храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали…» «Странно, – подумал Романов, – вроде б слова у этой песни теперь совсем другие».

Он хорошо знал эту песню: «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала…» Хотя и тот старый, дореволюционный вариант тоже был ему знаком: дед, Василий Семенович Романов, в Русско-японскую находился под Мукденом, сражался с самураями (за что был награжден медалью, которой чрезвычайно гордился), и, помимо чужой пули в ноге, привез с Дальнего Востока еще и эту песню. По праздникам, после нескольких рюмок водки он с удовольствием затягивал: «Пробиралися ночью и днем казаки, одолели и горы, и степи, вдруг в дали у реки засверкали штыки, это были японские цепи». Поэтому слова про урядника, чье удалецкое сердце было пробито, тоже показались Дмитрию вполне в данном случае уместными и правильными. Хотя в новом, советском варианте, как он помнил, это сердце было уже комсомольское. И последний куплет никакого особого удивления у него не вызвал: «За рекой Ляохе угасали огни, там Инкоу в ночи догорало, из набега назадвозвратился отряд, только в нём казаков было мало…»

В это время дверь в палату открылась и вошел высокий, усатый, коротко стриженый мужчина. По возрасту – примерно тридцати – тридцати пяти лет, судя по выправке и умею держаться – явно военный. Одет незнакомец был в серый больничный халат, левое плечо – перевязано. От него сильно пахло табаком – видимо, ходил курить. Мужчина присел на свободную постель (здравствуй, сосед!), посмотрел на Дмитрия светло-серыми глазами и приветливо произнес:

– Очнулся, Митя? Ну и хорошо. Сейчас позову врача.

Митя? Да, так его иногда звали дома (главным образом – бабка с дедом), но в школе он всегда просил называть себя только Дмитрием, Димой. А в училище к нему обращались в основном по фамилии – курсант Романов. Затем он стал лейтенантом Романовым… Между тем незнакомец скоро вернулся, с ним пришел доктор – крупный, представительный, со старомодном пенсне на мясистом носу. Его белоснежный халат был распахнут, и Дима разглядел на петличках кителя две полоски и три звездочки треугольником. И еще – знакомую всем медицинскую эмблему – змея, обвивающая чашу. Значит, сделал он вывод, это военврач.

– Вот, господин подполковник, наконец-то очнулся! – радостно произнес сосед по палате. – Слава богу!

«Господин подполковник»? «Слава богу»? Что-то тут не так… Дмитрий закрыл глаза – лучше пока ничего не говорить, посмотрим, что будет.

– Позвольте представиться, – обратился к нему военврач, – подполковник Владимир Иванович Арефьев, начальник военного госпиталя. Как вы себя чувствуете, выше высочество?

«Ваше высочество»? Еще лучше! Дима слегка застонал: пусть думают, что он еще не совсем пришел в себя – пока ситуация не прояснится…

– Разрешите, я вас осмотрю? – попросил Арефьев.

Дмитрий слабо кивнул. Врач довольно бесцеремонно ощупал его голову, посветил маленьким электрическим фонариком в глаза, заставил встать и сделать несколько маленьких шажков по палате (сосед в это время поддерживал его под руку – Диму слегка пошатывало), после чего удовлетворенно произнес:

– Ну, что же, прогноз у вас¸ ваше высочество, очень даже неплохой: контузия должна пройти через несколько дней, других серьезных повреждений, кроме нее, я не вижу. Будут ли у вас, ваше высочество, какие-то пожелания или же вопросы?

Дмитрий кивнул:

– Будут. Во-первых, где я?

– В Хамардабе, в госпитале, – ответил Арефьев. – Я, соответственно, его начальник. Вас доставили сюда два дня назад без сознания, а очнулись вы только сейчас. Что, впрочем, было вполне ожидаемо – учитывая тяжесть контузии. Вы, ваше высочество, помните, что произошло?

Дмитрий подумал и ответил

– Был бой, мой танк попал под выстрел. Сначала – взрыв, потом – полная темнота. И ничего больше.

Пусть будет правда – по крайней мере, это соответствовало его состоянию.

– Не под выстрел, – произнес сосед по палате, – а ты нарвался на японского смертника, камикадзе. Эти гады отлично умеют маскироваться, прячутся в траве и земляных щелях, ни за что не заметишь, а потом, во время атаки, кидаются под наши гусеницы с мешком взрывчатки на поясе и гранатой в руке. Вот под твоего «Добрыню» один такой и кинулся. Взрывом половину твоей машины разворотило, тебя самого с трудом вытащили и доставили сюда. Ты почти двое суток был без сознания… Слава богу, что все обошлось, очнулся!

– Экипаж? – спросил Дмитрий.

– Какое там! – махнул рукой сосед, – и башенного стрелка твоего, и мехвода – сразу же насмерть. Ты сам просто чудом уцелел! Меня кстати, тоже ранило: подорвался на соседней «живой мине», какая-то железка в плечо угодила. Вот нас сюда вместе с тобой и определили. К счастью, у меня в экипаже все целы остались, хотя и оглушило их знатно. Но обе машины, что моя, что твоя, теперь в труху, одни только выгоревшие корпуса остались. Так что мы с тобой, Митя, сейчас временно «безлошадные».

– Какое сегодня число? – спросил Дмитрий.

– Двадцать пятое мая, – ответил Арефьев.

– Как двадцать пятое мая? – удивился Романов. – Было же двадцать четвертое июня. Я точно помню.

Военврач и сосед по палате тревожно переглянулись:

– Сегодня двадцать пятое мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года, – четко произнес подполковник Арефьев.

Дмитрий почувствовал, будто внутри что-то оборвалось. Переспросил внезапно охрипшим голосом:

– Тридцать седьмого года? Вы что, шутите? Я же танковое училище в сороковом закончил, всего год назад! И, кстати, почему вы обращаетесь ко мне «ваше высочество»?

Подполковник Арефьев со все нарастающим беспокойством смотрел на него. Потом пожевал толстыми губами и сказал:

– Наверное, контузия оказалась более тяжелой, чем мы изначально предполагали. Вам, ваше высочество, нужно еще полежать. Я сообщу полковнику Вакулевскому, что вы нуждаетесь в дополнительном лечении.

– Какому еще Вакулевскому? – удивился Дмитрий. – Не помню такого.

Подполковник помолчал, подошел ближе, заглянул в глаза:

– Скажите, ваше высочество, вы помните, как вас зовут?

– Конечно! – обиделся Дима. – Дмитрий Михайлович Романов.

Арефьев кивнул: хорошо. Потом спросил еще:

– А как зовут ваших командиров? Ротного, батальонного, полка?

Дима отрыл уже рот, чтобы ответить, но затем подумал и отрицательно покачал головой. Лучше пока не говорить ничего, надо послушать, что скажут ему. Эта ситуация нравилась ему все меньше и меньше.

– Так, понятно, – медленно протянул Арефьев, – временная амнезия. При взрывных травмах это обычное явление, вполне объяснимое, но, как правило, довольно неприятное. К счастью, память у пациентов чаше всего полностью восстанавливается, нужно лишь время. В общем, покой и еще раз покой. Я отдам соответствующее распоряжение.

С этими словами он коротко кивнул и вышел из палаты. Дмитрий остался лежать на кровати. К нему подошел сосед.

– Извините, ваше высочество, раз уж вы ничего не помните… Разрешите тоже представиться: Семен Федорович Замойский, штабс-ротмистр, командир бронетанковой группы, где вы изволите служить.

– Кем служить? – вяло произнес Дмитрий.

– Командиром первого взвода, – чуть пожал плечами Замойский.

– Послушай, Семен, – повернулся к нему Дмитрий, – давай уж на «ты»! И мне так будет удобнее, и тебе. Тем более что мы раньше, похоже, только так и общались. Я действительно почти ничего не помню, поэтому будь добр, расскажи мне подробно, кто я такой, где служу и что сейчас вообще происходит.

Замойский внимательно посмотрел на него, потом взял стул, сел рядом с кроватью и стал рассказывать:

– Вы… то есть ты… в общем, тебя зовут Дмитрий Михайлович Романов, но обычно ты просишь называть себя Митей. Разумеется, это относится только к близким друзьям и родственникам.

– Хорошо, кивнул Дмитрий, – а кто мои родственники? Например, кто родители? И почему я – ваше высочество?

– Так ты же самое настоящее высочество и есть! – усмехнулся Замойский. – Младший сын нашего государя-императора, Михаила Михайловича Романова, Божьей милостью Михаила Третьего (дай бог ему сил и здоровья!). Поручик, командуешь первым взводом в моей танковой роте. И мы уже две недели вроде как воюем с Японией…

Глава 5

Глава пятая

– Вроде как? – удивился Дмитрий. – Что это значит? Воюем мы или нет?

– Это, брат, как посмотреть, – чуть заметно усмехнулся Завойский, – официально – нет, а на самом же деле…

– Вот с этого места, друг, давай-ка подробней, – попросил Дмитрий. – Почему мы воюем, кто начал, как идут боевые действия? Наступаем, отходим, какая вообще сейчас ситуация на фронте?

– Ну, фронт – это слишком громко сказано, – сказал штабс-ротмистр, – все боевые действия – тридцать-сорок верст вдоль реки Халкин-гол и еще примерно двадцать – за ней, в глубину монгольской территории. Можно сказать, это скорее приграничный конфликт, чем настоящая война. По крайней мере, так нам велено пока считать. Ну, а дальше видно будет, смотря, как дело пойдет. А начали¸ само собой, японцы – стали какие-то дурацкие претензии к монголам предъявлять, а затем вообще в наглую залезли на их территорию. Мы, естественно, вмешались и монголов поддержали – как-никак, наши союзники, к тому же обязывает договор с бароном Унгерном…

Из рассказа Замойского стало понятно, что, собственно, никто войной это противостояние не считает, ни монгольское правительство, ни японское, ни тем более российское, все предпочитают обходиться неким довольно обтекаемым словосочетанием «приграничный конфликт» (или же – «столкновение из-за спорных территорий»).

А возник он из-за разногласий вокруг реки Халкин-гол: слабое марионеточное правительство Манчжоу-го (за ним, само собой, стояли японцы) неожиданно потребовало от Верховного хана Монголии барона Унгерна признать, что граница между странами проходит по западному берегу реки, а не там, где считается официально и обозначена на всех картах, то есть на двадцать верст восточнее.

Этот спор, казалось, не стоил и выеденного яйца: кому нужны эти совершенно безлюдные, пустынные, дикие земли, не пригодные ни для чего? Одни солончаки, песок да мертвая степь. Но для сынов Ямато они вдруг приобрели стратегическое значение – японское правительство решило проложить по ним железную дорогу, чтобы выйти непосредственно к границе России. А это уже совсем другое дело: в случае серьезного конфликта войска Страны восходящего солнца могли легко обойти Большой Хинган и прорваться в глубь Сибири – к Иркутску и озеру Байкал. Таким образом, возникала реальная угроза захвата немалых российских земель, а главное – перекрытия туннелей Тринссибирской железнодорожной магистрали, что неизбежно привело бы к полному прекращению движения по ней. Как следствие, значительные территории в Сибири и на Дальнем Востоке остались бы без защиты и оказались бы полностью отрезанными от европейской части страны. Со всеми отсюда вытекающими…

Такой сценарий развития событий (по сути – новой войны) был вполне реален: японцы давно уже зарились на богатые сибирские земли, где добывали алмазы, уголь, нефть, газ, черные и цветные металлы – в том числе медь, золото и крайне ценный для авиации алюминий, где имелись огромные лесные массивы и практически неисчерпаемые запасы продовольствия – зерна, фуража, молочных продуктов, рыбы, мяса… Не говоря уже о ценной пушнине и удобных морских портах на побережье Тихого океана. Захватив же внезапным ударом Транссиб, сыны микадо фактически могли взять Россию за горло…

«Знакомая история, – подумал Дмитрий. – Эти самураи, похоже, не оставляют мечты захватить не только Китай, Корею, Манчжурию и Монголию, но и наши исконные земли – от Охотского моря до Урала, от Чукотки до Казахстана. Но мы несколько лет назад вроде бы им крепко дали по лапам, наваляли по полной… Тогда, выходит, я в какой-то иной России, в которой не было сражений с самураями в тридцать восьмом и тридцать девятом годах, где по-прежнему правит царь и есть сословия… Где не было Октябрьской революции, Ленина и его верных соратников-большевиков, а рабочие и крестьяне не победили буржуев с помещиками, не отстояли свои завоевании в Гражданской войне… Где, наконец, нет товарища Сталина, а также товарищей Берия, Молотова, Ворошилова, Жданова, Калинина и остальных членов Политбюро… А как же война с белофиннами? Она еще впереди или ее вообще не будет? Одни только вопросы. Но если это не бред (вроде бы не похоже – слишком уж все реально), то, получается, у меня – какая-то другая жизнь. Или же старая – но не моя, а чья-то чужая…»

Дима стал еще более внимательно слушать Замойского. Пока военные действия, по словам Семена, шли ни шатко, ни валко: японцы, вторгшись со стороны подконтрольной Манчжурии, быстро захватили часть монгольской территории у реки Халкин-гол и остановились, поджидая резервов. Российские войска вместе с союзными частями барона Унгерна (в основном – конницей) тоже накапливают силы. Из-за того, что Транссиб имеет по большей части всего один путь (а еще – очень длинные перегоны и туннели), переброска войск из центральных российских губерний к месту сражений идет крайне медленно.

На данный момент наша группа у Халкин-гола насчитывала (включая монголов-пограничников, эскадроны Унгерна и забайкальских казаков) примерно три тысячи штыков, четыреста пятьдесят сабель, десять танков и восемь бронемашин, а еще – двадцать орудий и около полусотни пулеметов. Японцы (полковник Ямагата) выглядели куда представительнее: как минимум четыре с половиной тысячи штыков, девятьсот сабель (регулярная кавалерия), семьдесят пять пулемётов, двадцать пять орудий. Но при этом – всего шесть легких танков и восемь танкеток.

Нашими частями командовал полковник Вакулевский, и он очень рассчитывал на бронетехнику, которую с большим трудом удалось доставить по железной дороге из-под Казани (где, как понял Дмитрий, дислоцировалась целая механизированная бригада). Штабс-ротмистр Замойский (его непосредственный начальник и, кажется, близкий друг) командовал танковой ротой, состоявшей из трех взводов: три легкие машины («Добрыня»), четыре средние («Илья Муромец») и столько же – новейшие тяжелые КВ («Князь Владимир»). Плюс – два взвода колесных броневиков: четыре пулеметные «Ратник-2» и столько же пушечных «Ратник-3».

С неба группировку Вакулевского прикрывала от японских налетов наши истребители – юркие, быстрые «Стрижи», а в качестве ударных бомбовозов в случае необходимости могли использоваться тяжелые четырехмоторные «Святогоры». У противника тоже имелись истребители (Ки-27) и кое-какие бомбардировщики, но их, правда, пока никто не видел, поскольку никаких столкновений в небе не происходило – все боевые действия до настоящего времени разворачивались только на земле, авиацию ни та, ни другая сторона не применяла. С чем это было связано, Замойский не знал. Скорее всего, Россия и Япония просто не хотели слишком расширять и углублять конфликт, надеялись как-то договориться. Если получится, конечно.

Что касается позавчерашних событий, то тут тоже не было ничего особенного, если разобраться, довольно простая история: япошки попытались закрепиться за захваченных позициях, а наши предприняли контратаку. И в качестве основной ударной силы бросили вперед танки и бронемашины (кавалерия, монгольская и казачья, служила главным образом для глубокой разведки и внезапных рейдов по тылам противника).

Выбор танков для основного удара был логичен: российские машины (даже легкие «Добрыни», не говоря уже о средних «Муромцах» и тяжелых «Владимирах») по своим броневым, огневым, скоростным и прочим качествам значительно превосходили любую японскую технику: слабые «Те-Ке» и «Ха-го» с 37-мм пушками и довольно медлительные Тип 89 и «Чи-Ха» с 57-мм. О танкетках же (Тип 94) можно было вообще не говорить – они уступали даже российским бронемобилям (и прежде всего – пушечным). Сыны микадо сразу же это почувствовали на своей шкуре – в первых же столкновениях потеряли почти всю свою технику.

Когда стало понятно, что японские танки сражаться на равных с русскими не могут (слабая броня пробивалась на значительном расстоянии), они перешли к другой тактике: стали устраивать артиллерийские засады. Но и тут им не повезло: наши быстро освоились и стали пускали вперед скоростные «Добрыни». Те буквально летали по полю, и попасть в них японским артиллеристам оказалось не под силу – как попасть из старого кремневого ружья в скачущего по полю быстрого зайца.

Глава 6

Глава шестая

«Добрыни» вызывали огонь на себя, находили спрятанные в засаде орудия и уничтожали их из пушек и пулеметов, открывая дорогу средним «Муромцам» (основной российской ударной силе), а окончательно разгром противника завершали тяжелые КВ, «Князи Владимиры».

Те давили артиллерийские позиции своими широкими гусеницами, сминали орудия (причем вместе с расчетами) и буквально впечатывали в твердую, обожженную солнцем землю то, что еще оставалось. После этого тщательно утюжили окопы, разрушали блиндажи и дзоты (сыны Ямато строили их в большом количестве – с инженерным обеспечением у них все было очень хорошо) и наводили страх и ужас на пехоту, не привыкшую к подобным броневым атакам. Российские стальные монстры представлялись простым японским солдатикам (в большинстве своем – бывшим крестьянам и мелким ремесленникам) какими-то сказочными чудищами наподобие огненных драконов, и они в панике бежали о них, бросая оружие…

При этом наши танкисты старались по возможности беречь «Владимиры» – те были совсем новыми и весьма дорогими машинами, в российскую армию их поставлялось еще мало, хотя на Путиловском заводе в Петербурге, где собирали, работа шла круглые сутки, в три смены и без перерывов.

В конце концов, после ряда неудач и позорного бегства пехоты (каждого десятого солдата потом расстреляли перед строем) полковник Ямагата принял решение задействовать отряд камикадзе – иных способов остановить российские танковые прорывы он не видел. Тактика борьбы была выбрана самая простая, но достаточно эффективная: солдаты-смертники, обвязанные зарядами со взрывчаткой, прятались в узких земляных щелях или высокой траве и дожидаться, когда наши машины выйдут на поле. Подпускали вплотную, а затем внезапно выскакивали из своих укрытий и бросались под гусеницы. Обнаружить смертников было практически невозможно – они прекрасно умели маскироваться и могли, не шевелясь, пролежать в траве (или в земляной щели) несколько суток. И неожиданно возникнуть прямо перед носом… Заметить их и уничтожить вовремя, к сожалению, удавалось далеко не всегда.

Вот на такую засаду, как понял Дмитрий, и нарвалась позавчера танковая рота штабс-капитана Замойского. Это стоило ей двух боевых машин – «Добрыни» Романова и «Муромца» самого Семена. Они шли во главе атаки и первыми напоролись на камикадзе – два смертника ценой своих жизней остановили танки. Другие машины, к счастью, не пострадали: вовремя заметили засаду, перестроились и, развернувшись полукругом (встав, как принято говорить, в подкову), открыли по смертникам бешеный пулеметный огонь. Буквально выкосили всю траву перед собой – вместе с теми, кто там прятался. Затем додавили гусеницами раненых и чудом выживших. «И правильно, – прокомментировал это решение Замойский, – нечего тут! Хотели умереть – и умерли. Только жаль наших ребят – двое у тебя погибли…»

После этого случая на совещании в штабе было решено пускать перед танками пулеметные броневики «Ратник-2» – пусть своим огнем расчищают дорогу, уничтожают камикадзе! Их пулеметы работают не хуже танковых, а если все-таки нарвутся на смертников и погибнут, то потери будут менее чувствительными. Ничего не поделаешь, такова простая логика войны: получить новый бронемобиль было гораздо легче, чем танк. Когда еще стальную махину «Добрыни», «Муромца» или «Князя Владимира» доставят из-под Казани по забитой эшелонами железной дороге! А времени в обрез: самураи накапливают силы, значит, скоро могут предпринять что-то весьма серьезное.

С подвозом новой техники (и вообще всего необходимого), как уж говорилось, у наших имелись большие трудности. Транссиб оказался перегружен, буквально забит составами: помимо обычных товарных и пассажирских поездов, по нему сплошным потоком, днем и ночью, шли военные эшелоны с техникой, артиллерией, людьми, лошадьми, боеприпасами, горючим, провиантом и амуницией – всем тем, что требовалось для действующей (тем более – воюющей) армии. Но из-за вечной российской неразберихи и бардака поезда часто застревали на узловых станциях, стояли по несколько часов, дожидаясь своей очереди, поэтому поставка грузов происходила с большим скрипом (это еще мягко сказано!). Кроме того, от ближайшей железнодорожной станции Борзя до места событий оказалось пятьсот с лишним верст по голой, выжженной солнцем степи, и всё необходимое приходилось довозить на машинах или на конных повозках, что, понятное дело, значительно замедляло пополнение запасов и доставку резервов.

У самураев, впрочем, тоже имелись проблемы, причем почти такие же: большие расстояния, пустынные безлюдные земли, отсутствие всяких дорог. Однако у них гораздо лучше обстояло дело с порядком и дисциплиной, что положительно влияло на снабжение войск. Да и ближайшая станция КВДЖ находилась всего в шестидесяти пяти верстах… Было у них еще одно важное преимущество: они заранее подтянули всё нужное поближе к манчжурской границе, устроили большие склады с припасами. А нашим приходилось решать все вопросы, что называется, с ходу – никто не ожидал такого резкого развития событий, даже в мыслях не было.

В российском правительстве (и Военном министерстве) никто не думал, что японское правительство решится пойти на такое обострение отношений с Российской империей. Оперативный отдел Генерального штаба (к нему относилась военная разведка) просто проспал появление крупной военной группировки у наших восточных границ. Да, там было известно о неком перемещении японских войск в Манчжурии (агенты ведь работают, исправно передают сведения), но в Генштабе решили не придавать этому большого значения – пусть себе сыны Ямато забавляются, бряцают оружием! Серьезной опасности нет: что такое несколько тысяч японских солдат и немного бронетехники где-то почти на самом краю света? На карте эту речку Халкин-гол и то не всегда найдешь… Кроме того, дело касалось монголов, а к ним относились несколько снисходительно: да, это наши союзники, можно сказать, даже боевые друзья, но ввязываться ради них в серьезную драку… Нет уж, увольте!

Поэтому вплоть до начала реальных столкновений никто большого внимание на военную суету вблизи границы Монголии с Маньчжоу-го не уделял. И позже понимание серьезности происходящего настало далеко не сразу: подумаешь, драка из-за небольшого участка голой, бесполезной степи и нескольких сопок! Мало ли таких недоразумений между соседями было раньше? Спорили все¸ всегда и со всеми. Ничего, мол, страшного не происходит: сейчас отважные самураи покричат, постреляют, продемонстрируют свой высокий, несгибаемый дух, даже, может быть, спровоцируют несколько небольших приграничных стычек с монголами, но затем за дело возьмутся опытные дипломаты и, как всегда, найдут приемлемое решение. И ситуация успокоится.

Но получилось совсем не так, как ожидали: в дело неожиданно вмешался сам государь-император Михаил Михайлович. Он выступил на совместном заседании Совета министров и Государственной думы и призвал всех дать достойный отпор «зарвавшимся самураям, угрожающим нашим верным союзникам». Напомнил про крайне обидное поражение в войне 1904–1905 годов, упомянул потерянные Курильские острова и часть Сахалина, а в конце своей небольшой, но чрезвычайно эмоциональной и яркой речи даже патетически воскликнул: «Доколе же нам, россиянам, терпеть эти унижения? Или же мы теперь не великая держава?»

Речь Михаила Михайловича произвела на депутатов и министров очень сильное впечатление. Ее тут же растиражировали все российские газеты и журналы, не раз передавали по радио, и в результате в обществе начался резкий патриотический подъем. Все вдруг заговорили о том, то пора бы, наконец, нам вернуть свое – то, что потеряли в прошлый раз, усилились антияпонские настроения (была даже попытка разгромить посольство Страны восходящего солнца в Петербурге), и в итоге общественное мнение склонилось к тому, что надо предпринять решительные действия. И для начала – помочь войсками союзным монголам (тому же барону Унгерну).