Текст книги "Молот Златы (СИ)"
Автор книги: Хелен Кир
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
– Ладно, – вдруг легко соглашается.
Поднимает ноги на сиденье и поджимает стопы под себя. Голые ножки, вдруг замерзла? Поднимаю выше стекла, оставляю совсем немного, чтобы хотя бы немного заходил воздух. Может все же обогрев включить, но останавливаюсь, не зима же, почти сентябрь относительно теплый еще. Перегибаюсь и тянусь назад, цепляю толстовку и надеваю на Злату. Залипаю, нравится, когда в моих шмотках. Поправляю капюшон и срываю поцелуи с горячих губ, увлекаюсь и засасываю ее, как оголодавший помойный кот. Злата и сама хватает меня за голову и впивается, всовывает первая свой язык и лижет мои губы. Да твою ж мать…
Нахожу в себе силы оторваться, просто лбом прижимаюсь к переносице и мешая свое дыхание с ее, уточняю.
– Ты поняла меня? Завтра я поговорю с Ником. Тебе придется пожить в одном месте, но думаю, что привыкнешь. О нем никто не знает, а я все же буду приезжать, как только смогу. Обещай, – говорю прямо в губы ей, отчаянно требую – обещай, что будешь слушаться, прошу тебя. Никуда не ходи одна. Ты же осталась в тот раз дома, я говорил тебе?
– Э-э-… да.
– Что еще за «э-э»? Ты была дома? Ну?
– Конечно.
– Умница моя. Маленькая моя… Любимая… Иди сюда, Злат, – тяну ее снова. Забираюсь руками под толстовку и сжимаю нежную кожу. Распаляется дурная кровь, бежит с грохотом по телу и сливается в пах.
Я все время готов с ней. Постоянно в тонусе. Это просто звездец. На Шахову пожизненный стояк!
Уставший, но все же довольный после встречи с малышкой, паркую тачку у своего дома. Достаю сумку из багажника и ищу сразу ключи от квартиры. Хлопаю себя по карманам, куда дел их?
– Эй, парень. Закурить не найдется? – раздается рядом голос.
Бросаю ответ через плечо, занят, все же посеял где-то связку. Тяну куртку из салона и проверяю в ней.
– Не курю.
– Зря. Ну, до свидания. Спи спокойно, Ваня.
Свист рассекаемого рядом воздуха последнее, что ощущаю. От сильного удара, голова трескается и свет исчезает. Страшная боль – крайний всполох моей гаснувшей памяти. Достали, твари, прямо около дома.
28
– Рэм! Рэмка!!! – визжу на весь дом и лечу навстречу брату.
Мой малыш приехал. Наконец-то! Отчего-то давлюсь слезами и бегу, что есть сил к нему. Господи, как же я скучала. И не предупредил, что приедет. Крепко обнимаю и замираю, вдыхаю родной запах. Рэмчик, конечно, посмеивается. Слышу, как смущенно прокашливается и ответно сжимает. Сильный какой стал. Родной мой!
– Ну что ты, Золотце? Ревешь, что ли? – нарочито грубоватым голосом произносит, а потом тихо смеется.
Припускаю еще сильнее от того, как называет. В детстве он не выговаривал «Злата», почему неизвестно, вместо этого звучало «Зоёто», позже «Золото», а потом исключительно «Золотце». Мне было без разницы как он меня зовет, а вот он сам на «Рэма» бесился. Вообще он Роман, но все же я тоже придумала, как его называть. Раздражался, но позже смирился и принял. Ну конечно, я ведь растрепала о легендах Рима все, что знала, вот он и сменил гнев на милость. Но внутри семьи эти прозвища остались навечно.
– Привез мне чего? – тычу его в ребра, утирая свои сопли.
– Тебе только не привези. Я помню, как ты орала, когда пустой приехал, – ржет в открытую. Раскрывает огромную сумку и раскопав ноуты, провода и какие-то еще штуки, вытаскивает коробочку. – Вот, возьми. Часа два выбирал, упарился. Попробуй только скажи, что не понравится.
Спешно открываю и замираю от восторга.
– Рэмчик! Ромочка-а-а-а! Это улет! Ох, и повезет же твоей девчонке, умеешь же! А-а-а, класс!
Примеряю красивые серьги. Небольшие сверкающие камешки в обрамлении тонких золотых завитков. Оттопыриваю мочку и смотрю в зеркало. Уютные, прекрасные, нежные. Лучи утреннего солнца попадают на сережки и удивительный свет разбрызгивается в разные стороны. Греюсь в этом сиянии, купаюсь.
– Спасибо, Ромочка!
– Ты посмотри, мое настоящее имя вспомнила.
Подкалывает, знаю, но ничего, я все ему прощу. Ромка высокий и очень привлекательный семнадцатилетний парень. На вид и не скажешь, что ему столько, выглядит однозначно старше. Гений, как и папка. Математик и логист от Бога. Господи, да он повернут на таблицах, прогнозах и всякой вычислительной нечисти. Я, конечно, тоже соображаю, но до Ромки, как до Китая пешком. Он жалеет меня и всегда утверждает, что я способная, просто ленивая.
Вот только одно с трудом переношу – его частые долгие отъезды. Он учится за границей в самом крутом колледже, где делает невероятные успехи. Рома наш непреложный повод гордиться, а там есть чем. Да просто он гений, вот и все!
Хуже всего переносит жизнь внука за границей деда Володя. Он как Кощей ходит на работу, хотя ему сто лет в обед, но свято таскается руководить. Ладно, ему шестьдесят пять всего. Мечты деда рассыпались в хлам, когда сказали, что Рэм будет учиться в колледже. Он так надеялся, что внук останется в родном городе и примет от деда в дар фирму, возглавит ее со временем, но не случилось. И вот тогда дед направил цепкие руки в мою сторону. Хорошо хоть я очно учусь, иначе мне конец. Но зная своего деда…
– Кормить будешь? Или так и останешься стоять и любоваться собой. Я жрать хочу, систер! И где родители, чего не видно?
– Уехали, Рэмчик. Унеслись забирать какую-то фигню для маминой школы. Иди мойся и переодевайся. Дай мне минут десять, сейчас омлет сделаю.
– И апельсины закинь в соковыжималку, – кричит мне уже, поднимаясь по лестнице.
Бережно вытаскиваю сережки из ушей и аккуратно кладу их в коробочку. Следом глажу мягкий темно-зеленый бархат, который так приятно щекочет кожу. Рэмчик со спины копия папа, вот только светло-русый, даже блондинистый. Это от деда взял, они у нас в родне двое такие, остальные темные. Я так вообще и правда панночка. Вот прилипло-то! Ваня, блин, наградил.
Машинально взбиваю яйца и думаю о вчерашнем вечере. Боже, он ураган. Жаркий, жадный, ненасытный, грубый и нежный одновременно. Как же Молот обнимает, как целует… М-м-м…Он сексуальное торнадо в стремительной атаке. Его голос парализует нервные окончания, вгоняет в священный трепет. Я изнемогаю под его низким рокочущим тембром, там от одной подачи можно кончить. Особенно, когда в особо пряный момент вдруг начинает что-то говорить, мне конец.
Яйца начинают превращаться в нужную консистенцию, следом добавляю немного муки и молока.
Яйца. Я еще ни разу таких здоровых не видела, они огромные! Да и у кого мне видеть было? А у Вани большие, как два спелых инжира. Я касалась их, да, тяжелые и увесистые, такими только по голой коже хлопать при глубоких толчках. Между моих ног скручивает и тяжелеет. Да я с Молотом в законченную маньячку превращаюсь, голод неутолим. Фу-х, блин, жарко же мне!
Меси омлет, дура! Брат голодный. Вот сейчас его покормлю и наберу Ване, странно почему он молчит. И в принципе узнать нужно, какие планы по вчерашнему разговору. Он сам приедет к папе или как? Господи, что же будет?
Решила, как хорошая девочка не задавать вопросов, хотя меня впрямую касается, но блин, ведь только все наладилось. И сражение у Величанского знаковое, ну как не пойти навстречу, когда диктует условия. С другой стороны, да что со мной может случиться, кому я нужна! Преувеличивает, наверное. Тщательнее работаю венчиком, хочу очень пышный омлет. Мотаю по миске жидкость так, что сейчас выплеснется. Нет, все же царапает что-то неясное, не зря он так печется обо мне.
Нагретая сковорода разбрызгивает кипящее масло, слишком много влила. Вычерпывать не слишком охота, поэтому заливаю смесь прямо туда и накрываю крышкой. Мерное шкворчание сопровождает мои мысли. Внимательно наблюдаю через стекло, как поднимается омлет. Забыла, надо еще тарелку подогреть, чтобы не опадал при подаче. Выкладываю готовое блюдо и густо посыпаю зеленью. Рэмчик готов с порезанной петрушкой все что угодно заглатывать.
– Рэ-э-эмка-а-а! – зычно зову его.
– Не надорвала связки, труба иерихонская?
Вздрагиваю и достаточно резко поворачиваюсь прямо с тарелкой в руках. Сидит зараза за столом, угорает.
– Одеться не судьба? – с неодобрением киваю на его голые плечи. – Рэм, что за манера в одних портках за стол садиться. Тебе мама сколько раз говорила?
– Не нуди, – набивает полный рот. Как удав огромными кусками заглатывает. – Нет же их, а ты потерпишь.
– Ты что даже не вытерся? Ну-ка дай башку свою, – трогаю волосы. – Ну точно, мокрые.
Ромка отмахивается и продолжает есть. Зараза! Иду в ванную, хватаю первое попавшееся под руку полотенце и попутно выдергиваю футболку из шкафа. Подбираюсь сзади и яростно тру голову брата. Нельзя садиться за стол голяком, нельзя садиться за стол мокрым! Совсем там уже за границей от свободы ошизел, но тут ему не там. Для вида по сопротивлявшись, он покорно дает промокнуть волосы.
– Ну все, экзекуторша? Ну какая ты зануда, Золотце!
– Не все! Руки поднимай, – натягиваю на него майку и удивляюсь выступившим буграм на плечах. Здоровый стал невозможно просто. И шея мощная сделалась на удивление. – Вот так, теперь ешь. Чай? А-а, тебе сок, забыла все же. Секунду! – и все же решаю спросить. – Рэмчик, я тебя пять месяцев не видела, а чего такой здоровый стал?
– В смысле? – в удивлении поднимает бровь.
– Качаешься?
– Ну да, а что?
– Жрешь препараты какие для мускулов этих дурацких? – выпаливаю главное опасение. Я очень боюсь за его здоровье, просто умираю от страха. Вдруг он поддался и принимает что-либо. Задушу тогда. Ударю сковородкой по башке, он свалится и потом задушу. – Говори быстро.
– Золотце, ты часом головой не приложилась нигде, пока меня не было, а? – невозмутимо подчищает тарелку.
Доев, он отставляет ее в сторону и помещает локти на стол. Подперев кулачищами подбородок, пялится на меня весьма подозрительно и цепко. О-о-х, если папку я могу обмануть или мне так хочется думать, то с Рэмчиком без вариантов. У нас разница два неполных года, но иногда мне кажется, что брат все же старший и что-то напутано. Он спокойный, вдумчивый и невероятно проницательный. Да, еще момент, я в школу с восьми лет пошла, а Рэмчик с шести. Ну гений же, что с него взять.
– Не приложилась, – бормочу и убираю тарелку со стола.
– Сядь, – ловит он мою руку и вынуждает приземлиться на соседний стул. – Сядь, систер, давай по говорим. Рассказывай.
– Что рассказывать, Ром?
– Вот! – тычет в меня указательным пальцем. – Важность момента! Ты меня снова моим именем назвала, а значит что-то происходит странное. Колись, Золотце.
– Да с чего ты взял? – я начинаю серьезно возмущаться, потому что не понимаю, чего он хочет. – Тебя насторожил вопрос о препаратах? Так имею право спросить, потому что если ты…
– Тс-с-с, – насмешливо смотрит на меня, а я вдруг краснею. – Я не принимаю ничего. Успокоилась? Теперь твоя очередь. Что черт возьми с тобой происходит? Ну? Ты влюбилась?
– С чего вдруг ты так решил? – заливаюсь краснотой еще сильнее.
– Я математик. Забыла? А вообще суетишься много, раньше такого не было. Краснеешь по делу и без.
Ему точно семнадцать? Может сорок? Уникальный товарищ, просто без комментариев. Он не отстанет, пока своего не добьется. Так было, есть и будет. Это же Рэм! Руки вверх, пошла сдаваться. Все равно домотает меня, так лучше избежать всего этого трешака сразу. Да и лучше мне сказать самой, чем он узнает от кого-либо. Ну не сожрет же меня собственный брат.
– Рэм, влюбилась, – тяжело вздыхаю. – То, что скажу тебе не понравится.
– Валяй. Переживу. Погоди, – спохватывается вдруг. – В мужика хоть? Не пугай меня, Золотце.
Зажмуриваюсь на секунду и набрав воздуха в грудь, внезапно задерживаю дыхание. Глаза от натуги на лоб вылазят уже, а я все никак не признаюсь. Ладно, чего уж смерть оттягивать. Стелите гроб, я спать пришла.
– В мужика, Ромаша, и этот мужик это…это…
– Это? – издевательски тянет брат.
– Молот.
– Хуёлот!
– Молот, Ромочка.
– Шутишь? Ты, блядь, шутишь? – наливается он злобой. – Эта сука тебя в клинику уложила. Ты из-за него чуть кукухой не двинулась. Я там с ума сходил, что приехать не мог. Я поседел нахрен! Ты забыла, что с отцом было тут? Он, блядь плакал из-за тебя, я думал, что он умрет от горя. А ты опять с этим уродом связалась? – сгибаюсь под его криком. – Правильно, что его отец тогда отмудохал. Мало ему! Сука татуированная!
Да я все понимаю, не дура, но я же люблю Величанского, хоть разорвите меня. Со стороны все было катастрофично, но моя семья не знает о переживаниях Ивана. И то, что в Кисловодск его отъезд был стремительным, тоже не знают. Я им не говорила. Я вообще предпочитала не качать хлипкую лодку относительного мира до момента, пока Молот не захотел с папой обсудить тревожащие его моменты.
– Ты что на меня орешь? А ну-ка заткни-и-ись! – внезапно выдирается из моего воспаленного горла крик. – Я люблю его и всегда буду любить, понял? Ты знаешь, что это такое любить? Знаешь? Против воли пойдешь на такое, что и не снилось. И я ему тоже нужна, ясно тебе? – пока ору, понимаю, что упустила в словах брата еще момент и когда осознаю, то этот факт уничтожает меня. – Подожди… как отмудохал. Зачем, Рэм?
– Затем, – огрызается брат и зажимает голову руками. – Я не смирюсь, знай это.
– Рома, Ромочка, родной. Я люблю его, понимаешь. Я не могу без него, слышишь ты меня? Ро-о-ом, я счастлива с ним. Рома-а-а!
Брат никогда не выносил моих жалостных причитаний и слез. Вот и сейчас он, забыв гнев и наплевав на обиду, срывается с места и крепко обняв, прижимает, гладит по голове и баюкает. Хватает на руки и тащит на небольшой диван. Качает меня, словно я маленький и непослушный нашкодивший ребенок. А я все еще подвываю и скулю, как жалкий щенок, но вдыхая родной запах, постепенно успокаиваюсь и в конце концов замолкаю.
– Поговорим позже, ок? – глухо говорит и тяжело вздыхает. -Успокаивайся. И прости меня, ладно. Перегнул.
– Хорошо, – отстраняюсь и нашарив рукой бумажное полотенце, вытираю лицо.
Наше откровение прерывает шумный топот. В дом врываются бледные и растрепанные родители. Увидев Рэма, набрасываются на него и затискивают. Мама, обхватив ладонями лицо Рэмчика, целует без остановки. Папка крепко обнимает, а брат, дурачась, приподнимает его от пола на добрых полметра. И вроде бы все радуются, но это перемежается с жутким беспокойством, которое висит в воздухе. Уловив паузу, папа произносит следующее.
– Ребят, нам надо ехать, позже поговорим. Иван в больнице, что с ним не знаю, но говорят ЧМТ. Едем. Надо все выяснить. Ром, помоги сестре.
Только руки брата удерживают меня от того, чтобы не грохнуться на пол.
29
– Ну, Вань у тебя и башка! – восхищается тренер, сидя на табуретке у моей больничной койки. – Хоть чем лупезди, никогда не развалится.
Какого я здесь делаю мне непонятно, чувствую-то себя относительно нормально. Так побаливает немного, но в принципе неплохо все.
– Да нормально все. Че, пересрал? – подкалываю его, чтобы сгладить весь этот больничный фон. – Думал конец? На лапшу ехать? – Федя странно косится, но игнорирует мое дебильное высказывание. М-да, с лапшой загнул, хотя что такого-то. – Федь, а как ты около моего дома оказался?
– Через дворы пробку объезжал. Давно у матери не был, решил навестить. Смотрю, тачка твоя стоит, а ты рядом валяешься. Ну, я думаю, че там… помер-нет, подошел, попинал, вроде дышишь. Я тебя за ноги взял, протащил немного по земле, кое-как в свою машину запхнул. Дверь хлопаю, не закрывается. Я раза три еще как дал, а там голова твоя висит. Вот думаю, блядь-то. Все поправил и повез. Ну, хуле ты вылупился? Обосрался, конечно!
– Я понял. Спасибо. Узнал, что со Златой? Я просил. Блядь, когда мне телефон вернут? Почему вещей нет в тумбочке?
Едва придя в разум, начал беспокоиться о малышке. Федя узнал, конечно, но это случилось только утром. А до этого времени потрясывало не по-детски.
– Лежи, никаких телефонов. Жди, когда разрешат.
Яровицын злится и я затыкаюсь. Откидываюсь на подушку и туплю в потолок. Все-таки голова болит, приложили будь здоров. Смешного мало, конечно. В себя пришел только в больнице, благо живу недалеко. Мать с отцом дом купили там же, где и Шаховы, а я в городе тусуюсь. Тренироваться ближе, да и вообще. Отдельно есть отдельно, все не на глазах же родителей вытворять. Ну и приобрел сам, батю не просил помогать. Подкопил бабок за выигрыши и вложился. Нормально, меня устраивает. Не огромная хата, но места хватает.
Тонкий скрип деревянной двери прерывает наше двухминутное молчание. В проеме показывается Любовь Ивановна. Это чудо-женщина работает в самой простой горбольнице, где я сейчас нахожусь. Богиня, а не тетка. Всю нашу спортивку лечит. Пацаны идут к ней с любой беспокоящей херней. Даже если не по ее профилю, всегда отведет куда надо, и все сделают. Властная, жесткая и нетерпящая возражений, ей наплевать, что нам давно не пятнадцать. Короче, я иной раз, ее больше разъяренного зверя ссу. Ну вот так, что теперь. От нее сейчас моя судьба зависит.
Федя вскакивает и выдергивая из-под себя стул, отдает его доктору.
– Ох, Федь, спасибо, – тяжело опускаясь, кряхтит моя судьба в белом халате. – Фу-х, умаялась я с вами. Болит? Знаю, болит. Лежать! – прикрикивает, я тут же оседаю. – Куда собрался? Подушку ему подоткни, Федь. Вот так, угу, хорошо.
Дожидаюсь, пока Любовь Ивановна разложит свою медицинскую лабуду и начнет говорить. Да хоть бы пронесло! Волнение одолевает сильнее, начинает подкатывать тошнота. Слишком грозная моя докторша. Она хмурится и еще немного повозившись, складывает руки на своем животе. Сглатываю горькую слюну, когда вижу, как распинает меня жестким взглядом, Горгоной из-под очков сверкает.
– Это… Че там? – сипло спрашиваю.
Я волнуюсь, признаю это и не в силах никак повлиять на этот процесс. Зассал, как пиздюльва на первой разборке. Не дай Бог что, и каюк делу всей моей жизни. Я не могу пропустить Билатор. Не могу! Шел туда все это время: когда подыхал в секции на тренях, когда бои выигрывал, когда занимался на грани отключки. Я даже сейчас не пытаюсь думать, кто огрел меня по голове, только один вердикт с замиранием жду – можно или нет продолжать готовиться, остальное потом.
– Там, Иван, ушиб. Ясно? – чеканит она. – Выйдешь отсюда, пойди и свечку в церковь поставь, что тот мудак криворуким оказался. Ну и здоровью своему поклонись, кости у тебя как цемент. Лечение я расписала, нагрузки тоже. Все от тебя зависеть будет. Сегодня остаешься здесь, я тебя еще понаблюдаю. Слушать будешь, через неделю можно приступать, но по нарастающей. Федя, – оборачивается на него – через неделю, а сейчас мальчика в покое оставь. Ему надо лежать, спать и правильно питаться. Я понятно объясняю? В глаза смотри, – дергает тренера – в глаза! Понял?
Хотя побаливает голова и ощущения не айс, не могу отказать себе в удовольствии конем ржануть над Яровициным. Взъерошенный медведь в период незапланированного пробуждения, вот кто он сейчас, а если сверху смятения сыпануть, то получится намученный коктейль, который сейчас наблюдаю. Не зря Любовь Ивановна распинается, знает, что нарушить ее рекомендации нам, как два пальца об асфальт.
– Я понял, теть Люб, в смысле Любовь Ивановна. Понял.
– Да ладно уж, – машет она рукой. – К матери, когда поедешь, я ей там приготовила кое-что. Лекарства те, помнишь? Зайди тогда. Так… Величанский, тебе делать то, что сказала. Вань, отнесись серьезно. Тебе мордобой твой нужен? – утвердительно киваю. – Выполняй тогда. Приду со снимком вечером, объясню кое-что. Федя, – вновь обращается в сторону тренера – с полицией что решили?
– Если осмотр закончен, может в ординаторской побеседуем, не против?
– Да? Ну хорошо. Вань, ты лежи. Вечером приду. Сейчас скажу, тебе капельницу поставят. Идем, Феденька, поговорим, – кивает она тренеру.
Яровицын подхватывает ее за локоть, и они скрываются за дверью. Надеюсь, что у Феди все получится. Полисменов замешивать никак нельзя, иначе такое начнется, врагу не пожелаешь. Принимала меня доктор сама, поэтому надеюсь, что в доках будет все как надо. Как только они скрываются из вида, приподнимаюсь на кровати. Браваде стопе! Хорош уже. Больно, сука. Хотя кому как ни мне привыкать к этому ощущению, но сегодня и правда швах. Не тотально жжет, но конкретно по спине осколками обсыпает.
Осторожно верчу головой, слушаю свое тело. Подкруживает, но все же терпимо. Трогаю руками пластыри на затылке, налепили хренову гору. Пару секунд сижу, а потом пробую круговые плечами. Тут же пронзает какая-то острая стрела, которая заставляет замереть. Надо и правда тройку дней подождать, чтобы не усугубить, а тут доктор на ноги поставит в довесок, поэтому пока торможусь.
Сука, найду зашибу. Тварь конченая. Вот и попросили закурить. Покурили, твою мать. И ведь ни сном, ни духом стоял. Чуйка отказала на хрен в конец, даже не напрягся. Ну собственно за этот и поплатился. Ладно, разрулим.
Надо встать, дойти до туалета, а потом выдрать у Церберов телефон. Я подыхаю без малышки. Мне просто голос услышать и все. Просто послушать, как она, все ли в порядке. Федя пробил, но это не то, я сам хочу. Маленькая моя, девочка нежная. Богиня поцелуйная, эротичная дива. Главное, чтобы беситься не начала и развивать бурную деятельность. Не сомневаюсь, что всех тут на уши поставит, хотя с доктором тягаться трудно будет, Любовь Ивановна наша – скала недвижимая, но и Злата моя ураган.
Даже мысли о ней теплом окатывают, греют, как яркий огонь. Не знал, что любить так смогу, не подозревал даже. Думал, что сердце мхом поросло, а оказывается нет, содрала его, развеяла по ветру. И только благодаря Злате бьется оно как подорванное, замирает и вновь запускается.
Телефон! Мне надо срочно.
Осторожно поднимаюсь с кровати и несколько секунд стою, вроде не вьюжит. Потихоньку иду в туалет сам, даже за стены не держусь, а значит нормально все. А голова болит, ну понятно же, наверное, еще и рассечение сильное. Делаю свои дела и возвращаюсь. И как только собираюсь покинуть палату, чтобы отправиться на поиски трубы, слышу скрипучий звук дверей. Батя, наверное, больше некому. Хотя они должны позже приехать, оговаривали же через Любовь Ивановну. Мать, конечно, летела раненой птицей, но доктор запретила. Если честно, то я сам попросил, потому что хотел знать полную картину в отношении себя, да и в принципе, выглядеть надо посвежее. Зачем мам Лялю расстраивать, она и так батю до сих пор грызет, что мой спортивный выбор поддержал.
Но.
В распахнутом проеме – Злата. Невольно отмечаю ее сильную бледность и черные круги под глазами. Она стоит в дверях, упираясь по обе стороны в притолоки. Смотрит неотрывно, словно я умер и воскрес тут же. Такое шпарит взглядом, что не передать вербально, только сердцем принять возможно посыл и простучать его. Она отрывисто вдыхает и кусает распухшие губы. Жгучее чувство льется мне прямо за ребра и охватывает все тело. Этого я и боялся больше всего, то есть того, что из-за меня именно так убиваться станет. До момента не воспринимал, потому что не подпускал близко, а теперь мы неразделимы. И вся ее боль моя теперь.
– Ваня, – хрипит она. – Что с тобой? Тебя убить хотели?
– Нет, – ей-богу, все что могу сказать.
Я смотрю на нее. Не могу оторваться. Трещит тело, поры, наполненные голыми эмоциями, пробулькивают и взрываются. Она такая красивая, даже растрепанная и встревоженная, нет лучше ее на свете никого и не будет.
– Нет? А заклеили что на голове? Вряд ли неудачную стрижку, да?
– Так и будешь стоять? – перевожу разговор. – Может обнимешь? Я тебя почти сутки не видел.
Злата отрывается от двери и идет ко мне. Я считаю каждый шаг, ведущий к сближению. Время словно растягивается и замедляет свой бег. Как такое может быть, но я как в клейком тумане существую. Она нетвердо ступает, но раскидывает руки и добравшись, обнимает и осторожно прижимается. Переживает, глупышка. Сграбастываю, притягиваю к себе ближе, очумело вдыхаю ее божественный запах. Дрожит в моих руках, теряется немного. А я не ощущаю ничего, кроме нашего мира. Да мне и мира с ней мало, всей Галактики не хватит на мое желание обладать ей.
– Я так испугалась за тебя, – давится словами, задыхается.
– Все нормально. Правда, ну хватит уже, слышишь? – глажу ее по волосам, передвигаюсь к лицу, обхватываю и целую в мягкие губы. – Злата, все хорошо. Зацепили немного и все.
– Да! Зацепили, что аж в больницу попал. Вань, ну что происходит. Это то, о чем говорил тогда, так ведь? Ваня! Так? Отвечай!
– Ш-ш-ш. Иди ко мне, моя яростная бэйба. Обними. Обними меня, малышка, я скучал, – тянусь к ней снова. Мне Злата сейчас как бесперебойная подача воздуха нужна. – Давай потом, пожалуйста. Меня на больняк на неделю посадили, успеем поговорить.
– На неделю? Значит, серьезно попали, – испуганно глаза округляет.
– Иди сюда, сказал. Хватит слов.
Все, достала. На хрен! Зажимаю и снова дышу ей. Понимаю, что волнуется, но сил нет ждать. Все время хочу рядом с ней быть, чувствовать ее тело, гладить и кайфовать. Боль даже легче от этого становится, клянусь. Замирает под моими ручищами, молчит. Качаю ее немного, тащусь от невинной близости.
Идиллию нарушает негромкий стук по стене. Поднимаю глаза и вижу Ромку или Рэма, как его называют в семье Шахова. Он стоит, уперев руки в бока, и не читаемо смотрит. Усмехаюсь про себя, мимикой не выдаю реакцию, не хочу обижать. Наглец семнадцатилетний, щегол еще, но я уважаю его. Смелый парень растет, ответственный и надежный. Если Ник зверь, то этот его переплюнет. Внутри намешано столько, что, когда в силу войдет, всем будет жара.
– Я могу с тобой поговорить потом? – без приветствия заряжает мне сразу.
М-м, серьезный какой, таким у меня отказа нет. Киваю, соглашаюсь на беседу, даже примерно представляю, о чем базарить собрался. Злата оборачивается на голос и неожиданно рявкает на брата, просит, чтобы оставил нас и дал пообщаться нормально. Еще раз усмехаюсь, но не лезу. Кипучая кровь у моей бэйбы, гремучая смесь гюрзы и черной мамбы. Рэм, недовольно скривившись, все же оставляет нас.
Сажаю Злату к себе на колени и мир замирает. Она осторожно гладит меня по голове, смещает пальчики на подбородок, гладит щетину. Я успокаиваю ее и несу всякий бред, только чтобы увидеть, как прояснится взгляд. Удается это не скоро. Уловив момент, уточняю с кем она приехала, только ли с Рэмом или еще с кем. Узнав о присутствии Ника, у меня камень с плеч падает. Значит, удастся поговорить о безопасности Златы. Только бы пришел сюда, но в принципе не проблема, я найду его в любом случае.
Уговариваю панночку принести мне чай из автомата. Подозрительно смотрит, но выполнить просьбу соглашается. Как только выходит, сталкивается с Рэмом. Красава, сечет в дверях неотступно, ждет своей очереди. Маню его рукой и удобнее усевшись, даю добро на интересующий его разговор. Рэм садится напротив, расставляет ноги и сцепливает руки замком, упираясь локтями в колени. Вот же генетика, излюбленная поза его бати, надо же.
– Ну давай, Рэмчик, валяй.
И Рэмчик валяет. Выслушиваю его внимательно. Если коротко, то он вещает о страшной каре, ждущей меня, если посмею обидеть его сестру. Киваю согласно в такт его словам, че тут сказать, принимаю информацию. Я достаточно его уважаю, чтобы поднимать свару и просить малолетку не лезть в наши дела. Он же брат ей, поэтому имею честь с сохранением достоинства обоих сторон выйти из разговора. Но в первую очередь, ради Златы все делаю, знаю как она к нему относится.
Нас прерывает стук в дверь. Да что ж такое, прямо день приема у меня тут нарисовался, как у депутата. Входит отец панночки. Считывает ситуацию и маякует сыну, чтобы он покинул палату. Тот без промедления сваливает. Поравнявшись с отцом, останавливается. Ник прижимается на секунду к его лбу, замирает и тут же отстраняется. Хлопает по плечу и отходит. Рэм еще раз окидывает нас взглядом и беззвучно скрывается за дверью. Шахов передергивает крупными плечами, разгоняет волну под кожаной курткой. Ник стальными шагами двигается ко мне. Подойдя вплотную, расстреливает взглядом прицельно, но руку все же протягивает. Пожимаю в ответ.
– Как ты?
– Отлично. Потрепало, как видишь, но ничего страшного. Присядь, мне надо поговорить по поводу твоей дочери. О моих болячках пока забудем. Это серьезно, Ник.
По лицу Шахова идет еле зримая рябь, но он тут же сгоняет ее. Вот же выдержка у мужика, позавидуешь. Скала просто, незыблемый утес. Он всю жизнь такой, меня это с детства поражало. Самый крепкий из всех, самый суровый. Батя его Каем называет по старинке, а это насколько помню, ледовое сердце.
– Хорошо. Я слушаю.
– Присядь, это надолго. И скажи Ромке, пусть Злату уведет погулять.
Ник ватсапит сыну, отсылая сообщение. Только слышу возмущенный вопль ненаглядной и рокот сына Шахова, а потом удаляющиеся шаги. Вот так нормально. Теперь можно вываливать все, как есть. Ник пододвигает стул и садится также, уперев локти в колени.
– Слушай, я знаю, что тебе не нравится, что я со Златой. Но извини, так получилось. За то, что было до этого, прости. Я знаю, как ты к ней относишься. И как дорожишь ею, тоже в курсе. Я до последнего отгораживался, берег ее от себя, делал больно сознательно, но не поддалась, понимаешь? Ты же и сам когда-то жену от себя берег, так ведь? Ты же тоже чего-то боялся, ну? – рублю со злости воздух рукой. – Стыдно, пиздец как перед ней. Я влюбился, Ник. Я люблю твою дочь! Это навсегда, навечно. Я сдохну без нее, понимаешь? Не смог устоять, она все преграды разрушила, все в труху смела. Злата все для меня, веришь? Короче, чтобы ты не делал, я не откажусь от нее никогда. Согласишься или нет, выбирай, дело твое, но знай – я ее не отдам ни при каких условиях.
30
– Я сейчас должен зарыдать от умиления и броситься тебе на шею? – прищуривается Ник. – «Здравствуй, сынок» ты от меня не услышишь точно.
Я не в силах удержать кривую усмешку на своем лице. Не сказать, что охренеть как приятно слышать сказанное, хотя другого не ждал. Такой плохой, что ли? А? Рожей не вышел? Для Ника очевидно, что да.
Обижаться не стоит, наверное, я же все понимаю. Еще непонятно как себя повел бы, будь в аналогичных условиях. Да неприятно все равно, лицо перекашивает, не могу удержать мимику. Перебарываю себя и якобы безразлично тяну.
– Не напрягайся, побереги силы. В известность поставил, так что дальше сам разбирайся и думай, как к этому относиться, – смотрю в мглистые глаза Шахова и задвигаю дальше. Ноздри Ника раздуваются и немного приподнимается верхняя губа, практически сиплый рык прорывается. Маскирует его кашлем. Ох и зверь, его мать, но меня не испугать. – Сейчас речь о другом пойдет. Ты готов выслушать без припадков ярости? – понимаю, что еще хуже задеваю, но все же пусть остановится разматывать гнев.
