Текст книги "Всё, что он не смог (ЛП)"

Автор книги: Харлоу Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава двадцатая

Эвелин

Когда я просыпаюсь в среду утром, я едва могу открыть глаза. Они настолько опухли от слёз, что я понимаю – макияж сегодня сделать всё равно не получится, так что можно даже не пытаться.

Из детской рации доносятся лепетания Кайденс, значит, она уже проснулась. Но так как она пока не плачет, я позволяю себе немного времени, чтобы собраться с мыслями перед этим днём.

И снова слёзы подступают к глазам.

Уокер.

Он должен был бы быть сейчас здесь, в постели рядом со мной, будить меня своим хриплым утренним голосом и ласковыми прикосновениями. Он должен был бы прижать меня к себе, поцеловать в плечо, разбудить моё тело так, как только он умеет.

Но его нет. И винить в этом некого, кроме себя.

Я провожу рукой по белым простыням на его половине кровати, вдыхая запах ткани, пытаясь уловить остатки его аромата, чтобы хоть немного унять эту боль в груди. Но не чувствую ничего. Будто он уже исчез, оставив меня одну – именно так, как, казалось мне вчера, я этого хотела.

Господи, как же я ненавижу то, что он ушёл. Что я заставила его уйти.

Я была так разбита, что наговорила ему то, чего на самом деле не хотела говорить.

Я не хочу бежать. Я не хочу, чтобы он отказался от меня и Кайденс.

Я тоже хочу любить его вечно.

Я просто напугана. Я в шрамах. Я до сих пор ощущаю эту боль – по многим причинам – и сорвалась на него. А он столько раз доказывал, что любит меня, что рядом, что не даст мне ни единого повода усомниться в нём. И всё равно я сомневалась.

А теперь утро дня медиации – дня, когда мне предстоит снова встретиться с родителями Джона и, возможно, договориться о встречах с внучкой. Или, в худшем случае, услышать, что я больше не единственный опекун своего ребёнка.

И я не знаю, будет ли Уокер рядом со мной. Почему бы ему быть там? После всего, что я ему наговорила? Зачем ему снова бороться за меня?

Сколько ещё я буду убеждать себя, что не могу быть счастлива с ним? Что у нас ничего не получится, ведь в остальном в моей жизни никогда не бывало легко?

Я ведь никогда не узнаю, если продолжу отталкивать его.

Понимая, что мне нужно знать, что я его окончательно не потеряла, я беру телефон и перечитываю сообщения, которые он прислал мне прошлой ночью:

Уокер: Я люблю тебя, Эвелин.

Уокер: Ты не сможешь оттолкнуть меня.

Уокер: Я буду любить тебя вечно.

Уокер: Я готов сражаться с каждым твоим демоном, лишь бы ты могла свободно дышать. И именно этим я сейчас и занимаюсь.

Со свежими слезами на щеках я нахожу его контакт и набираю номер.

Я должна услышать его голос. Должна знать, что между нами всё ещё есть «мы», что увижу его сегодня утром в суде. Но трубку никто не берёт, и вместо этого я слышу голос автоответчика.

Я сбрасываю и сразу набираю снова. Опять без ответа.

И тут Кайденс начинает плакать в кроватке, и мне некогда продолжать звонить.

Мой разум моментально рисует худшие сценарии – а вдруг с ним что-то случилось? Ведь он написал, что борется с моими демонами… Что это значит? Что он сделал?

Если с ним что-то случилось, а я так и не успела сказать ему, что тоже люблю его – я не переживу. Я уже испытала подобное с Джоном, бесконечно коря себя за последние слова, которые тогда сказала.

Я не хочу снова пожалеть о несказанном.

После того как я переодела Кайденс, накормила её и убрала в доме, чтобы хоть как-то отвлечься, тревога никуда не уходит. Я снова пытаюсь дозвониться до Уокера, но – без ответа.

Медленно и дрожа от нервов, я везу нас в центр города.

– Доброе утро, – приветствует нас Чейз, стоя у ступенек перед зданием суда. Он прикрывает глаза от солнца. Я надеялась, что Уокер будет с ним.

– Доброе утро.

– Готова?

– Насколько вообще можно быть готовой, – отвечаю я, поднимаясь к нему. Мой взгляд ищет в толпе фигуру моего мужа, но его нигде нет. – Эм… ты не слышал что-нибудь от Уокера?

Он хмурится.

– Нет. Думал, он с тобой.

– Нет… Он… Он не вернулся домой прошлой ночью.

– Что? – Чейз выглядит действительно обеспокоенным, и это ещё больше усиливает мою тревогу. – Он должен был вернуться.

– Ты его видел?

– Да. Он заходил ко мне в офис вчера днём.

– Зачем? – спрашиваю я, но Чейз не успевает ответить. Потому что в этот момент мистер и миссис Шмидт поднимаются по ступеням к суду.

Они даже не смотрят в нашу сторону, проходя мимо вместе со своим адвокатом.

Когда они заходят внутрь, Чейз наконец говорит: – Ты пыталась ему позвонить?

– Да. Трижды с утра. Без ответа.

Он достаёт свой телефон, отворачивается, набирает номер и подносит аппарат к уху. Линия звонит, но никто не берёт трубку. Он оставляет голосовое сообщение:

– Привет, Уокер. Это Чейз. Я здесь, у суда, с Эвелин. Мы переживаем за тебя, дружище. Медиация начинается через пять минут. Позвони нам.

Он кладёт телефон в карман и смотрит на меня:

– Уверен, он придёт, Эвелин. Он не мог бы это пропустить.

Но что, если он решил, что всё – хватит?

Я пытаюсь отогнать эту мысль. Но времени для сомнений уже почти не осталось.

– Нам пора заходить, – улыбается Чейз, пытаясь приободрить меня.

Но его улыбка меня не утешает.

Я лишь киваю и иду за ним внутрь, мечтая только об одном – чтобы всё это скорее закончилось. – Да. Хорошо.

Чейз открывает передо мной дверь, пропуская вперёд, а затем ведёт меня и Кайденс по тому же коридору, по которому мы шли в прошлый раз. Когда мы останавливаемся перед тяжёлой дверью из красного дерева, мои колени подгибаются, и я едва не падаю.

– Всё будет хорошо, Эвелин. Я не позволю им забрать у тебя ребёнка, – шепчет мне на ухо Чейз.

– Хорошо.

Он открывает и эту дверь, и я прохожу мимо, опустив голову, чтобы не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих. Я не хочу, чтобы кто-то увидел тот ураган чувств, который бушует во мне последние сутки, хотя опухшие глаза и красное лицо вряд ли помогают это скрыть. Без Уокера рядом я не чувствую в себе уверенности, чтобы пройти через это. Мне нужно, чтобы он был здесь.

Он должен быть здесь. Мы должны были встретить это вместе.

Ну а чья же это вина, что его сейчас здесь нет, Эвелин?

– Доброе утро, – начинает мистер Салливан, тот же медиатор, что и в прошлый раз, когда Чейз и я занимаем свои места. – Готовы начать?

Чейз бросает на меня вопросительный взгляд, приподнимая брови. Он спрашивает меня, готова ли я. А я не готова. Но что мне остаётся? Если бы Уокер хотел быть здесь – он бы был.

– Да. Все на месте, – говорю я, голос дрожит и звучит неуверенно.

– А мистер Гибсон? – уточняет мистер Салливан. – Я полагал, что он будет присутствовать.

– Ну… эм… – я не могу подобрать слов, чтобы объяснить его отсутствие, потому что сама не знаю причин. Но, к счастью, мне и не приходится, потому что в этот момент дверь распахивается, и вбегает Уокер, перехватывая у меня дыхание и заставляя подавить рыдание.

– Я здесь! – выкрикивает он, запыхавшийся и растрёпанный. – Я здесь, – повторяет уже спокойнее, обходит стол и садится рядом со мной. Он берёт мою руку и прижимает её к своим губам. – Извини за опоздание.

Из-за слёз в глазах я вижу его расплывчато, но не могу удержаться и бросаюсь ему на шею, сжимая между нами бедную Кайденс.

– Ты здесь, – шепчу я ему на ухо, с трудом сдерживая ком в горле.

– Я здесь, милая. Я здесь, – его губы касаются моего виска, и впервые с того момента, как он ушёл из Luna, я наконец-то могу вздохнуть.

– Отлично. Давайте начнём, – объявляет мистер Салливан, раскрывая папку перед собой.

Я вытираю слёзы с лица, пока Уокер берёт на руки Кайденс и начинает нежно целовать её, пока мы ждём, а мистер Салливан изучает документы.

– Итак. Во-первых, согласно отчёту Службы по защите детей, безопасность ребёнка в текущем доме не вызывает опасений, – начинает он, позволяя мне вздохнуть чуть свободнее. – Агент, посетивший дом, заявил, что ребёнку не в чём отказывать, и что она окружена огромной любовью и заботой со стороны своих родителей.

Уокер сжимает мою руку под столом.

– Мистер и миссис Шмидт также посещали психологические консультации по поводу горя, как было предписано, – продолжает он, пролистывая бумаги. – Однако я вижу, что здесь всё ещё упоминается прежнее место работы миссис Гибсон в качестве аргумента для оспаривания опеки. – Он поворачивается к адвокату Шмидтов: – Хотите что-то сказать?

– Можно я скажу? – вмешивается Уокер, привлекая всеобщее внимание.

– Мистер Гибсон, у вас будет возможность высказаться, – строго предупреждает его мистер Салливан.

– Эта информация о работе миссис Гибсон не имеет отношения к делу, особенно учитывая, что она никак не отражается на её способности быть матерью, – говорит Уокер, игнорируя замечание. – Кроме того, все сведения, которые вы собрали, чтобы использовать против неё, не соответствуют действительности. Уверяю вас.

– Это должно было быть исключено из финального пакета документов, – неожиданно говорит миссис Шмидт, шокируя и меня, и Уокера. – Мы не хотели снова поднимать эту тему. – Она поворачивается к своему адвокату: – Я просила вас убрать это.

– Прошу прощения. Видимо, мой помощник пропустил этот момент, – смущённо отвечает он, прочищая горло, а его щёки заливаются краской.

Но затем мама Джона поворачивается к нам обоим: – Мы должны извиниться перед вами, Эвелин. И перед тобой, Уокер. Мне так жаль, что мы заставили вас пройти через всё это, – говорит она сквозь слёзы. – Просто… я скучаю по своему сыну.

Она кладёт руку себе на грудь, туда, где бьётся сердце: – Он был для меня всем. И потерять его – это самое тяжёлое, что мне довелось пережить. Я думала, что, заботясь о его дочери, смогу удержать частичку его рядом, – продолжает она, а отец Джона сжимает её плечо, позволяя своим слезам тоже скатиться вниз. – Но за эти недели мы поняли, что горе толкало нас на многие решения, которые повлияли не только на нас, но и на вас. Мы видим, как счастлива она, как вы любите друг друга, и мы не хотим разрушать вашу семью. Мы просто хотим быть её частью.

Смотря на женщину напротив, я больше не вижу в ней врага. Передо мной – мать, которая безмерно любит своего ребёнка и не знает, куда деть эту любовь. Она потеряла сына. Потеряла человека, которого любила больше жизни. И в этот момент я понимаю, что не пожелала бы такой утраты никому.

Я потеряла свою мать. Она никогда не любила меня так, как я люблю свою дочь, так, как Джона любила его мама. Вместо того чтобы бороться друг с другом, мы должны помогать друг другу справляться с этой болью.

И именно это я собираюсь сделать.

– Мы были бы рады, если бы вы присутствовали в жизни Кайденс, – говорю я, и в комнате раздаётся коллективный вздох облегчения. – Поймите, нам потребуется время, чтобы пережить всё, что произошло, но… – я оборачиваюсь к Уокеру, видя, как он смотрит на меня с любовью, обожанием и гордостью. Он тоже знает, что это правильное решение. Я вновь поворачиваюсь к матери Джона: – Мы готовы попробовать. Позволить вам узнать свою внучку.

Маргарет всхлипывает, но улыбается, кивая. – Спасибо.

Мистер Салливан откашливается, привлекая к себе внимание: – Итак, значит, мы договариваемся о визитах под надзором суда?

– Да, – одновременно отвечаем мы с Уокером. Он наклоняется и целует меня в висок, пока я наконец-то отпускаю последний сдерживаемый вздох.

– Отлично. Я так понимаю, у обеих сторон есть предложения по расписанию?

Чейз протягивает мистеру Салливану листок с расписанием, адвокат Шмидтов делает то же самое. – Прекрасно. Тогда мы встретимся снова через две недели, чтобы подписать документы и зарегистрировать соглашение в суде. – Он встаёт, закрывает папку и кивает обеим сторонам: – Отличная работа, всем спасибо. До встречи через две недели.

Мы смотрим, как он уходит. Затем встаёт и Чейз: – Если вы не возражаете, я хотел бы поговорить со своими клиентами наедине.

Родители Джона и их адвокат кивают и встают. – Конечно. – Потом Маргарет снова поворачивается ко мне: – Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, провожая их взглядом. И только когда они уходят, я осознаю, сколько ещё осталось вопросов между мной и мужчиной, сидящим рядом.

– Уокер, – начинает Чейз. – Ты нас немного напугал.

Уокер проводит рукой по волосам, вставая с Кайденс на руках: – Мне очень жаль. Я вернулся из Далласа около пяти утра, заехал на ранчо поговорить с мамой. Потом принял душ и прилёг, потому что был чертовски измотан. Мама разбудила меня за пятнадцать минут до встречи, и я, в панике, бросился сюда даже не взяв телефон. – Он смотрит на меня: – Прости, что заставил тебя волноваться.

Но сейчас это уже не имеет значения. Мне нужно другое объяснение. – Зачем ты ездил в Даллас прошлой ночью?

– Я навестил твоих родителей.

Я вскакиваю со стула: – Что? Зачем?

– Я вручил им судебный запрет на любые контакты, Эвелин. – Он целует Кайденс в макушку, а потом смотрит на Чейза, который только усмехается и прячет руки в карманы.

– Что это значит?

Уокер подходит ко мне ближе и берёт моё лицо в ладони. – Это значит, что они больше никогда не смогут связаться с тобой, детка. Они официально исчезли из нашей жизни.

– Что? – выдыхаю я. – Они подписали?

– Да. Я сказал им, что если откажутся, я расскажу всем таблоидам и СМИ о том, какие они на самом деле ужасные и жестокие родители. Твой отец буквально заставил твою мать подписать бумаги.

Я прикрываю рот рукой. – Боже мой. Я не верю, что ты это сделал…

Он улыбается, глядя на меня сверху вниз. – Когда ты уже позволишь себе поверить, что я люблю тебя и готов сделать для тебя всё, а?

Чейз откашливается. – Я оставлю вас наедине. Рад, что сегодня всё уладилось. Я свяжусь с вами в течение недели с обновлениями. – Он жмёт руку сначала Уокеру, затем мне, и выходит, оставляя нас одних.

Я смотрю в тёплые карие глаза Уокера, теряясь в них, не веря, что когда-то думала, будто смогу жить без него.

Я устала жить в страхе. Тот ужас, который я испытывала последние сутки, окончательно дал мне понять: я хочу, чтобы он всегда был рядом. Мне нужен он – чтобы учиться выплывать из темноты и искать луну, даже когда кажется, что её не найти.

– Мне кажется, любить меня – это чертовски трудно. Я сложный человек, Уокер, – признаюсь я, наконец набравшись смелости.

– Нет, Эвелин, – он качает головой, легко играя с моей нижней губой. – Любить тебя – самое лёгкое, что я когда-либо делал. Потому что ты создана быть моей.

Моё сердце стучит так сильно, что дрожит всё тело. – Я не выдержу, если снова потеряю кого-то. Людей, которых считала своей семьёй. Потерять тебя – значит потерять и Келси, и твою семью… Я не смогу пройти через это ещё раз. Я могу не выжить.

– Тогда хорошо, что я никуда не собираюсь, – его губы растягиваются в улыбке, озаряя всю комнату.

– Я хочу принадлежать кому-то, Уокер.

– А я хочу, чтобы ты принадлежала мне.

– Я уже принадлежу. Я – твоя. – Обвивая его шею руками, я прижимаюсь к нему как можно крепче. Кайденс тянется ко мне, хватает за волосы и словно требует участия в нашем моменте. Но как только я беру её на руки, целую несколько раз и снова поднимаю взгляд на Уокера, я понимаю, что должна сказать.

Но он опережает меня.

Прижимая меня к своей груди, он шепчет: – Я обещаю дать тебе всё, что нужно в этом мире, Эвелин. Даже луну и звёзды, если попросишь.

Господи, этот мужчина. Я не заслуживаю его, но буду бороться каждый день, чтобы доказать, что хочу его.

– Не обещай мне луну и звёзды, Уокер, – отвечаю я, прижимая лоб к его лбу. – Просто пообещай, что будешь танцевать под ними вместе со мной.

– Обещаю.

– Ты – единственный мужчина, на которого я когда-либо могла положиться. И единственный, на кого хочу продолжать полагаться. Я люблю тебя, Уокер. И я хочу остаться твоей женой.

Он берёт мою руку и кладёт её себе на грудь – на то место, где выбил татуировку в честь меня и моей дочери.

– Слава богу. – Мы оба смеёмся. – Любовь – это ошеломляюще, детка. Но и прекрасно в равной степени. Ты – любовь всей моей жизни, Эвелин Гибсон. И я буду любить тебя, пока луна вращается вокруг Земли.

– Навсегда?

– Навсегда, детка. Мы трое – ты, я и наша маленькая совушка.

– Звучит как рай, – улыбаюсь я так широко, что начинают болеть щёки.

– Нет, Эвелин. Рай – здесь, на земле, с тобой. Это и есть мой рай, детка. И я буду сражаться за него до самого конца.

Глава двадцать первая

Уокер

– О боже мой. Она ведь и правда похожа на Джона! – Эвелин оборачивается ко мне через плечо. Она перелистывает альбом с фотографиями, который родители Джона сегодня принесли на ранчо, просматривая снимки и воспоминания из его детства, которыми его мать захотела с ней поделиться.

Прошло три недели после медиации, и сегодня – их первая встреча с Маргарет и Робертом.

Я знаю, что разговоры о нём вызывают у всех бурю эмоций, но это наш способ сохранить его память живой – и я клянусь делать это ради Кайденс. Она должна знать о своём отце и о том, как сильно его любили.

– Определённо, – соглашаюсь я, сжав её плечо в знак поддержки. Смотреть на детские фотографии моего лучшего друга, зная, что его больше нет, странно, но вместе с тем я чувствую умиротворение. Я уверен, что он сейчас здесь, рад видеть нас всех вместе.

– Только посмотрите на вас! – чуть ли не вскрикивает Эвелин, наткнувшись на фотографию меня и Джона, сделанную летом: мы в плавках у надувного бассейна, на вид нам тогда было лет по девять, если мне не изменяет память.

– Господи, какие же мы были дохляки, – пробормотал я скорее себе, но Эвелин всё равно услышала.

– Сейчас ты уже точно не такой, – её глаза озорно поблёскивают, намекая на всё то, что я с ней делаю, когда она обнажена – то, что требует и силы, и умения управлять её телом.

– Ты это знаешь, детка, – подмигиваю я и целую её макушку, а затем бросаю взгляд через комнату, где Маргарет фотографируется с Кайденс. Она без ума от этой малышки, и меня это не удивляет. Все, кто её встречает, очаровываются ею.

Чёрт, я и сам не устоял с первой минуты, как эти большие зелёные глаза посмотрели на меня.

Я переживал, что сегодняшний день будет неловким, трудным для всех. Но когда мама настояла, чтобы родители Джона пришли к нам на барбекю, чтобы провести этот день вместе всей семьёй, я понял, что она права. Ей важно, чтобы Эвелин почувствовала: у неё теперь есть семья — моя семья.

Мы так и не слышали ничего от её родителей, что меня не удивляет. И если они знают, что для них лучше, то будут соблюдать этот запрет на контакт и никогда больше её не побеспокоят.

Эвелин всё ещё в шоке от того, что я это организовал, но теперь, когда она это приняла, я вижу, как ей стало легче. И я горжусь тем, что смог снять с неё этот груз.

Эти недели были эмоциональными американскими горками с того момента, как мы решили остаться женатыми. Легко стало не сразу. Я заставил её говорить со мной, заставил понять, что она не может снова отталкивать меня подобным образом.

Я знаю, что ей за это стыдно, но мне всё равно было больно. Я боялся, что она и дальше будет пытаться решать проблемы так. Поэтому мы договорились, после множества разговоров, что наша любовь не исчезнет, если мы будем общаться. Она должна говорить мне, когда ей страшно, когда ей нужно пространство, и когда ей нужно, чтобы я напомнил ей – она не одна.

Я пообещал любить её несмотря ни на что. И я сдержу это обещание. Она моя. И это никогда не изменится.

Глядя на фотографии Джона, я напоминаю себе, что он смотрит на нас с небес, гордится тем, что мы смогли преодолеть всё вместе, и поддерживает мои отношения с Эвелин.

Не знаю, что было бы, выживи он в том пожаре. Но я не могу жить, терзаясь этими мыслями. Всё, что мне остаётся, – идти вперёд, защищать тех, кого я люблю, и принимать всё, что даёт жизнь – хорошее и плохое.

А сейчас так чертовски много хорошего, что сердце ломит от любви. Это совсем другая боль, не та, с которой я жил больше года, – и эту боль я принимаю с распростёртыми объятиями.

Форрест врывается в дом, с грохотом захлопнув за собой москитную дверь, пугая всех и вырывая меня из сентиментальных размышлений о прошедших трёх неделях.

– Чёрт побери, ты напугаешь Кайденс, – одёргиваю я его, наблюдая, как он носится по ковру, словно медведь, только что вылезший из берлоги. Губы Кайденс начинают дрожать, сдерживая желание расплакаться, но, к счастью, Маргарет успокаивает её, не давая разрыдаться.

– Прости, – бормочет он. Я смотрю, как мой брат, с хмурым лицом, растрёпанными волосами и недельной щетиной, не говоря ни слова, проходит мимо, открывает холодильник, берёт пиво и выходит через заднюю дверь в сторону амбара.

Я бросаю взгляд на Уайатта, и между нами происходит одна из тех безмолвных близнецовых бесед, в которых без слов понимаем: надо поговорить с ним, и срочно.

Наклонившись, я целую Эвелин в макушку: – Я сейчас вернусь, детка.

– Хорошо, – шепчет она, поднимая на меня глаза. – Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, Эв. До безумия. – Я легко касаюсь её губ и выхожу за Уайаттом следом. Мы направляемся к забору у загона для лошадей, где Форрест стоит, облокотившись на верхнюю перекладину, держа пиво обеими руками.

– Сейчас это либо закончится отлично, либо очень хреново, – бормочет Уайатт, когда мы приближаемся.

– Согласен, но я чертовски устал от его угрюмого характера. Он чем-то раздражен, и пора ему, блять, заговорить.

– Полностью согласен.

Как только мы подходим, становимся по обе стороны от него, отрезая путь к отступлению.

– Ну что, Ворчун Гибсон, – начинает Уайатт, называя его прозвищем, которое мы придумали после его возвращения из колледжа, когда он стал вечно мрачным.

– Отвали, Уайатт.

– Не получится, братишка. Хватит уже. – Уайатт скрещивает руки на груди, вставая напротив. – Что, чёрт возьми, с тобой происходит? После поездки в Вегас ты стал ещё большим засранцем, чем обычно. Ты пугаешь всех.

– Ты напугал моего ребёнка, – добавляю я. – Я не собираюсь делать вид, что это нормально.

Форрест рычит, допивает пиво и бросает бутылку в бак рядом с загоном. – Я вам ничего не должен рассказывать.

Я толкаю его, застигнув врасплох. Он налетает на грудь Уайатта, но тот был готов. Это только больше его злит. Спустя секунду Форрест толкает меня обратно, сбивая с равновесия.

Я замахиваюсь, он уворачивается и пытается ударить в ответ. Его кулак едва задевает мою щёку, и теперь я по-настоящему разозлён. Пригибаюсь, бросаюсь на него и валю в пыль.

– Мне что, стоять и смотреть на всё это? – спрашивает Уайатт, пока мы с Форрестом валяемся в земле.

Я оказываюсь сверху, прижав его к земле. Форрест тяжелее меня килограммов на тридцать, но по запаху перегара понятно – у него похмелье, и это даёт мне преимущество.

– Всё зависит от того, когда Форрест заговорит, – отвечаю я, удерживая его руки.

– Слезь с меня, Уокер!

– Только когда скажешь, что происходит!

– Шона завтра выходит замуж! – кричит он. Это последнее, что я ожидал услышать. Но теперь всё чертовски ясно – именно из-за этого он уже недели злой как чёрт.

– Значит, ты действительно виделся с ней в Вегасе? – уточняет Уайатт.

– Да. И это было... – Форрест закрывает глаза и тяжело выдыхает через нос. – Она всё ещё...

– ...любовь всей твоей жизни, – заканчиваю я за него.

Он только кивает, так и не открыв глаз.

– Что она сказала, когда вы встретились? – спрашиваю я.

Форрест глубоко вдыхает, наконец открывает глаза: – Она обняла меня, сказала, что рада видеть. Мы пообедали вместе. Клянусь, я снова почувствовал себя шестнадцатилетним мальчишкой, влюблённым по уши. – Он толкает меня, сбрасывая с себя, но я не сопротивляюсь. Вижу, как он сам себя изводит.

Я остаюсь сидеть в грязи, задница вся в пыли: – И что тогда?..

– Я попытался её поцеловать. Просто хотел ощутить её вкус ещё раз. Но она остановила меня. И именно в этот момент появился её жених. Кольца на пальце у неё не было – оно лежало в кармане.

– Чёрт, – бормочет Уайатт, глядя куда-то вдаль. – Значит, свадьба завтра?

– Да, – опускает голову Форрест. – Завтра она станет чьей-то женой...

– Только если ты не остановишь её, – перебиваю я.

Он резко поворачивает ко мне голову: – Что?

– Она ведь ещё не вышла за него, верно? Ты что, не смотрел ту серию Друзей, где Рэйчел врывается на свадьбу Росса? Кажется, её слова были: «Всё не кончено, пока кто-то не скажет „согласен“».

– Ты вообще о чём? – спрашивает он, делая вид, что не понял намёк.

– Он говорит: борись за неё. Не отпускай её, не признавшись, что всё ещё любишь, – разъясняет Уайатт.

– Я не могу этого сделать.

– Почему? – я снова толкаю его в плечо. На этот раз он просто сверлит меня взглядом. – Будь на твоём месте я и речь шла бы об Эвелин – я стоял бы перед ней на коленях, умолял бы вспомнить, как хорошо нам было вместе.

– А будь это Келси, я бы её имя себе на задницу набил и спустил бы штаны перед ней, чтобы показать, что теперь она навсегда на мне запечатлена.

Закатываю глаза и смеюсь: – Вот это звучит как отличная идея для меня, засранец.

– Ну, у нас обоих есть татуировки в честь наших девушек, так что… – пожимает плечами. – Суть ясна.

– У вас у обоих татуировки ради Келси и Эвелин? – спрашивает Форрест, переводя взгляд между нами.

– Ага. – Я поднимаю футболку и показываю луну с совёнком у себя на груди.

– А я свою набил ещё до того, как мы с Келси начали встречаться, – говорит Уайатт, приподнимая рубашку и показывая камеру на ребрах.

– Да чтоб вас… – Форрест проводит рукой по лицу и начинает расстёгивать джинсы.

– Э-э… что ты делаешь? – я отхожу от него, подумав, что брат совсем поехал, пока он не натягивает вверх край своих боксёров, обнажая часть бедра. Там – татуировка девушки на лошади, несущейся вперёд, волосы развеваются по ветру.

– Мать твою, – наклоняюсь ближе. – Ты набил это ради Шоны, да?

– В колледже, – отвечает он, натягивая бельё и джинсы обратно. – Она всегда была для меня той самой.

– Мы знаем, – хором говорим мы с Уайаттом.

– А теперь вопрос: ты дашь ей уйти, Форрест? – подталкивает его Уайатт, пнув по заднице.

– Всю жизнь потом жалеть будешь, если не попробуешь сказать ей, что чувствуешь и всегда чувствовал, – добавляю я.

Старший брат смотрит в землю так долго, что я уж подумал – он задремал сидя. Но тут он резко вскидывает голову, угрюмость слетает с лица, и вместо безысходности в его глазах появляется решимость.

Он вскакивает, даже не потрудившись стряхнуть с себя грязь, и уходит.

Я поспешно поднимаюсь, бегом догоняя его вместе с Уайаттом.

– Форрест? – Он молчит, тогда я зову громче: – Форрест!

Он оборачивается, и мы останавливаемся. Его взгляд бегает между нами, прежде чем он наконец говорит:

– У меня, парни, свадьба, которую надо остановить. Пожелайте мне удачи.

Мы с Уайаттом просто стоим, смотрим ему вслед, потом переглядываемся и хлопаем друг друга по рукам.

– Вот чёрт, да! Давай, братан! – кричу я ему вслед.

Пришло время, чтобы и наш брат получил свой счастливый конец. Я только надеюсь, что всё получится. Ради всех нас.