Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава VI

…Когда же теперь Кхиету удастся поговорить с Винь Ко, рассказать ему, как он исстрадался, каким себя чувствует разбитым и измотанным? До чего же гнусной стала жизнь! И не только у него – многие его сверстники похожи на отбившихся от стаи мальков, попавших в вязкое болото после бурного паводка… С него довольно! Он пробьет лед недоверия. Винь Ко, не создавай ненужных препятствий… Почему мы не имеем права откровенно высказать друг другу все, что у нас на душе? Почему мы упорно скрываем друг от друга самое сокровенное? Не потому ли, что вокруг нас слишком много лжи? Не потому ли, что мы вообще утратили всякую веру? Нет, пусть мы потеряли многое, но как можно потерять взаимное доверие? Его нельзя утратить, как нельзя утратить способности любить.

…Когда же он сможет сказать другу, что ему претит эта неопределенность, эти недомолвки, что он хочет правды и откровенности? Видимо, Винь Ко уже избрал свой путь и уже идет по этому пути. Нет, Кхиет больше не даст ему уклониться от откровенной беседы, заставит сказать всю правду.

…Когда же этот Винь Ко, этот парень с высоким лбом, на котором рано прорезались упрямые морщинки, когда же он прямо, посмотрит в глаза другу и не отведет взгляда? Когда наступит этот очень трудный, но желанный момент, когда они переступят через этот рубеж?

Кхиет твердо решил, что должен повидать Винь Ко. Они встретятся, крепко обнимут друг друга и скажут наконец всю правду.

Несколько дней назад Кхиет получил от Винь Ко письмо и не успел опомниться, как Винь Ко приехал к нему сам. Он всегда любил устраивать сюрпризы. Друзья направились к школе Фу Ван Лау. Вековые деревья шелестели листвой, словно пытаясь напомнить друзьям о прошлом, о школьных годах, но те ничего не слышали, ничего не замечали вокруг.

– …Ты говоришь, Винь Ко, что остался таким, как прежде? Как это понять? Разве ты теперь не солдат, разве ты все еще студент педагогического института?

– Да, я солдат. Но я такой же, как и прежде, – твердо сказал Винь Ко.

– Это правда?

– Конечно.

– Ты можешь дать честное слово?

– Даю.

– Ты так же высоко ценишь честное слово, как и раньше?

– Разумеется!

– Ну что ж, этого для меня почти достаточно…

И расстались они совсем не так, как он ожидал. Кхиет до сих пор до мельчайших подробностей помнит, как себя вел Винь Ко в тот день, помнит его решительное «нет», повторенное дважды.

Винь Ко говорил о чем угодно, но только не о том, что интересовало Кхиета больше всего. Он несколько раз возвращался к закону Вунгтау, говорил, что в Сайгоне готовятся мощные выступления против Нгуен Кханя, от которого потребуют отмены этого закона.

Наступили летние каникулы. В отличие от прошлого года, Кхиет использовал эти короткие летние каникулы, чтобы наверстать упущенное, ликвидировать пробелы, кроме того, пришлось давать уроки, чтобы купить книги и тетради к новому учебному году. В это лето Кхиет зачастил в деревню к матери. У него была своя цель. Однако об этом никто не догадывался.

Однажды в конце лета он довел до слез мать своими расспросами: «Мама, ты встаешь в три утра, чтобы приготовить еду каким-то дядюшкам. Я приезжаю к тебе уже пятый раз, но почему-то ни разу никого не встретил? Выходит, ты мне не доверяешь? И про отца при мне не вспоминаешь…» Но мать только молча смотрела на него. За лето он приезжал сюда пять раз. В первые свои приезды он ни словом не обмолвился о деле, которое его интересовало. А ведь ему с таким трудом удавалось вырваться в деревню! Мать радовалась, что он хорошо учится, она обещала свести его с дядюшкой Тхангом, но тут усилились бои и ей никого не удалось отыскать. Кхиет попытался сам разыскать кого-нибудь из местных подпольщиков, но из этого ничего не вышло. Однако некоторое время спустя, несмотря на занятость, они все-таки сами навели о нем справки – о его работе, о товарищах по борьбе и убедились, что он выбрал себе хороших друзей. Правда, им иногда недостает единства взглядов. Кхиет, например, ни в грош не ставит ни одного из нынешних лидеров, а некоторые его друзья когда-то делали ставку на Нгуен Тянь Тхи – после того, как тот поссорился с Кханем. Этот Тхи прибыл в Хюэ как раз в те дни, когда студенты в Хюэ и Сайгоне активно выступали против Кханя, требуя его отстранения. Тхи намеренно сообщил студентам, что американцы дали Кханю указание восстановить партию: «Труд и персонализм». Кхиет внимательно слушал и мотал на ус: никто из знакомых его матери не верит ни этому Тхи, ни кому-либо другому из его компании. Знакомые матери предельно осторожны. Мать, по ее словам, не в курсе их дел.

– Сын называется! Как ты посмел так говорить с матерью! – она поправила платок на голове и потянула Кхиета за куртку. Он уже собирался выйти из дома. Глубоко запавшие усталые глаза матери, под которыми темнели тени, наполнились слезами.

Мать сказала Кхиету: «Нас со всех сторон окружают враги. Они повсюду: в наших домах, в садах, на улице, на дорогах… Шагу лишнего не сделаешь! Не думай, что все так просто… Я говорила с нашими, тебе велено ждать, наберись терпения…»

Он ждал. Ждал с того самого дня, как по возвращении в Хюэ встретил Ле Минь Тяу, – это было две недели назад. Кхиет шел мимо рынка Фочать, как вдруг из лавчонки с прохладительными напитками выскочил этот самый Ле Минь Тяу и дружески похлопал Кхиета по плечу, Кхиет не знал, какое задание дали на этот раз хозяева Ле Минь Тяу, он знал только, что одно время Ле Минь Тяу вертелся в Фаунгбине и в Фаунгхоа, видимо, что-то там вынюхивал и выслеживал. Он водился с Тон Тхат Санем, Кхиет видел их вместе. «Так ты, браток, был в деревне? Понравилось? А ты парень что надо! Разве что худощав немного, и глаза стали какими-то другими… уж не влюбился ли? Митингуешь, конечно? Правильно!» Кхиет молчал, сохраняя невозмутимый вид.

– Ты заходи ко мне, – продолжал Ле Минь Тяу, – я живу на улице Фан Тю Чиня, дом номер… лучше всего вечерком, я тогда посвободнее. Ну борись, митингуй! – И Ле Минь Тяу, хитро подмигнув Кхиету, добавил: – Но и поостерегись! Я знаю, вы собираетесь организовать мятеж и ты ездил узнать их мнение. Я все знаю…

Он хрипло засмеялся, сел в коляску моторикши и помахал рукой… Машина умчалась, оставив за собой тучу пыли. Казалось, в коляске рикши находится не человек, а орангутан, отчаянно размахивающий руками, как бы отбиваясь от напавших на него невидимых врагов.

«Ну нет, это не я что-то устраиваю, а ты решил устроить мне ловушку, мерзавец!» – подумал Кхиет. Он слышал, что последнее время Ле Минь Тяу подвизался в качестве агента особых поручений в Фаунгбине и в Фаунгхоа, якобы он выслеживал всех, кто находился на подозрении у его хозяев. «Ты ведь вцепишься и не отвяжешься, всем известно, что ты хороводишься со всякой пакостью и, к сожалению, знаешь наперечет всех учащихся школы в Ыудьеме…» Нужно обязательно зайти к этому типу, узнать, что он обо мне думает…

Около года назад Кхиет как-то встретился с Ле Минь Тяу на цветочном рынке Тхыонгбак. Он и тогда, помнится, приглашал Кхиета к себе, но тот позабыл об этом приглашении. В тот раз Кхиет встретил его с женой, ярко накрашенной, простоватой, деревенского вида женщиной, и старшим сыном. Ле Минь Тяу тогда похлопал Кхиета по плечу, многозначительно подмигнув: «Зубришь все? Молодец! Будущий доктор! Какой-нибудь богач уже готовит для тебя роскошную дачу, автомобиль и дочку, которая пока еще бегает в коротенькой юбочке…» Он показал, какой длины эта юбочка, и жена захихикала и покраснела…

Кхиет вспомнил его зловещую ухмылку и многозначительное подмигивание. Как он сказал? «Ты ездил узнать их мнение?» Кого он имел в виду?

Кхиет продолжал ждать. Он отправил письмо Винь Ко и условился с ним о встрече. Он не спал ночей, в тревоге дожидаясь наступления утра, когда появится в их неуютном тупике почтальон с письмом от Винь Ко. Наконец письмо пришло, и друзья встретились, но это мало что изменило. Опять недомолвки, недосказанность…

Кхиет снова отправился к матери и наговорил ей обидных слов, потому что она по сию пору так ничего и не разузнала и по-прежнему велела терпеливо ждать. Ждать, ждать… Интересно, сообщила ли она о нем кому-нибудь, установила ли хоть какую-то связь?

И вот сегодня, явившись в госпиталь на практику, он вдруг неожиданно узнал, что ему предстоит иметь дело с политзаключенными и пленными вьетконговцами. Что это? Насмешка судьбы? А может быть, это и есть тот самый случай, которого он так давно ждет? Как бы там ни было, выбора нет… но как он, Кхиет, будет выглядеть на этом совершенно новом для него поприще? Его одолевали бесконечные вопросы, и он с ужасом обнаружил, что пропустил мимо ушей все объяснения врача, заведующего отделением. Кхиет снова и снова вспоминал, как вел себя Винь Ко во время их встречи у школы Фу Ван Лау, как мать велела ему ждать и ничего не предпринимать самому. Почему-то вспомнилось многозначительное подмигивание Ле Минь Тяу…

За дверью послышался какой-то шум, и головы студентов-практикантов разом повернулись ко входу. Вошел чиновник службы госбезопасности. Он по-военному приветствовал аудиторию, и заведующий отделением предоставил ему слово.

– Я должен поделиться с вами некоторыми соображениями, поскольку вы являетесь медиками-практикантами, – сказал он, повернувшись к Кхиету. Кхиету стало не по себе от этого металла в голосе, от этого непроницаемого лица, холодного блеска глаз…

– Вам, работникам науки, оказывают честь…

Кхиет молча разглядывал шрамы на лбу врача. Двое практикантов вышли из аудитории. Ну и ну! Что же это такое? Кхиет потер виски. Как ловко этот тип жонглирует красивыми словами, как легко они слетают с его губ! Как ловко манипулирует словами «дисциплина», «принципы», «достойное поведение», «аттестат», «дело чести для работника науки», «доверие правительства», «забота о политзаключенных» и так далее… Самое страшное заключается в том, что для таких, как этот тип, любой человек – это всего-навсего «объект», носитель чуждых ему взглядов…

Врач протянул чиновнику стакан с водой… Тот продолжал говорить. Кхиет старался не смотреть на говорившего и не слушать этих мерзких разглагольствований. Он бессмысленно уставился на колбу с лиловыми цветами. Какой бред, какая мерзость!.. Кхиет почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Только бы не сорваться! Кхиету показалось, что его бешено бьющееся сердце вот-вот вырвется наружу. Его рука судорожно дернулась… Надо уметь владеть собой! Это ведь тоже искусство…

Чиновник из службы госбезопасности закончил свой инструктаж… Кхиет потянулся и с трудом сдержал вздох облегчения. Врач пошел проводить докладчика. Кхиет, с трудом преодолевая дурноту, молча шел следом. Осторожно ступая, он прислушивался к шуршанию серого гравия под ногами, каждый камешек словно тихо говорил что-то свое. Врач шел далеко впереди. А если отказаться? Кхиет вздрогнул. Рука судорожно сжала темные очки, по телу поползли мурашки. А под каким предлогом он может отказаться? Если за ним установлена слежка, они будут продолжать следить, даже если он откажется. На него надвинулась мрачная холодная стена с железными решетками на окнах…

– Доктор!

– Что? В чем дело? – врач обернулся к нему на ходу.

– Да нет, ничего. Не буду вас задерживать…

Врач замедлил шаг, взял Кхиета за локоть, потом отпустил, и, посмотрев ему в глаза, вдруг быстро заговорил:

– Тебе показался невыносимым этот спектакль? Ничего, учись терпению, иначе нельзя! За двадцать лет врачебной практики чего только не приходилось видеть! Когда-то я был студентом вроде тебя, юношей, преисполненным светлых надежд. Но постепенно светлые мечты и прежние представления разбились в пух и прах… Знаешь, когда? Я видел Хиросиму и Нагасаки! Это было страшно! – врач запнулся и, сдерживая волнение, продолжал: – Ты можешь это представить: ученые развивали медицинскую науку и одновременно изобретали атомную бомбу, чтобы сбросить ее на многолюдный город! Разве это не страшно? И сейчас делается то же самое. Скоро ты увидишь жертвы чудовищных пыток – это не идет ни в какое сравнение с тем, что когда-то уже было! И палачи будут заставлять нас врачевать эти страшные раны! Тебя заставит врачевать рану та же рука, которая минуту назад безжалостно нанесла увечье. И эта рука пользуется правом уничтожить плоды твоего профессионального искусства как раз тогда, когда ты добился успеха. Ты удивлен? Не удивляйся, такова реальность…

Врач замолчал. Под ногами шуршали камешки…

Железные решетки словно надвинулись на Кхиета, придавили его и вдруг завертелись бесконечным множеством колец. Каменная стена с заплатами из плотной решетки напоминала драную одежду, кое-как починенную неумелой рукой. Отверстия в решетке не больше шестнадцати миллиметров. Небо в квадратиках… Под аркой дежурят два полицейских. Третий подошел к ним. У всех троих одинаковые шестизарядные пистолеты, одинаково стучат ботинки с подковками. Каждый шаг отдается болью где-то в груди Кхиета. Может быть, все же отказаться? Под ногами шуршит гравий. Глупые воробьи подлетают к вентиляционным отверстиям, наглухо закрытым густой решеткой. Нет, отказываться поздно. Зачем тогда, спрашивается, он слушал инструктаж чиновника госбезопасности, без которого никого не впускают в тюрьму. Тюрьма? Да, и внешний вид здания и охрана – все говорит о том, что это самая настоящая тюрьма. Судя по словам чиновника, больничные сооружения подобного типа – последнее слово в истории медицины. Да как они не могут понять простую истину: человеческую душу нельзя покорить с помощью штыков, а ведь у них нет ничего, кроме штыков.

Кхиет и врач поднялись по ступенькам. Полицейский с взъерошенными бровями на сером лице вставил ключ в замочную скважину и процедил сквозь зубы: «Входите, пожалуйста».

На них пахнуло отвратительным запахом тлена, исходившим от четырех полутрупов, покрытых гноящимися ранами. Кхиет увидел до крайней степени истощенных людей с кожей воскового цвета, их можно было бы принять за трупы, если бы не живые глаза в глубоко запавших темных глазницах. Однажды знакомый врач из Сайгона рассказал Кхиету о том, как ему пришлось оказывать медицинскую помощь кадровому работнику, которого держали в больнице Тёкуан. Ему приходилось в присутствии полицейских и агентов службы госбезопасности обращаться с больным нарочито грубо, и только когда их оставили одних, он смог заговорить с ним. Поначалу кадровый работник держался очень настороженно: откуда ему знать, с кем он имеет дело? Но потом все изменилось. Кадровый работник выздоровел, а лечившего его врача в прошлом году арестовали за «антиправительственные действия».

Обследуя никелированным стальным стержнем, конец которого был обернут чистым бинтом, рану на вспухшей и посиневшей ноге у самого маленького своего больного, Кхиет обнаружил, что совсем недавно кто-то обкромсал края раны и в глубине ее виднеется кость. От прикосновения металлического стержня раненый вздрогнул. Кхиет, двумя пальцами держа инструмент, старался прикасаться к ране с максимальной осторожностью, почти нежно. Может, ощущения передаются через металл? Кхиет почувствовал, будто и у него заболела нога, будто это у него самого выщипывали кусочки живой плоти. Он опустил инструмент. Металлический стержень с громким стуком упал в оцинкованную чашу, и этот стук резко прозвучал в холодной, душной тишине палаты. Раненый – мальчик лет двенадцати, может, немного старше – лежал, плотно сжав губы и уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. В палате застыла напряженная тишина. Кхиет вновь наклонился над раненым. Пулевая рана… очевидно, выстрел из автомата. И следы недавних пыток. Кхиет чувствовал устремленные на него взгляды. Он впервые проделывает такую болезненную процедуру без наркоза.

– Ты из Чуон? – спросил он мальчика.

– Да.

– Где и как тебя ранили?

– Они напали на нашу машину.

– Могу я знать твое настоящее имя?

– Меня зовут Муй.

– Хорошо. Сиди так, спокойно. Я знаю, что имею дело с настоящим мужчиной, – тихо сказал Кхиет, беря пузырек с порошком.

Он невольно сопоставил свою жизнь и жизнь этого мальчика. Он стрелял по врагу, вынес страшные пытки, дорогой ценой заплатил за свои идеалы. А он сам? Что совершил он, Кхиет? С четырнадцати лет мечтал стать врачом, хотел быть хорошим сыном, честным человеком, добрым соседом. Но мечта эта, словно насмешливая улыбка в зеркале, разлетелась вдребезги; сейчас уже нельзя, живя по-старому, быть хорошим сыном, честным человеком, добрым соседом… Кхиет искал, упорно, настойчиво искал выход из тупика.

Шуршит бинт, практикант делает свое дело сноровисто и ловко. Мальчик, наклонясь, пристально, не отрываясь, смотрит на Кхиета, смотрит ему прямо в глаза. Непонятно, то ли он не доверяет ему, то ли просто испугался… Кхиет молча продолжал свое дело. «Смотри, смотри! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, и ты можешь смотреть на меня осуждающе, потому что я еще не достиг того, чего достиг ты».

Кхиет взял оцинкованную чашу и отошел от стола. В этой палате пулевые ранения были не у всех. У одного пациента было отбито легкое, у другого – сломана рука, у третьего – нервное расстройство, четвертого разбил паралич. Больной под номером девяносто шесть все время надрывно стонал. Кхиет уж привык к сумраку палаты – электрические лампочки тускло светились, будто глаза злого волшебника. От ран, казалось, уже не исходил больше удушливый запах, ударивший ему в нос, когда Кхиет впервые вошел сюда. Он врачевал раны людей, с которыми он должен был бы встретиться в другом месте, не здесь, где за каждым его движением постоянно следит холодный пронзительный взгляд, где из-за решетки за ним неотступно и внимательно наблюдают.

Снимая темные очки, Кхиет незаметно наклонился к раненому и тихо шепнул несколько слов.

– Мы все из районов Куангчи, Тхыатхиен, Хюэ, – быстро ответил мальчик, – а вон тот человек из Куангнама, вчера ему делали рентген, но пулю в позвоночнике так и не нашли.

Раненый кивнул в сторону больного номер сорок семь, который внимательно следил за движениями практиканта. Что говорят эти глаза? Что хочет он выразить своим взглядом? Пронзить сердце Кхиета? Кхиету стало не по себе, и он снова наклонился над больным. Тихо скрипнула дверь. В палату вернулся врач. Лязгнув железом, дверь приоткрылась, и в палату вместе с порывом ветра ворвался грохот кованых сапог полицейских. Врач, захватив с собой стетоскоп и пачку формуляров, вышел.

Вечер опустился на кроны старых деревьев, на широкие, продолговатые листья бананов, которые сейчас, после захода солнца, казались матовыми. На столе высились груды пухлых книг, безмолвных и равнодушных. Дневник как бы вопросительно смотрел на Кхиета. Молодой человек отошел от окна и склонился над чистым листом:

«Сегодня я видел нечто ужасное, такого мне еще никогда не доводилось видеть! Каким мужеством, какой святой верой, каким удивительным героизмом обладают эти люди! А те, другие! Холодный, свирепый злобный взгляд!

Откуда берется мужество? И эта самоотверженность? Ведь это не может быть позой, рисовкой».

Кхиет положил ручку и, подперев голову руками, пробежал глазами написанное. К кому обратиться? Куда пойти? У него ведь нет близких людей, кроме матери и Винь Ко. Кхиет взглянул на часы и поднялся. Сейчас семь часов… Наверное, этот Ле Минь Тяу уже дома.

Кхиет накинул пиджак и, взяв мопед, пошел к калитке. Сегодня Нгуен и Хыонг вместе с матерью отправились в деревню Виза. В доме остались только Кхиет и старушка хозяйка.

– Ты уходишь, сынок? – Старушка выглянула из окна.

– Да. Мне надо заглянуть к одному знакомому.

– Ладно. Только возвращайся поскорее. Мне дома одной как-то не по себе.

– Хорошо! – ответил Кхиет, садясь на мопед. Хозяйка проводила его взглядом и прикрыла дверь.

Он миновал переулок и, спустившись вниз, где в трубу уходил ручей, выехал на улицу. Сейчас Кхиет готов был обратиться к любому, кто способен хоть немного облегчить бремя его тревог и сомнений; они обступили его со всех сторон, зажали в тиски. Он готов был броситься к любому, даже к Ле Минь Тяу. Кхиет думал, что этот тип, который так враждебно относится к революции, вероятно, поможет ему лучше разобраться в том, что он увидел и узнал. Если я переполнен любовью, почему я не могу сказать об этом открыто и прямо? Если же я одержим ненавистью, кто может утверждать, что я должен скрывать это?

В воздухе вечернего Хюэ носились сладкие осенние запахи. Вот из какого-то сада донесся аромат хризантем или еще каких-то цветов. Под кокосовыми пальмами улицы Фам Хонг Тхая его обдало волной теплого воздуха. Мопед мчался к реке Анкыу. Мать, все его родные шли на всевозможные жертвы, чтобы он, Кхиет, мог учиться, закончил институт. А он больше не может сидеть спокойно в уголке и зубрить, он уже больше не в состоянии отгораживаться от жизни. Он видел обезглавленные трупы, тела с отрубленными ногами, руками, вспоротыми животами, он знает, что такое шариковые бомбы, ракетные снаряды, напалм…

Утром двое полицейских у входа в тюремную палату даже и не подумали приветствовать его. Они только искоса взглянули на третьего, молча шагнувшего навстречу врачу и Кхиету. Шестнадцатимиллиметровые прутья в окне палаты казались Кхиету все толще, по мере того как он к ним приближался. Мальчик, раненный из автомата…

Вдруг он резко затормозил, мопед рванулся вперед, потом назад и остановился. Кхиет спрыгнул на землю и развернул мопед. Свет из окон виллы упал ему на лицо. Перед ним была широкая, просторная улица Ли Тхыонг Кьета. Редкие прохожие… тихо и пустынно. Пожалуй, лучше вернуться… Что ему даст этот визит к Ле Минь Тяу? Нельзя быть таким наивным! Он переключил скорость, и мопед поехал медленнее. Ну на что это похоже: утром его назначили практикантом в тюремную больницу, а вечером он отправляется к Ле Минь Тяу?.. Нет, надо вернуться. Кхиет прибавил газу. Ряды деревьев с обеих сторон улицы бросали на землю длинные тени, колеса мопеда дробили и кромсали их.

Не повернуть ли назад? Заехать к Ле Минь Тяу он может в другой раз… Во время последней встречи Ле Минь Тяу сказал Кхиету, чтобы тот зашел к нему через недельку, лучше всего вечером, когда у него больше свободного времени. «Прошло девять дней», – прикинул Кхиет. Нет, надо взять себя в руки, надо быть благоразумным. Ведь Тяу велел зайти через неделю! Не следует пренебрегать его приглашением. Кхиет секунду колебался, а потом решительно повернул на улицу Фан Тю Чиня – по вечерам самую мрачную в Хюэ.

Река Анкыу извивалась, будто черная мерцающая лента, усеянная мириадами огоньков. Слева осталась маленькая буддийская часовня, где курились зажженные ароматные палочки, волшебным светом освещая фигуры каменных стражей и глиняные вазы для курений. Треск мотора нарушал тишину пристани Танланг. Зашумели деревья, тянувшиеся по обе стороны улицы, пахнуло прохладным ветром и дивным ароматом, который можно ощутить только здесь, у пристани Танланг, осенним вечером, когда ветерок гуляет над садами. Но покоя не было. Тревожные думы одолевали Кхиета. Он поправил воротник и стал разглядывать таблички с номерами домов. А, вот он, дом этого типа. Кхиет соскочил с мопеда. От калитки к дому вела дорожка, обсаженная кустами и деревьями.

Ле Минь Тяу был у себя, он сидел в рубахе с короткими рукавами. Услышав через открытую дверь шум подъехавшего мопеда, он выглянул и, увидев Кхиета, просиял так, будто в гости к нему пожаловал долгожданный друг.

– Это ты! – Ле Минь Тяу встал навстречу Кхиету, он радовался как ребенок. Его рот растянулся в широкой улыбке. Под левым глазом возле самых ресниц темнела родинка.

– Ну садись, садись, – он придвинул кресло и стал суетливо натягивать пиджак. – Ты извини, вечер прохладный, и я одет по-домашнему. Эх, чайку бы…

Он заварил чай. Ароматная жидкость желтела в белых чашечках. В гостиной не заметно было никакой роскоши, убранство ее было скромным и простым. Двое детей хозяина занимались в соседней комнате. Откуда-то издалека доносился детский плач.

– Выпей чаю, – Ле Минь Тяу подвинул гостю чашечку и уселся напротив него, быстро моргая. – Для меня твой приход – большая честь. Вот уж никак не думал увидеть тебя в моем доме. А как ты вырос, возмужал! У тебя такое лицо, такие глаза и лоб, которые запоминаются надолго, – и он произнес грустным тоном: – Говорят, ты очень похож на отца.

– Да, говорят, – подтвердил Кхиет.

Тяу протянул гостю сигареты, но тот отказался. На столе стояли свежие розы, срезанные, по-видимому, совсем недавно. Бархатистые лепестки, казалось, жадно дышали. На видном месте висела в рамке под стеклом фотография Нят Линя[10]10
  Нят Линь (1905–1963) – реакционный буржуазный писатель и политический деятель, покончил жизнь самоубийством.


[Закрыть].

– Я смотрю, вы почитаете Нят Линя? – спросил Кхиет.

– О да, да! Это великий писатель, выдающийся революционер. А у тебя что, другое мнение на этот счет? – Ле Минь Тяу придвинул свое кресло поближе. – Ты не знаком с Нгуен Тыонгом, его сыном?

– Нет, – коротко бросил Кхиет.

– Пей чай, а то остынет, – сказал Ле Минь Тяу, подвигая гостю чашечку и выпил свой чай одним духом, потом откинулся на мягкую спинку кресла, – а я-то полагал, что Зунг[11]11
  Зунг (букв, «мужественный») – герой романов Нят Линя «Решительный разрыв» (1934) и «Двое друзей» (1936); Зунг претендует на роль борца за национальное освобождение, хотя на самом деле является скорее индивидуалистом, одиночкой без ясной цели.


[Закрыть] – это идеал нашей молодежи и парни, особенно твоего возраста, должны бы подражать ему.

– Подражать? – Кхиет с удивлением посмотрел на хозяина и поставил чашечку на стол. – Не думаю, что ему можно было бы подражать, наша молодежь ушла далеко вперед.

Хозяин, стряхнув пепел в пепельницу, кивнул головой.

– Смотри-ка, а ты стал мыслить совершенно по-другому. Я и сам совсем недавно полагал, что оставил далеко позади прежние идеалы. Но я ошибался, и должен тебе сказать, нынешняя молодежь тоже на этот счет сильно заблуждается. Известно ли тебе, что когда-то я состоял в Союзе молодежи «За спасение родины»[12]12
  Патриотическая молодежная организация, действовавшая в рамках единого национального фронта, руководимого коммунистами.


[Закрыть]? И моя жена – тоже!

Он прикрыл глаза и, поднеся растопыренную пятерню к своему морщинистому желтому лбу, сделал такое движение, будто вырывал из памяти неприятные воспоминания.

Кхиет слушал его, боясь пошевелиться: он опасался что малейшее движение может прервать течение мыслей Ле Минь Тяу.

А тот рассказывал о трудностях и сложностях борьбы, болтал о всякой всячине… Только о трудностях борьбы говорил он совсем не так, как учителя в школе имени Нгуен Ти Дьеу. Он говорил спокойным, бесстрастным тоном. Слышно было, как в кухне его жена громко бранила прислугу: видимо, она не знала, что в доме гость.

Кхиет сидел все так же спокойно и невозмутимо смотрел в глаза Ле Минь Тяу. Тот потянулся к пепельнице и снова стряхнул пепел сигареты.

– Ведь мы с тобой друзья, – заговорил он доверительно, – и я хочу сказать тебе напрямик: желаешь учиться, как все люди, не езди так часто в деревню. А ты не возишь ли туда листовки? – Ле Минь Тяу испытующе уставился на Кхиета. – В таком случае, имей в виду: ты рискуешь! Если человек вместо того, чтоб учиться, повадился слушать подстрекательские речи вьетконговцев, – дело скверное! – У него заходил кадык, словно он хотел и не мог проглотить это «скверное дело». – Хм… Листовки эти до добра не доведут, так и знай. Я вот спрашиваю вас, молодежь, – он вызывающе посмотрел на Кхиета, – если вы считаете себя умниками, почему же вы не станете во главе государства, чтобы помочь стране? Учти, я ведь могу повернуть дело по-другому: вот возьму и доложу властям, что в промежутках между днями, когда ты участвовал в демонстрациях, ты непременно ездил в деревню. А ты знаешь, что сейчас представляет собой деревня? Гнездо вьетконговцев! – И, понизив голос, он сделал угрожающий жест, а потом добавил чуть тише: – Кхиет, скажи матери, чтобы переезжала в Хюэ, и пусть занимается здесь мелкой торговлей… чем хочет. А жить у меня можно. Все веселее будет. Я думаю, – он уселся в кресле поглубже, оперся на ручку и потянулся к портсигару, лежавшему на столе, – если она будет так же бродить от рынка к рынку – по морскому берегу, по бесконечным пескам, как бы ее не пристукнули вьетконговцы. Неужели тебе это не приходило в голову? – Он щелкнул зажигалкой и опять посмотрел Кхиету в глаза.

Кхиет сел поудобнее и сказал обиженно:

– Вот уж никак не думал, что вы подобным образом истолкуете мои поездки в деревню, я ведь ездил только проведать маму…

– Нет… Нет, – Ле Минь Тяу замахал руками и изобразил улыбку, – ничего такого я про тебя не думаю. Я просто хотел предупредить тебя. Ведь я к тебе очень хорошо отношусь и считаю своим долгом предупредить… Я-то знаю, что ты хороший студент, прилежно учился еще в школе. Но это знаю я, а мои коллеги, может, об этом и не подозревают, я же не хочу, чтобы у тебя были неприятности…

Он налил Кхиету еще чаю.

– Я говорю с тобой предельно откровенно, а ты уж сам думай, как вести себя.

Кхиет выжидательно молчал. Ле Минь Тяу с задумчивым видом дымил сигаретой, прищурив глаза. Дым от дорогой сигареты вился над его густой шевелюрой, брови были нахмурены, пепел от сигареты упал ему на ногу.

– Если вы не хотите, я больше не стану ездить в деревню, – сказал Кхиет.

– А с тобой легко найти общий язык, – отозвался хозяин с такой радостью, будто нашел слиток золота. Он затянулся сигаретой и повысил голос: – Ты, кажется, учился в школе имени Нгуен Ти Дьеу? Так вот, помнишь учителей, которые разглагольствовали, что стоят за народ, а на самом деле они предали свой народ, собрали пожитки – и поминай как звали. Тебя-то вот они с собой почему-то не взяли, ты остался учиться у нас. Я думаю, это не дает твоей матери покоя. Все понял? – он заговорил доверительным тоном: – Вот ты окончишь учебу. Куда ты пойдешь работать, как не в наше государственное учреждение? Поэтому ты должен рассчитать все наперед. – Он поправил воротник своего пиджака и, стараясь сохранить доброжелательный тон, продолжал: Скажи матери, чтобы перебиралась в Хюэ. Помни: в жизни удача ждет только того, кто умеет смотреть вперед!

Кхиет чувствовал, что все в нем клокочет. Он не привык лицемерить, сохранять спокойный и уважительный тон в таких ситуациях. Когда Ле Минь Тяу заговорил об умении смотреть вперед, Кхиет испытал то же чувство отвращения, которое охватило его утром, когда он услышал гладкие, обкатанные фразы сотрудника службы госбезопасности. Умение смотреть вперед? Что он там видит у себя впереди, эта полицейская ищейка? Кхиету порядком надоело слушать эти витиеватые речи и гнусные наставления. Сдерживая гнев, он произнес, стараясь говорить как можно учтивее:

– То, что вы сказали, исключительно важно для меня. Тут есть над чем поразмыслить.

– Вот-вот. Подумай. Итак, прежде всего нужно перевезти мать в город. Чем раньше ты это сделаешь, тем лучше, – теперь он говорил твердо, уверенно: – В молодости мы часто горячимся попусту. Ты молод… Эх, мне бы твои годы… Да куда там…

Кхиет незаметно взглянул на часы.

– Я вижу, ты торопишься. Может, посидишь еще, поболтаем.