Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Тетушка Ти помолчала и тяжело вздохнула.

– Не знаю, есть ли где справедливость для бедного люда, но только не у нас. А мы, если хотим выжить, должны клонить голову пониже. Не хочешь неприятностей – лучше не вороши муравьиной кучи, не тревожь осиного гнезда! Никто нас не пожалеет, никто не заступится, кроме нас самих… А раз так – бедный человек должен знать свое место.

Тхюи молча лежала на бамбуковой кровати. Рана болела, но несильно, а вот боль в горле не проходила, и было трудно глотать. Тхюи вспомнила, что, когда Хюйен сдавил ей горло, она почувствовала не боль, а удушье, в груди что-то перехватило, ей стало нестерпимо жарко, а потом показалось, будто ее с головы до ног облили холодной водой. У нее потемнело в глазах… В ту минуту в ее сознании была лишь одна мысль: вырваться, во что бы то ни стало вырваться. И тогда она укусила капитана, рванулась из его цепких рук, бросилась бежать… раздался выстрел… все это случилось так быстро, что Тхюи не успела почувствовать боли, не успела сообразить, что произошло. Она лишь почему-то хорошо помнила, как размахнулась и запустила в него бутылкой, как капитан Хюйен осел на землю. Но уже через минуту, протискиваясь через изгородь, Тхюи пожалела, что ей не попалось под руку несколько бутылок, либо увесистый камень, либо еще что-нибудь, чем бы она могла стукнуть его так, чтобы он околел…

Тхюи никак не ожидала, что односельчане так всполошатся, что капитан нагонит на всех такой страх. Все боятся, как бы чего не вышло. Но ведь никто не боялся его так, как боялась Тхюи… Он приказал ей не говорить о том, что произошло тогда ночью, и она повиновалась. Он потребовал, чтобы Тхюи никогда не надевала шелкового платья матери, и она повиновалась – поспешила убрать платье подальше, хотя она так любила его. Когда Тхюи надевала это платье с вырезом «сердечком», ей казалось, что она чувствует руки матери, что мать берет ее под свою защиту. Первое время Тхюи еще не осознавала в полной мере, на что способен капитан, когда разозлится, поэтому решилась надеть платье. Увидев первый раз ее в этом платье, Хюйен заорал: «Эй, девчонка, ты что это на себя нацепила». «Это платье моей матери», – призналась Тхюи чистосердечно. «Так я и думал, сейчас же сними и убери его, не то я сожгу его или изорву в клочья!» – Он подскочил к Тхюи и рванул за ворот.

Едва войдя в дом, Хюйен начинал браниться прямо с порога, и Тхюи боялась его, ни разу не осмелилась ему перечить. Она боялась, как бы он не причинил зла тетушке Зьеу и братишке Ты. Она жила в постоянном страхе, она боялась Хюйена до той самой минуты, когда ей не осталось ничего другого, как защищаться, и тут страх неожиданно исчез. Начиная с этой самой минуты, она поняла, что способна дать ему отпор.

Вслушиваясь в разговор односельчан, Тхюи поняла, что их опасения не лишены основания, и не сегодня-завтра ее – да и всех остальных, вероятно, – ждет расправа. Она слушала монотонную речь тетушки Ти и вспоминала слова дядюшки Хая, который советовал односельчанам быть поосторожнее и держать язык за зубами. А тетушка Нам непрерывно твердила о том, что останется теперь без куска хлеба с оравой несмышленых детишек на руках. Тхюи внимательно прислушивалась к каждому их слову, а потом вдруг наступил момент, когда она перестала слышать, как бы потеряла слух… Тхюи зажмурилась, и вновь перед ней появились налившиеся кровью глаза капитана, его мускулистые цепкие руки, лицо с резкими чертами. Вспомнила, как, спасаясь от капитана, бросилась бежать по длинной-предлинной дамбе, которой, казалось, не было конца… Вода в реке бурлила и пенилась… Тхюи бежала, отчаянно крича, но в ответ раздавалось лишь эхо да шум волн. Надвигались сумерки, солнце почти совсем зашло, а Тхюи все бежала и бежала, пока не поскользнулась как раз там, где начинаются пороги. Тогда Хюйен нагнал ее, схватил за длинные волосы и погрузил в темную пенящуюся воду, которая мгновенно сомкнулась у нее над головой, потом вытащил ее из воды и снова окунул… И так несколько раз подряд… Тхюи ушла под воду, быстрое течение подхватило ее, она хотела выбраться на поверхность, но вода вдруг показалась ей горячей, волосы и одежду словно охватило пламя – будто она барахтается не в воде, а мечется в море пламени. Тхюи пытается спастись бегством, но огонь охватывает ее со всех сторон, Тхюи в ужасе чувствует, как огонь пожирает ее тело, она пытается кричать…

Тхюи открыла глаза, чувствуя, что обливается холодным потом.

Она увидела подле себя братишку Ты и односельчан, которые с беспокойством смотрели на нее.

– Тебе очень больно? – спросил братишка Ты. – Ты все время кричала и вздрагивала.

Пытаясь скрыть свое смятение, Тхюи ласково взяла братишку за руку.

– Нет, совсем не больно, я просто прилегла на минутку, вздремнула, сейчас встану. Пойди приготовь чаю, угости соседей.

Братишка тут же кинулся заваривать чай.

Но зеленый чай так и остался стыть в белых чашечках…

Глава IV

Кхиет вышел из аудитории с тяжелой головой. Ему не хотелось возвращаться в свою комнатушку, и он решил пройтись вдоль Ароматной реки. На воде еще играли отсветы уходящего дня. С момента прихода к власти Нго Динь Ню, когда антиправительственные выступления уже вылились в мощное движение, охватившее все слои населения, возникло много проблем.

Все началось в день буддийского праздника восьмого мая шестьдесят третьего года, когда безоружные люди вышли на улицу, чтобы открыто заявить о том, что они не позволят попирать свободу мысли – священное и неотъемлемое право каждого человека. Фашиствующая военщина явно вела наступление на свободу вероисповедания, настало время задать вопрос, кто отдал приказ, запрещающий вывешивать буддийские флаги в городах и деревнях, кто приказал убрать трибуну и громкоговоритель в пагоде Ты Дам, лишив буддистов возможности слушать в день буддийского праздника своих проповедников. На головы вице-губернатора и майора службы госбезопасности Данг Ши, прибывшего в Хюэ для подавления демонстрации, обрушился град камней. В тот день на улицах Хюэ пролилась кровь мирных жителей – совсем юных школьников и буддийских монахов. Эта расправа положила начало новым выступлениям. Участники демонстрации протеста как бы преподали остальным урок открытой схватки с врагом, их выступление вошло в историю.

Теперь, после всех этих событий, ни один диктатор, ни один изменник родины не мог быть достаточно уверен в том, что он крепко удержится на своем троне. И чем сильнее был ужас, охватывавший предателей, тем больше усиливались репрессии. После выступлений студентов города Хюэ невозможно было предугадать, каков будет размах движения.

Раньше Кхиет нечасто задумывался над этим. Раньше все его стремления сводились к тому, чтобы лучше учиться, добиться расположения друзей и наставников, порадовать материнское сердце. Звуки выстрелов, раздававшиеся на родной земле, не проникали сквозь плотно закрытые двери классов, и траур в чьей-то семье не омрачал его радужных надежд. Он считал непреходящими и вечными ценностями лишь науку и добрые человеческие чувства – ведь согласно конфуцианской морали, добродетельного мужа не должна касаться мирская суета.

В пятьдесят третьем году Кхиет закончил пятый класс школы Нгуен Ти Зьеу в Фоунгтионге. Одиннадцатилетний мальчик прилежно учился, был воспитан в духе преданности друзьям, почитания учителей и родителей, и когда пришло время расставаться со школой, он горько заплакал – в его детской душе образовалась пустота. Но через год в помещении общинной постройки на хуторе Ба открылась другая школа, в которой был и шестой и седьмой классы. И Кхиет вновь принялся за учебу. Вскоре потребовалось расширить школу, и в бывшем уездном центре Фаунгдьене на средства монахинь Ордена Фусуан было выстроено новое здание. На работу в школу были приглашены новые педагоги. Эти уже были не из числа монахов.

Школа оказалась рядом с амбулаторией – их разделял лишь забор. Вначале амбулаторией заведовал пожилой мужчина, северянин, имя которого Кхиет не успел запомнить, потому что вскоре его сменил другой заведующий, житель Хюэ, тучный и грузный мужчина. Обычно он с утра запирал дверь амбулатории и отправлялся по деревням и хуторам разыскивать торговок всякой снедью – он торопился скупить у них товар раньше других. Дверь амбулатории открывалась только тогда, когда хозяин зажигал спиртовые лампы, освещавшие изобилие яств, расставленных на столе, – здесь было все что угодно. Свинина, куры, голуби, утки, рыба, клейкий рис, бобы и прочие деликатесы. И начиналось шумное застолье. Заведующий амбулаторией приглашал полицаев из близлежащих провинций и прочее отребье. Пьяная компания не скупилась на непристойности, которые сопровождались взрывами циничного хохота.

Никто не знал, куда исчезали лекарства из амбулатории. Если кто-нибудь приходил к заведующему со своими недугами, он в лучшем случае получал немного марганцовки, клок ваты или кусок бинта, и его тут же выпроваживали. Заведующий отмахивался от больных, как торговка фруктами, что сидела напротив амбулатории, отмахивалась от назойливых мух. Если кто-нибудь серьезно заболевал и умолял о помощи, заведующий бросал безразличным тоном:

– Поезжайте в Хюэ на такси и обратитесь к частному врачу!

Ребятишки придумали забавную сценку и часто разыгрывали ее – непонятно, кто их подбил на это. Несколько мальчишек, делая вид, что с трудом волокут вконец обессилевшего парнишку, вопили: «У него холера, нужна срочная помощь!» Другой парнишка, изображавший заведующего амбулаторией, красными чернилами мазал голый пуп «больного» и громко кричал: «Все в порядке, сходу поправился! А если кто боится умереть, пусть раскошеливается, возьмет такси и обратится в Хюэ к частному врачу!»

Только в очень редких случаях заведующий оказывал помощь больным. Это случалось лишь тогда, когда к нему обращались девицы, за которыми он волочился и благосклонностью которых пользовался, или смазливые, но чересчур простодушные деревенские девчонки, к которым давно присматривался либо сам заведующий, либо его дружки. Они попадались на крючок, надеясь, что им не придется тратиться на лечение.

Наблюдая все это изо дня в день, слыша сетования односельчан, Кхиет не раз ловил себя на мысли, что хорошо бы раскроить башку этому мерзкому типу, затесавшемуся в фельдшерское сословие.

Вот тогда-то у Кхиета и появилась мечта стать врачом.

Когда в Хюэ открылся медицинский институт, Кхиет поступил в него; он хотел изучать медицину, чтобы потом врачевать раны и недуги, облегчать страдания людей, лечить своих односельчан.

Засунув руки в карманы, Кхиет свернул на тропинку, которая вывела его к шоссе. Он подумал, что можно облегчать физические страдания, можно врачевать телесные раны, но кто сумеет облегчить душевные страдания? Что нужно сделать, чтобы затянулась рана в его сердце? Рана, которая открылась сегодня… Он в задумчивости шагал по улице Ле Тхань Тона, вслушиваясь в звук собственных шагов, сопровождаемый длинной тенью, которая падала на дорогу, освещенную слабыми лучами заходящего солнца. Кто избавит его от этой боли? Он вспомнил раскрытую страничку дневника, вспомнил слова: «Забастовка учащихся», «Забастовка на рынке», наспех написанные на стенах аудитории, на новых кирпичных воротах, на полосах материи… Это дело рук его друзей, которых арестовали во время недавних выступлений, когда американские экспедиционные войска бесцеремонно высадились в Дананге, оккупировали Фубай и другие районы. Американцы вели себя так же нагло, как в свое время вели себя французские легионеры, которых Кхиет люто ненавидел.

Деревья по обеим сторонам улицы тянулись к Кхиету своими ветвями. Снова вспомнилась ему Тхюи, девушка, которая так неожиданно вторглась в его жизнь и перевернула все его прежние представления, все его чувства. Почему в этом городе, на этой улице поставлены заграждения из колючей проволоки? Откуда взялись эти запретные зоны? Почему он, Кхиет, лишен права свободно гулять там, где ему хочется? Кто позволил прохаживаться по мосту Чыонгтьен, его любимому мосту, этим солдафонам в вечно расстегнутых рубашках, не сходившихся на волосатой груди? Ведь это его река, его родина. По утрам с реки тянуло болотной сыростью и холодом, от которого по телу пробегал озноб. А вечером легкая рябь покрывала поверхность реки, и от этого она казалась неприветливой, словно сердито хмурилась, недовольная тем, что ее покой нарушили чужеземцы, а он, Кхиет, остается безучастным.

– Нет, вовсе нет, – пробормотал Кхиет, как бы отвечая самому себе.

Вернувшись домой, он уселся за стол, но еда показалась ему невкусной. Хозяйка приветливо спросила:

– Сегодня у тебя опять был семинар?

– Да, – ответил Кхиет, накладывая рис в пиалы.

Внук хозяйки, весело блестя глазами, объявил:

– Завтра наша школа отправится на митинг перед университетом. А потом мы пойдем на демонстрацию протеста против воинской повинности, чтобы наших отцов не брали в армию.

– Я тоже пойду, – подхватила сестренка. – А дядя Кхиет там будет?

– Конечно, – сказал парнишка, ставя пиалу на cтол, – разве когда-нибудь бывало, чтобы дядя Кхиет не приходил?

Взглянув на поднос с едой, Кхиет подумал: как это хозяйка при такой дороговизне ухитряется кормить всех более или менее сносно? Ведь если раньше центнер риса стоил четыреста пятьдесят пиастров, то теперь он стоит семьсот, цена килограмма мяса подскочила от тридцати пяти пиастров до шестидесяти. А цены на товары, оказавшиеся в сфере долларового обращения, подскочили еще выше – ведь сто десять пиастров приравняли лишь к одному доллару! Воровство, взятки и казнокрадство стали обычным явлением.

– Ешь, сынок, – сказала хозяйка, подкладывая Кхиету вареного водяного вьюнка, – выучишься, будешь помогать людям… До чего же времена нынче неспокойные! – добавила она, шамкая беззубым ртом. – Уж и не знаю, доживем ли мы до лучших времен, я-то, конечно, стара, не доживу…

Семья у хозяйки была небольшая, и она относилась к Кхиету как к сыну. С нею жили два ее внука – дети ее сына, учителя, убитого в шестьдесят втором году за участие в «антиправительственных выступлениях», хотя он был всего лишь участником движения за мирное объединение страны. После его смерти в доме осталась только вдова с двумя детьми да престарелая мать учителя. Жена учителя была старше мужа, очень его любила. Она много внимания уделяла детям, работала не покладая рук и терпеливо сносила все лишения. Каждый день вдова с тяжелой ношей отправлялась на рынок Донгба, где продавала сладости.

Обед подходил к концу. Тяжелое чувство не покидало Кхиета.

– А ну, пострелята, бегите погуляйте, через двадцать минут приходите, будем заниматься, – сказал он ребятишкам.

Брат и сестра выбежали на улицу.

Кхиет пошел к себе. На столе он увидел конверт со штампом данангского почтового отделения. Наконец-то! Письмо от Винь Ко! Кхиет обрадовался. Вот уже два месяца он не получал от друга ни строчки. Кхиет сел за стол, вскрыл конверт.

Когда они еще учились вместе, Винь Ко часто цитировал изречение какого-то мыслителя о том, что искусство жить сводится к знанию приемов борьбы, нужно только твердо стоять на ногах и не упустить момент, когда понадобится прибегнуть к определенному приему. Сам Винь Ко именно так и жил, он словно ждал какого-то момента, и вот он и в самом деле наступил.

Это случилось в год окончания института. Винь Ко учился на два курса выше Кхиета и был старше его на три года. Приказ о мобилизации застал Винь Ко как раз перед самым получением диплома. Едва он получил диплом, как его тут же взяли в армию. Несостоявшийся преподаватель, которому так и не довелось встретиться с аудиторией, получил погоны старшины и был отправлен на место военных действий.

В письме Винь Ко сообщал, что ранен и сейчас находится в госпитале Зуй Тан. Пусть Кхиет извинит его за корявый почерк – он вынужден писать левой рукой. Винь Ко просил друга постараться выкроить время и навестить его – есть о чем поговорить. Кхиет задумался. Удастся ли ему вырваться? О том, чтобы поехать немедленно, не может быть и речи, во всяком случае, в ближайшие дни он определенно не сумеет выбраться. Если и удастся съездить, то лишь на будущей неделе. Он приложит к этому все усилия…

Кхиет вложил письмо в конверт. «Какое счастье, что Винь Ко остался жив!» – подумал он. Кхиет почувствовал тупую боль в сердце, все тело точно налилось свинцом.

Когда Винь Ко попал в военное училище, не только он сам, но и Кхиет воспринял это как несчастье. Грубая сила, чужая воля вторглись в их жизнь, посягнули на их дружбу, их привязанность друг к другу. Когда кто-то распоряжается судьбой твоих друзей или даже просто принадлежащими тебе вещами, ты испытываешь такое чувство, словно этот кто-то распоряжается тобой самим. Ведь Винь Ко как бы несет в себе частицу Кхиета, потому-то Кхиет и воспринял все случившееся с Винь Ко так, будто это случилось с ним самим. Кхиет отшвырнул ручку, резко поднялся и зашагал по комнате, нервно кусая губы.

– И ведь никуда не денешься! – сказал он вслух. – Никуда! Смириться с такой жизнью?

Из соседнего дома доносились звуки радио. Кхиет разобрал слова песни: «Кто идет в армию, тот любит отечество». Кхиет продолжал шагать из угла в угол, тяжело ступая по полу. Подойдя к столу, он собрал клочки бумаги, смял, бросил их в мусорную корзину. Идти в армию – значит любить отечество… Так почему же все эти сынки богатеев не спешат в армию? Любить отечество… Почему же влиятельные да высокопоставленные особы только и заботятся о том, чтобы избавить своих детей от службы в армии и суют за это взятки? Гнусная публика! Подлый, мерзкий сброд, мошенники и лгуны! Все на один лад, одна шайка-лейка, один другого омерзительнее. Однажды Винь Ко, возмущенный до глубины души, выразился предельно ясно: «Они морочат нам голову разглагольствованиями о свободе, чтобы запихнуть в эту мерзкую мясорубку». Дорогой Винь Ко, ты прав… Кхиет в отчаянии опустился на стул. Он снова вспомнил Тхюи. И в этой девушке тоже есть его частица – ведь они дети одного народа. Он вдруг подумал, что все люди делятся на два лагеря: преступников и обвинителей, они не могут стоять по одну сторону фронта, не могут жить в согласии, кто-то должен сойти со сцены, кто-то – остаться. Тхюи оказалась жертвой преступника Хюйена, а Винь Ко, Кхиет и все их соотечественники оказались жертвами иноземных господ и шайки их подлых, трусливых лакеев, которые предают поруганию родную землю, чинят произвол и губят людей. Как с этим смириться? А может, ему просто не повезло, может, он просто родился не в том веке, не в том обществе?

Кхиет задавал себе бесчисленное множество вопросов и не находил ответа. Схватив шариковую ручку, он машинально рисовал на листке беспорядочные круги, множество кругов – вихрь на бумаге, вихрь в его душе.

– Тхюи! – тихо позвал Кхиет и написал имя девушки на листке.

Шумный Хюэ. Остроконечные шляпы со стихами на внутренней стороне, белые платья, длинные девичьи волосы, мост Чыонгтьен – целых двенадцать пролетов, – холм Нгы на берегу реки Ароматной, башня Тхиенму, дворец с его пурпурно-золотым великолепием, мавзолей императоров, снопы солнечного света в роще арековых пальм у селения Виза, оживленные и поэтичные улички Намзяо…

Теперь все это – символы прошлого, старина, уходящая в глубь веков, но это и есть богатство и достояние Хюэ, переходившее от поколения к поколению. За эти священные реликвии проливали свою кровь далекие предки, и поэтому сегодня город заботится о том, чтобы сохранить все это в неприкосновенности.

Сегодня Хюэ проснулся раньше обычного. Едва лишь поднялся туман над рекой, едва рассеялась мутная пелена, открыв хрустальное, прозрачное небо и нефритовые облака, озаренные солнечными лучами, как перед входом в здание филологического факультета пединститута собралась толпа шумных, задорных студентов.

Актовый зал, набитый до отказа, замер в ожидании. Губернатор провинции, он же мэр города Хюэ, явился в точно назначенное время – он прибыл сюда по приглашению объединенного студенческого совета. Вот один из студентов подошел к микрофону и обратился к губернатору от имени всех собравшихся:

– Уважаемый господин губернатор! Уважаемые…

В зале зашумели.

– Разрешите вам представить…

Сначала глаза всех собравшихся были устремлены на парня у микрофона, потом все разом повернулись к губернатору провинции, следя за тем, как меняется выражение его лица. Однако Хыу – так звали губернатора – сидел, застыв, как изваяние. Он ощущал на себе пристальные взгляды сотен глаз, эти взгляды сверлили, буравили его, губернатору было явно не по себе и лишь усилием воли он сохранял спокойствие.

– …Мы требуем прекратить преследование студентов и учащихся и освободить из-под стражи представителей студенческих организаций, – говорил оратор. – В высших учебных заведениях необходимо ввести обучение на вьетнамском языке, надо снизить плату за обучение, отменить воинскую повинность для студентов…

Хыу понимал, в какой сложной ситуации он оказался. И ведь предвидел все заранее, понял все еще тогда, когда был у себя, когда еще не видел ни этого зала, ни этих устремленных на него глаз… Он понял все уже тогда, когда получил приглашение и решил ехать. Ему уже давным-давно известны все эти требования студентов, они ему оскомину набили. Хыу слышал все это уже во время недавней демонстрации студентов – он помнит, как они шли рядами по десять человек: голова колонны в Анкыу, а хвост еще у рынка Донгба. Мелкие торговцы закрыли свои лавчонки и присоединились к колонне, потом к ним примкнули лоточники, со всех сторон стали стекаться велорикши, рабочие, служащие, буддисты… Колонна росла… Демонстранты несли гроб с мальчиком по имени Зыонг Мо и множество плакатов, они требовали наказать убийц мальчика, требовали свободы, демократии, требовали замены военной администрации выборной гражданской, прекращения репрессий и отмены конституции марионеточного правительства и еще многого другого. Их требования Хыу знал наперечет, мог повторить слово в слово, он помнил все, что было написано на плакатах, и, собираясь прийти сюда, в этот зал, он мысленно представил себе, что его ждет, и заранее тщательно взвесил все возможности. Он разработал план действий, который назвал «Десять минут усмирения». Он не раз выкручивался – выкрутится и на этот раз, но он никак не ожидал, что обстановка окажется столь напряженной, слишком напряженной! Хыу ощутил свинцовую тяжесть во всем теле и с ужасом осознал, что не может собраться с силами и задыхается от жары…

– Мы требуем, чтобы правительство немедленно отменило закон Вунгтау[5]5
  Закон Вунгтау (или хартия Вунгтау) – документ, принятый в портовом городе Вунгтау (недалеко от Сайгона) в 1964 году, т. е. в период правления в Южном Вьетнаме генерала Нгуен Кханя. Особое возмущение и широкое движение протеста вызвали статьи этого закона, согласно которым марионеточный правитель соглашался сдать в аренду США сроком на 100 лет ряд военных и военно-морских баз на территории Южного Вьетнама – тем самым предпринималась попытка увековечить американское присутствие в Южном Вьетнаме. Вскоре после очередного военного переворота, в результате которого Нгуен Кхань был отстранен от власти, эти статьи хартии Вунгтау были аннулированы.


[Закрыть], это справедливое требование всех вьетнамских граждан, которые выступают за национальное самоопределение, против засилья иноземцев, предателей родины и диктаторов. Это по их вине часть нашей родной земли оказалась в лапах иностранцев, это они пригрели змею на груди, пустив врагов на родную землю.

Представитель студентов продолжал свою речь, но Хыу уже ничего не хотел слышать, ему казалось, что у него в голове гудит пчелиный рой. Проклятье! Никогда еще ему не приходилось попадать в такое положение.

Представитель студентов закончил свое выступление. Хыу поднялся, точно подброшенный пружиной.

– Я пришел сюда, чтобы встретиться с вами, чтобы выслушать ваши требования. Вопрос об освобождении временно арестованных студентов будет рассмотрен на уровне администрации провинции… разумеется, на основании доклада управления госбезопасности и при условии, что эти студенты осознали, что их действия по подрыву безопасности и порядка в городе принесли плачевные результаты. Посудите сами: бросили учебу, отказались сдавать экзамены, доставили огорчения родителям, вынудив их жаловаться, – нам пришлось скрепя сердце пойти на такую меру, как временный арест…

В зале поднялся шум. Напряжение достигло предела… Вздувшиеся вены, капельки пота на смуглых лбах, в широко открытых глазах застыл гнев…

– Что касается второго вопроса – а именно отмены закона Вунгтау, – в голосе Хыу зазвучали доверительные нотки, – мы доложим наши соображения главе государства, генералу…

Его прервал громкий голос из зала:

– Возмутительно! Все те же приемы! Послушать его – так все просто, сплошные светлые перспективы… Все поставлено с ног на голову, знаем мы эти хамелеонские штучки… Ишь, как рассыпается: «Позвольте обратиться», «Нам пришлось скрепя сердце»… Пустые обещания! Довольно болтовни! Плетет тут всякую околесицу! А у самого припасены гранаты со слезоточивым газом да полицейские дубинки…

И тут действительно раздались полицейские свистки, топот ног у всех дверей, послышался стук кованых ботинок по кафельному полу, шуршание жесткой ткани униформы. Мгновенно были перекрыты все входы и выходы. Все, кто был в зале, разом вскочили со своих мест. Хыу бросил микрофон, махнул рукой, подавая кому-то знак. Началась схватка. Губернатор исчез.

Люди в масках, вооруженные до зубов, набросились на вопящих, отчаянно сопротивляющихся, совершенно безоружных студентов.

Проклятья, угрозы, истошные крики, пинки, брань, лязганье металла – все слилось в сплошной хаос. Злоба и ненависть…

Через несколько минут чудища в масках выволокли из помещения нескольких студентов с закрученными назад руками. Лица у арестованных были покрыты синяками и ссадинами.

Арестованных втолкнули в стоявшую наготове машину, и она тут же умчалась.

Уже через сорок пять минут по всему студенческому городку были развешаны плакаты, на которых еще не просохла краска: «Объявляем бойкот экзаменационной сессии 1964 года!» На кирпичных воротах, на стенах одна за другой появлялись надписи: «Забастовка учащихся», «Забастовка на рынках». Транспаранты перегородили проспекты. Ненависть переполняла сердца, она достигла невиданного накала.

В Хюэ прибыл Нгуен Кхань[6]6
  30 января 1964 года генерал Нгуен Кхань сверг группировку генерала Зыонг Ван Миня и, возглавив военную хунту, занял посты председателя так называемого военно-революционного совета, премьер-министра и главнокомандующего. Первый раз Нгуен Кхань прибыл в Хюэ 5 апреля 1964 года, второй раз – 15 апреля того же года, когда в городе происходили крупнейшие антиправительственные выступления студентов.


[Закрыть].

– Кхиет, садись-ка ко мне!

Кхиет не заставил себя ждать, вскочил на мопед, который понесся на предельной скорости.

По проспекту Ле Лоя по направлению к Государственному университету мчались машины всех видов и марок. Вон ребята с педагогического факультета, а вон с филологического, с юридического… И еще множество ребят из средних школ, знакомых и незнакомых…

– Если уж Нгуен Кхань притащился в наш город, надо устроить ему подобающий прием!

– Эх, надо бы его захватить, а не удастся, так прекратим занятия, сорвем сессию!

Мимо Кхиета на японском мопеде промчались знакомые ребята из школы имени Нгуен Зу. На тротуарах было полно народу: к университету шли грузчики, мелкие торговцы, лоточники.

Над просторным двором Государственного университета повис в воздухе вертолет, а толпа уже заполонила двор.

– Гляди-ка, Кхиет, – друг толкнул Кхиета локтем, – сколько народу нас опередило.

Кхиет не ответил, а лишь крепче ухватился за пояс сидящего впереди него товарища и ткнул его в бок, как бы говоря: «Жми на все педали!»

– Он поехал на машине в сторону палаты депутатов!

– Он только что проехал! – громко крикнул какой-то мальчонка, протискиваясь сквозь толпу.

У здания палаты депутатов собралось множество велосипедов, мопедов, мотоциклов, автомобилей. Кокосовые пальмы задумчиво покачивались над многоцветной и многоликой толпой…

Кхиет вместе с другом начал протискиваться сквозь толпу к тому месту, где окруженные жандармами и полицейскими стояли недавно арестованные студенты. Кхиет с удивлением обнаружил, что в толпе мелькают знакомые лица: продавщицы прохладительных напитков, торговки фруктами, которых он видел почти ежедневно, но не знал по имени.

– Эй, Кхиет!

Кхиет обернулся: это его окликнула тетушка Тхуаи, которая была в своем обычном темно-сером платье. Она стояла в окружении других женщин и у всех были при себе нейлоновые мешочки – для защиты от слезоточивого газа.

– Как вы попали сюда раньше нас? – удивленно воскликнул Кхиет. Он был в замешательстве и смущении от того, что женщины оказались куда предусмотрительнее, чем он: несмотря на спешку, они прихватили с собой нейлоновые мешки для защиты от ядовитых веществ. И как только им удалось добраться сюда так быстро? И тут же он получил ответ на свой вопрос:

– А нас подвезли рикши! Они решили тоже быть здесь, заодно и нас сюда доставили, – ответила женщина, стоявшая рядом с тетушкой Тхуан, – спасибо им!

– Не стоит благодарности! Мы все равно направлялись сюда, хотели устроить веселенькую встречу главе государства, генералу Нгуен Кханю! – ответил стоявший рядом пожилой рикша, довольно потирая руки. Он достал зажигалку, закурил сигарету и, широко улыбнувшись, обнажил крашеные зубы[7]7
  Во Вьетнаме издавна существовал обычай покрывать шеллаком зубы, чтобы предохранить их от разрушения.


[Закрыть].

Кхиет попрощался с женщинами и стал энергично пробираться сквозь толпу к своим друзьям, которые расположились поблизости от ворот Национального собрания. Солнце было в зените и немилосердно палило. Массивные ворота охраняли жандармы и полицейские с обветренными лицами. Они стояли плотными рядами, и эта темная масса напоминала вязкую болотную грязь, которая вот-вот хлынет через дамбу – толпу и преградит путь многоцветному потоку, готовому выйти из берегов и выплеснуться на запретную территорию.

– Пусть глава государства выйдет к нам и выслушает требования студентов и учащихся!

– Пусть глава государства выслушает трудовых людей!

– Мы требуем, чтобы глава государства вышел к нам!

Тысячи рук, сжатых в кулак, взметнулись вверх. Откуда-то появились рупоры, требования собравшихся повторялись еще и еще раз.

Вышколенные охранники сохраняли невозмутимый вид – словно у них заложило уши.

Пожилой полицейский подошел к Кхиету и его друзьям и доверительно сказал:

– Граждане, прошу соблюдать порядок и немного подождать. Как раз сейчас главе государства докладывают о ваших пожеланиях.

Полицейский щелкнул каблуками и принял еще более озабоченный вид.

– Глава государства только что прибыл и даже не успел отдохнуть с дороги.

И тут же в воротах появился офицер военно-воздушных сил. Он обратился к собравшимся:

– Глава государства не совсем здоров и очень занят, поэтому не может выйти.

– Этот номер не пройдет! Мы не согласны!

Людское море забурлило, зашумело.

– Мы требуем, чтобы глава государства выслушал жителей Хюэ!

– Пусть глава государства выслушает требования студентов и учащихся!

– Глава государства не может не считаться с требованиями жителей Хюэ и молодежи! Пусть найдет время выслушать нас!

Рупор переходил из рук в руки, люди явно не собирались расходиться.

В это время раздался чей-то твердый и решительный голос:

– Мы настоятельно требуем, чтобы глава государства выслушал нас, а если он откажется, мы будем вынуждены блокировать здание палаты депутатов и не дадим ему вылететь в Сайгон до тех пор, пока он не выполнит наших условий!..

– Правильно! Верно!