Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Вы хотите напомнить мне о прекрасной миссии педагога? Но если в наш век руководствоваться соображениями гуманности и долга, то немедленно вылетишь в трубу и умрешь голодной смертью. Поэтому у нас установлено твердое правило: в каком бы классе ученик ни занимался – пусть даже в выпускном, в числе тех, кто должен получить звание бакалавра, – если до двадцать третьего, в крайнем случае до двадцать четвертого числа не внесены деньги за учебу, из канцелярии приходит бумага о немедленном отчислении ученика из школы. Бывали случаи, когда мы удаляли ученика даже с экзамена. Я подчеркиваю, что исключений не делается даже для учеников старших классов, а для таких, как ваш брат, – и подавно.

Тхюи мало что уяснила из объяснений директора, хотя и сосредоточенно слушала его монолог. Она не совсем поняла, что такое «прекрасная миссия педагога», но смутно догадывалась, что речь идет о душевном благородстве тех, кто учит детей. Тхюи рассуждала по-своему, наивно полагая, что школы – будь то частные или государственные – существуют прежде всего для того, чтобы сделать людей грамотными, чтобы давать знания. И этим большим, благородным делом – организацией обучения – должны заниматься благородные люди. Такие слова, как «школа», «учиться грамоте», «учитель», были наполнены, по представлению Тхюи, каким-то особым содержанием… Так думала Тхюи. Но у нее не хватало слов, чтобы достаточно четко выразить свою мысль.

– Господин директор, – сказала Тхюи, взвешивая каждое слово, – если ученик посещает частную школу, он, конечно, должен платить за обучение. Но… может быть, детям из бедных семей можно оказывать какое-то снисхождение… Я так мечтала, – Тхюи посмотрела на директора умоляющими глазами, – я так мечтала, чтобы мой брат получил хотя бы начальное образование, я так тревожусь за его будущее… Я выбиваюсь из сил, но не всегда успеваю вовремя собрать нужную сумму…

Директор школы положил руку на спинку стула, нахмурился, рассеянно теребя край сукна, которым был застелен стол, казалось, он совсем забыл о сигарете, дымившейся в пепельнице.

– Наверняка сегодня утром в Дананге, – сказала Тхюи с горечью в голосе, – не один мой брат не был допущен к занятиям из-за того, что не внесена вовремя плата за учебу. Я думаю, таких мальчишек немало… Но в чем их вина? Только в том, что они бедны… Хоть мой брат и не переросток, вряд ли его возьмут в государственную школу, – Тхюи с трудом сдерживала слезы, потому что там все места заняты детьми из обеспеченных семей…

Директор затушил сигарету в пепельнице и мягко сказал:

– Хорошо, пусть завтра ученик Нгуен Кхоа Ты приходит в школу. Но вы все-таки поскорее постарайтесь раздобыть денег, не доставляйте нам лишних хлопот.

Тхюи просияла. На сердце у нее стало легко и радостно – и не только потому, что брату разрешили ходить в школу, но и потому, что она наконец высказала все, что накопилось у нее на душе, и ее терпеливо выслушали. Она и сама не подозревала, что способна на такие речи.

Она вежливо попрощалась с директором школы, пообещав на следующей неделе обязательно уплатить деньги.

Тхюи удалось внести нужную сумму. Дождь больше не лил – небо смилостивилось над ней, и у нее снова появилась работа – она носила воду.

Ей удалось заработать деньги на учение брата, и притом они не сидели на голодном пайке и никому не задолжали.

Поиграв чуть-чуть со своим приятелем Канем, Ты, зажав книжки под мышкой, торопился к сестре. Последние дни Тхюи сразу же после завтрака брала коромысла и шла разносить воду. Вечером она лежала, глядя в темнеющее небо, – гадала, какая завтра будет погода. Если будет такая же жаркая и сухая, как в эти дни, надо с самого раннего утра спешить к общественной колонке. Ты понимал, что сестра работает так много ради того, чтобы он мог учиться. Ведь каждый месяц надо было не только платить за ученье, но и покупать тетрадки, тратиться на одежду. Ты вовсе не интересовался тем, как он одет, но Тхюи заставляла его следить за своим внешним видом. Обычно детей кто-то провожал в школу и встречал после занятий – либо отец, либо мать. Тхюи не могла ни проводить, ни встретить брата, потому что ей надо было работать. Но она следила за тем, чтобы брат был одет не хуже, чем другие ученики, и приучала брата к аккуратности. «К чему мне эта красивая одежда?» – думал Ты, но, жалея сестру, беспрекословно ее слушался. Сама же Тхюи совершенно обносилась, обе ее кофточки были заштопаны и залатаны, и, конечно, больше всего заплат было на плечах – но она не тужила по этому поводу. Она старалась получше кормить брата, заставляла его есть как следует, хотя сама редко ела досыта.

Ты думал: что было бы с ним, если бы у него не было такой сестры!

Но почему у него сегодня так болит голова? На уроке учительница потрогала лоб Ты – он был горячий – и велела Каню проводить мальчика домой. Ты сказал, что доберется один, и только тут заметил, что сегодня у учительницы необычно серьезное, озабоченное лицо. Никогда еще она не говорила с ним так строго! Учительница велела Каню проводить Ты домой и тут же вернуться в школу. Когда они подошли к рынку Кон, Ты показал приятелю на группу девушек, которые болтали неподалеку, и сказал, что среди них его сестра, – он солгал, чтобы поскорее избавиться от Каня. Кань помчался назад, в школу. Никогда раньше Ты не лгал своим друзьям, а сейчас солгал, так как не хотел, чтобы приятель пропускал из-за него уроки. Достаточно того, что его отпустили с занятий, зачем еще страдать и другому… Но почему так болит голова? Прямо разламывается на части! Поскорее бы найти сестричку Тхюи! На улице стояла жара, но Ты чувствовал, что его трясет от озноба. Очевидно, он заболел, серьезно заболел. Голова была тяжелая, как чурка, которая долго мокла в воде, боль сдавила виски… Словно кто-то грубо стиснул ему голову… Ой, где же сестричка Тхюи? Может быть, она где-нибудь неподалеку, разносит воду? Ты едва держался на ногах, высматривая, не появится ли из-за угла Тхюи. А может быть, она сейчас совсем на другой улице? Что-то сегодня очень много народу в городе! Почему так шумно? Отчего на улице такой грохот? Ребятишки примерно одного с ним возраста гонялись за красивым мячиком, Ты равнодушно посмотрел на них… Он с трудом передвигал ноги, несколько раз хотел было даже присесть на тротуаре, но превозмог это искушение. Он сделал еще несколько шагов. Теперь ему уже хотелось не сесть, а лечь… немедленно лечь. Но Ты знал, что если он сделает это, то уже не сможет подняться. Нет, надо заставить себя идти. Еще шаг, еще два шага… Ты бессознательно считал шаги… Надо пройти еще немного, до перекрестка… И тут глаза Ты загорелись радостью: далеко впереди он увидел Тхюи. Поставив ведра с водой возле какой-то лавчонки, Тхюи стояла, обмахиваясь шляпой… Ты постарался прибавить ходу, потому что Тхюи его не видела. Скорее, скорее…

– Тхюи, сестричка! – закричал Ты.

И тут же почувствовал, как к горлу подступила тошнота. Но Тхюи уже увидела брата и, отдав коромысла знакомой женщине, бросилась к нему. Взяв его под руки, она поспешила отвести его подальше, за угол дома, и там села, положив голову мальчика к себе на колени. Хорошо еще, что его вырвало не посреди улицы, а то им бы попало за то, что напачкали… Голова у Ты горела… Что же делать, куда деваться? Нельзя же уложить больного ребенка прямо на тротуаре! Если с братишкой что-нибудь случится, Тхюи тоже не будет жить… Но где же его устроить? Прохожие бросали на Тхюи и больного мальчика равнодушные взгляды. Тхюи чувствовала, что температура у Ты поднялась еще выше: было горячо от жара его тела. И тут ей пришла в голову неожиданная мысль. Она поднялась, взяла на руки мальчика и решительно зашагала в сторону рынка. Она знала, где ей помогут. Не ждать же помощи от всех этих хорошо одетых людей! Разве они способны посочувствовать ей и братишке?

Увидев Тхюи с мальчиком на руках, тетушка Нам засуетилась. Забыв вытереть руки, перепачканные сажей и жиром, тетушка Нам торопливо схватила соломенный веник и смахнула пыль и золу с лавки. Когда она нагибалась, ее спина казалась еще более костлявой.

– Видишь, какая у меня теснота и бедность, – вздохнула тетушка Нам. – Не пустить тебя – тебе придется ох как тяжко, а пущу – самой надо потесниться. Ладно, устраивайся на моей лавке, а я как-нибудь перебьюсь, – бормотала тетушка Нам, словно говоря сама с собой.

Тхюи закутала брата в одеяло и посмотрела на перегородку из куска жести, отделявшую место, где стоял стол для посетителей, от закутка, служившего кухонькой. Здесь невозможно было укрыться от жарких солнечных лучей. Солнце било прямо в лицо лежавшего в забытьи мальчика. Но иного выхода нет, больше им приткнуться некуда. В кое-как сколоченной из досок кухоньке места едва хватало для одной тетушки Нам. Она хлопотала у плиты до полуночи, а когда уходил последний посетитель, тетушка Нам опрокидывала стулья на стол, придвигала его к перегородке и, вытащив свою лавку, укладывалась спать. На рассвете она убирала лавку, ставила вновь стол и стулья на прежнее место и принималась стряпать, чтобы успеть накормить ранних посетителей.

Надо же было Тхюи решиться прийти сюда! У тетушки Нам веки набрякли от усталости, но она проворно достала баночку с тигровой мазью и протянула Тхюи. Потом наклонилась над большой корзиной в углу, достала оттуда старое, латаное-перелатанное цветастое одеяло. Хотя голова Ты горела, он жаловался на озноб.

– На вот, накрой-ка его еще одним одеялом! – сказала тетушка Нам.

– Тетушка Нам, – послышалось за перегородкой, – дайте-ка еще порцию! Да не жалейте зелени, особенно мяты. И хорошо бы к жареной рыбке еще острой приправы!

– Сейчас подам!

Тетушка Нам, подобрав полу длинного платья[20]20
  Вьетнамское национальное платье имеет длинные разрезы по бокам, которые доходят почти до талии.


[Закрыть], устремилась к плите.

– Ты побудь тут, я управлюсь сама, – пробормотала тетушка Нам, беря из рук Тхюи щепотку мелко нарезанной зелени, при этом пола ее платья опустилась, и тетушка Нам снова ее подхватила. Улучив минутку, она достала из кошелька двадцать пиастров и сунула их в руку Тхюи.

– Беги-ка скорее в лавку, где продают всякие мази, пилюли и порошки. – Тхюи поняла, что тетушка имеет в виду аптеку. – Купи две пачки порошков от лихорадки, дадим их твоему братишке – живо поправится! Беги, а я за ним присмотрю! Ну чего же ты ждешь? Надо поскорее купить порошки, две пачки стоят шесть пиастров, четыре пачки – двенадцать, начнет принимать – завтра к вечеру будет на ногах!

Но Тхюи колебалась.

Тетушка Нам разжала руку Тхюи и заставила ее взять смятые деньги. Руки Тхюи дрожали, не слушались ее.

– Да бери же наконец и скорей за лекарством! – строго прикрикнула на нее тетушка Нам.

Тхюи, потрясенная, взяла деньги и нетвердой походкой вышла на улицу, позабыв от волнения сказать хотя бы несколько слов брату.

Только оказавшись на улице, Тхюи вдруг вспомнила, что у нее еще осталось десять пиастров. «Добрая тетушка Нам, у меня ведь еще есть немного денег… Да разве откажешься от помощи, предложенной от чистого сердца…»

Ты болел уже полтора месяца. Тхюи работала урывками, где и как придется, так как ей приходилось почти неотлучно быть при больном братишке, ухаживать за ним, поить, кормить, давать ему лекарство.

Ей все-таки пришлось обратиться к мадам Ванг и взять у нее под проценты деньги, но они скоро растаяли, а братишка все еще болел. Иногда ему становилось лучше, иногда лихорадка усиливалась. Лекарства подходили к концу. Ей посоветовали: если какое-нибудь лекарство помогает больше всего, значит, надо продолжать давать его больному и не тратиться на визит к врачу. Такой совет казался Тхюи разумным, но только где раздобыть денег на лекарство? Вот уже два дня, как тетушка Нам кормила их в долг, а мадам Ванг трижды присылала человека за деньгами, ведь она их дала Тхюи только на один месяц!

Несколько дней подряд Тхюи колесила по всему Данангу в поисках работы, но никто не соглашался дать ей деньги вперед. Вот и сегодня она с самого утра пустилась в путь, снова обивала пороги, но в ответ на ее просьбу люди лишь отрицательно качали головой.

Придя домой, Тхьди застала тетушку Нам расстроенной и встревоженной, как никогда. Сняв с плиты котелок с рисовой похлебкой, тетушка Нам вытерла со лба пот и сказала с озабоченным видом:

– Мой руки, поешь сама и накорми брата, я даже яичко ему приготовила. – И тетушка принялась убирать со стола грязную посуду и складывать ее в таз. Потом она повернулась к Тхюи и протянула ей перец.

– Что случилось, тетушка? Уж не приходила ли сюда мадам Ванг? Да скажите же, в чем дело! – встревоженно спросила Тхюи, перестав обмахивать брата веером.

– Нужно выплатить ей хотя бы проценты, иначе не сегодня-завтра нам придется худо, – сказала тетушка Нам сокрушенно и присела рядом с Тхюи. – Приходил человек от мадам Ванг, я сказала, что тебя нет, он обозлился, стал браниться, грозился, что сюда заявится сама мадам Ванг… Боюсь, что нам несдобровать… И что же это делается! Ведь дом у нее ломится от добра… Вот всегда так: стоит бедному человеку влезть в долг к богачу – прощай покой. День и ночь будешь думать об этом долге…

– Пить! Пи-ить! – попросил Ты.

Тетушка Нам приподняла голову мальчика, и Тхюи приготовилась поить его из ложечки, но Ты не мог глотать, и вода проливалась на подушку.

– Пить! – жалобно просил Ты.

У Тхюи на глаза навернулись слезы, она испуганно посмотрела на брата.

– Братик, это я, твоя сестричка Тхюи. Если ты любишь меня, постарайся выпить воду, сейчас я попою тебя из ложечки!

Но Ты словно ничего не слышал, он бредил и в бреду просил пить.

Тетушка Нам тяжело вздохнула, помешала рисовую похлебку и принялась за еду. Она сказала Тхюи не все, что хотела сказать. У нее самой жизнь тоже не сладкая, но она уже стара, и ей ничего не остается, как смириться, а Тхюи еще такая молоденькая, ей бы пожить в родительском доме… Так нужна ей родительская забота! Пусть бы и работать пришлось в поте лица – руки-то у нее проворные, – но хоть по крайней мере было бы, что есть, был бы свой угол. А сейчас какая у нее жизнь? То густо, то пусто, и все больше пусто… Круглая сирота, брата малого кормить надо, да еще этот долг!.. Тетушка Нам решила: если заявится сюда эта мадам Ванг, эта жирная туша, придется выплатить ей хотя бы часть процентов, не то она учинит скандал и погубит Тхюи! И сама-то она, как на беду, тоже не успевает выплатить в срок свой собственный долг, но ей все же удалось временно выкрутиться, отдав половину долга вперед, до окончания срока. Сегодня как раз наступил этот срок, но тетушка Нам надеялась получить отсрочку, ведь она столько лет держит свою харчевню на рынке Кон, вся жизнь здесь прошла, и она знает мадам Ванг с того самого дня, как она открыла свое дело – стала ссужать деньги под проценты. Она, тетушка Нам, была одной из первых клиенток мадам Ванг. Если мадам Ванг будет говорить по-хорошему, то и тетушка Нам постарается ее умаслить, но если мадам Ванг вздумает грубить и скандалить, то тетушка не останется в долгу. Что же касается Тхюи – это совсем другое дело. Она еще слишком молода и неопытна, ей ни за что не удастся уговорить ростовщицу… Правда, мадам Ванг обычно действовала постепенно: сначала присылала письменное уведомление, потом по ее поручению приходил человек, который должен был хорошенько запугать клиента, и только после этого она заявлялась лично, собственной персоной, и уж тогда должнику приходилось выплачивать все – и долг и проценты.

В харчевне появилось несколько посетителей. Они положили свои вещи на специальную скамеечку. Тетушка Нам вышла подать им еду.

И тут-то появилась сама мадам Ванг.

Тхюи кормила брата. Подняв голову, она увидела мадам Ванг сквозь щели в перегородке и изменилась в лице. А тетушка Нам, издали заметившая приближающуюся ростовщицу, быстро загасила огонь в плите и застыла в напряженном ожидании. Однако мадам Ванг не стала с ней разговаривать, с хмурым видом, отстранив тетушку Нам, она направилась прямо к перегородке, за которой притаилась Тхюи.

– Мой поклон, почтенная госпожа, – подобострастно приветствовала тетушка Нам ростовщицу, тщетно пытаясь преградить ей путь.

Но мадам Ванг, словно не замечая ее и даже не кивнув в ответ на ее приветствие, с каменным лицом прошла за перегородку и заорала:

– Эй ты, не знаешь, что ли, мои деньги всегда должны находиться в обороте, они приносят новые деньги, которые идут на расширение оборотного капитала и приобретение акций. Эти деньги достались мне не от твоих предков, так какого дьявола ты не возвращаешь их в срок?

Лицо мадам стало красным, как петушиный гребень, заплывший жиром подбородок дрожал от гнева, зрачки то расширялись, то сужались.

– Ты что, считать не умеешь? Ведь прошел уже месяц и десять дней! Вспомни-ка, ты должна мне пятнадцать процентов за ссуду, – мадам считала, загибая пальцы, – ты мне должна пятьсот семьдесят пиастров. Если завтра ты не вернешь мне долг, я выдеру твои волосы вместе с мясом и брошу их в огонь, – мадам обнажила ряд острых мелких зубов. – Я позабочусь о том, чтобы от тебя и от всей вашей породы и мокрого места не осталось, от всей вашей породы… Ссуду взять вы всегда готовы, а возвращать не торопитесь: я вам покажу!

И она накинулась на тетушку Нам:

– Ты тоже в следующем месяце заплатишь сполна и долг и проценты, а если нарушишь срок, я разнесу в щепы твою лачугу!

Потом она снова принялась бранить и оскорблять Тхюи. Она собралась уже уходить, но вдруг вернулась и опять стала топать ногами, размахивать руками, грозить и браниться…

Тхюи не оставалось ничего иного, как молча, покорно сносить оскорбления.

– Прошу вас, госпожа, не волнуйтесь, – умоляюще сказала она. – Если завтра мне удастся раздобыть такую сумму, я уплачу все сразу, если же нет – уплачу хотя бы проценты.

Мадам Ванг, пристально посмотрев на Тхюи, сказала презрительно:

– Я так и знала: опять одни обещания, пустые обещания! Ну погоди, завтра ты узнаешь, с кем имеешь дело! Я проучу тебя! Завтра же выплатишь все, и ни днем позже! И ссуду и проценты сразу, поняла?

Мадам замахнулась на Тхюи, и та, резко отпрянув назад, едва удержалась на ногах. Мадам тоже чуть было не упала. Тетушка Нам схватила ее за руку. Посетители харчевни отложили в сторону палочки для еды, наблюдая за этой сценой.

– Вас ведь никто не трогает, и вы не имеете права распускать руки, – громко крикнула тетушка Нам, продолжая держать мадам за руку. – Вам обещали уплатить завтра, значит, завтра и получите свои деньги!

– Как бы не так! – процедила мадам Ванг сквозь зубы. Она стояла, уперев руки в боки и презрительно скривив тонкие, ярко накрашенные губы. Помолчав секунду, она вдруг разразилась хохотом, от которого всем стало жутко. А потом злобно зашипела: – Эта ведьма вздумала учить меня уму-разуму! Всегда была бесстыжей старухой, да еще привела к себе такую же бесстыжую – вот до чего докатилась! Да ни к чему мне тратить время на болтовню с этим отребьем! Подожду до завтра. А завтра посмотрим, что скажут эти две стервы, одна старая, другая молодая, посмотрим, что останется от их гонора!

Мадам сплюнула и удалилась прочь. Ее тучное тело тряслось, когда она шла, – не женщина, а груда мяса.

Люди, которые с любопытством наблюдали за этой сценой, снова принялись за еду. Те же, кто хорошо знал мадам Ванг, не усмотрели в этом ничего необычного и продолжали есть как ни в чем не бывало. Один из посетителей бесцеремонным взглядом окинул Тхюи, потом перевел взгляд на собственное одеяние. Велика ли разница между ними? Чем он, рикша, мог поделиться с нею? Ох, как устали ноги! Сколько дорог он успел уже исколесить… здорово проголодался и пришел сюда поесть… А дома жена и куча ребятишек ждут не дождутся, когда он принесет дневной заработок, которого им едва хватает на пропитание.

Утерев слезы полой платья, тетушка Нам озабоченно спросила у Тхюи:

– Он так ничего и не поел?

С этими словами она открыла кошелек. Она еще до прихода мадам Ванг хотела дать Тхюи несколько десятков пиастров для уплаты процентов, чтобы избавить девушку от лишних унижений, но в присутствии мадам не решилась достать деньги. Она боялась, что мадам переключится тогда на нее: «Ага, у тебя, оказывается, для нее нашлись деньги, а для уплаты собственного долга – нет?» Тетушка Нам достала несколько ассигнаций – выручку за день, пересчитала их, аккуратно сложила и протянула Тхюи.

Растроганная добротой старой женщины, Тхюи не могла вымолвить ни слова. Она ведь знала, что каждый месяц тетушка откладывала немного денег из своего жалкого дохода, чтобы послать в деревню внукам. Детишки голодали, потому что родители не имели возможности спокойно зарабатывать на жизнь: их то вызывали в волость, то в район – на принудительные работы. У младшего вздулся живот, старший совсем отощал и хирел день ото дня… Тетушка сама рассказала Тхюи об этом. Разве могла она взять у этой женщины последние деньги?

– Я обойдусь, – мягко сказала Тхюи и положила деньги обратно в кошелек. – Я возьму эти деньги, если не найду иного выхода. Завтра все решится.

И Тхюи принялась убирать стол, так как посетители уже разошлись. На столе валялись крошки, громоздились тарелки и пиалы. Стулья стояли как попало, зацепившись друг за друга ножками. Тхюи прибиралась тихонько, стараясь не шуметь. Ей не хотелось, чтобы даже легкий шум, даже еле слышный стук палочек для еды напомнили тетушке Нам о ее присутствии – она боялась продолжения разговора, который причинял ей боль.

На краю стола, придвинутого к стене, она заметила какой-то темно-коричневый предмет. В сумерках она его не сразу разглядела. Положив на стол засаленную тряпку, Тхюи протянула руку – это был толстый кожаный кошелек.

Тхюи раскрыла кошелек и увидела разноцветные купюры: розовые, голубые, белые… Она вздрогнула, на минуту замерла и тут же закрыла кошелек. Потом тихонько окликнула тетушку Нам, не надеясь, что та ее услышит. И точно – тетушка возится у раскаленной плиты, что-то рубит. Ее рука мерно движется, проворно взмахивая острым ножом…

Тхюи смотрит на кошелек, туго набитый деньгами. Его оставил кто-то из посетителей харчевни. Деньги… Деньги, ради которых она трудится в поте лица, деньги, из-за которых она не знает покоя и вынесла столько мук. Деньги… Из-за денег ей пришлось жить в людях, из-за денег ее жизнь оказалась искалеченной. Деньги! Из-за того, что у нее нет денег, никак не поправляется братишка Ты, ей не на что его кормить, не на что купить ему лекарства. Из-за того, что у нее нет этих проклятых денег, Ты может умереть. Всю жизнь ее преследует вечное безденежье и вдруг…

Вот они деньги, которые так нужны тебе, Тхюи! Бери их, ведь они теперь ничьи.

От этой мысли у Тхюи по спине поползли мурашки, все тело словно налилось тяжестью, в ногах появилась слабость… Но вот ей показалось, будто чья-то рука легла ей на плечо, потрясла, сердито напоминая о чем-то. Нет! Она не может себе этого позволить! Ведь тогда окажется, что Ким была права, когда говорила, что из-за бедности даже самые честные люди могут потерять совесть и рассудок. Нет, она должна быть выше этой мерзости, пусть ей приходится зарабатывать деньги потом и кровью, пусть она расплачивается за все страданиями и горючими слезами – это лучше, чем пойти на подлость и оказаться недостойной своего отца, своей матери. Она вспомнила свои собственные слова: «Я привыкла терпеть лишения из-за бедности, но я не способна воровать». Нет, она не способна на такую низость.

Но… разве это можно считать воровством? Ведь кошелек утерян! Она здесь ни при чем!

Что за наваждение! Откуда эти подлые мыслишки!

И все-таки, какая же это низость? Мысли ее смешались. Ведь и раньше бывали моменты, когда ее охватывало отчаяние и ей казалось, что она способна не просто совершить кражу, она готова убить, ограбить, пойти на преступление. Сегодня, когда она бродила под палящим солнцем, в безуспешных поисках работы, проходя мимо ювелирного магазина, она машинально взглянула на витрину. Огромная витрина с подсветкой из множества крошечных электрических лампочек, где сверкали золотые украшения, ожерелья из драгоценных камней… В это время дня покупателей в магазине не было. В плетеном кресле сидела женщина, по всей вероятности владелица магазина, которая присматривала за товаром. Она запрокинула голову с модной пышной прической на спинку кресла, глаза ее сонно уставились в одну точку, под розовой блузкой угадывалось щуплое тело. Тхюи тогда пришла в голову страшная мысль: такую ничего не стоит прихлопнуть куском кирпича – ведь может кирпич свалиться откуда-нибудь, – либо створкой окна, распахнувшегося от порыва ветра, а может, для такого тщедушного существа достаточно просто крепкой затрещины, наподобие тех, которыми ее так щедро награждала жена капитана Хюйена. Эта худая, слабая на вид женщина стережет груду драгоценностей, в то время как ей, Тхюи, так нужны деньги – совсем небольшая сумма на лекарство для больного братишки, ей так нужна хоть какая-нибудь работа, чтобы выкарабкаться из бедственного положения! Но удача, видно, обходит ее стороной, и некуда ей податься. Почему бы этой богачке не поделиться с ней самой малостью? Если бы она, Тхюи, могла пробраться за эту витрину и взять хотя бы одну вещицу – ей хватило бы денег, чтобы избавиться от навалившихся на нее и ее братишку напастей. Ну почему у нее такой характер, почему она не способна на нечестные поступки, как другие! Сколько раз бродила она в поисках работы по этим фешенебельным кварталам, сколько раз проходила мимо ювелирных магазинов, и великолепие витрин вызывало у нее озлобление. Какие только мысли не приходили ей в голову, когда она плелась по раскаленным от солнца тротуарам… И почему только она не способна взять чужое? Стало быть, она должна покориться судьбе? И ей суждено лишь проходить мимо этих роскошных витрин? Или все-таки… О небо! Тхюи вскрикнула и, закрыв лицо руками, бросилась прочь от соблазна. Скорей! Надо бежать отсюда, бежать подальше, чтобы избавиться от этих подлых, недостойных мыслишек. Бежать… Больше ей ничего не остается… Тхюи мчалась по улице. Ее волосы разметались, сердце бешено колотилось, словно хотело вырваться из груди. Одежда взмокла от пота, ей было нестерпимо жарко, но она продолжала бежать, вызывая недоумение прохожих, которые бросали на нее удивленные взгляды и спешили посторониться…

Нет, нельзя допустить, чтобы обидные слова Ким оказались правдой. Нет, Тхюи, ты этого не допустишь!

– Тетушка Нам! – снова позвала Тхюи голосом, полным отчаяния. От этого голоса Ты вздрогнул, а тетушка Нам резко обернулась. Этот отчаянный крик словно разом помог ей выпутаться из сплетенной ею же самой сети недостойных мыслей. Тхюи почувствовала, как с нее сваливается страшная тяжесть. Поскорее сбросить с себя эту тяжесть, поскорее избавиться от чужого кошелька, набитого чужими деньгами. Ведь так поступил бы ее отец, так поступила бы и ее мать. С именем отца и матери для нее, Тхюи, связано все самое чистое, самое честное. Она с детства усвоила: присваивать себе чужое, не заработанное собственным трудом, мерзко, подло, это оскорбляет имя ее отца и имя матери, это все равно, что отказаться от них…

Тхюи прошла между стульев, зажав в руке кошелек, и протянула его тетушке Нам.

– Что это? – спросила тетушка.

– Кто-то оставил кошелек на столе!

Тетушка оторвалась от своего дела – она резала зеленый лук – и посмотрела на кошелек, который Тхюи держала в руке. Тетушка Нам взяла кошелек, и глаза ее потеплели, она посмотрела на Тхюи долгим ласковым взглядом. Так вот она какая, эта девчонка! Тетушка на секунду задумалась, пробормотала: «Тхюи…», словно разговаривая сама с собой. Низкий потолок – крыша из куска жести проржавела в одном углу, – вот уже месяц, как тетушка Нам собиралась ее починить – вдруг показался тетушке не таким низким, каморка вдруг словно стала светлее и просторнее. Тетушка залюбовалась длинными волосами Тхюи, струившимися по спине. Какие у нее великолепные волосы, просто загляденье… А девушка, совершенно успокоившись, вопросительно смотрела на тетушку Нам – та словно забыла, что держит в руке кошелек. Наконец тетушка утерла полой платья капли пота, выступившие на лбу и подбородке, затем долго протирала глаза. Тхюи заметила, что глаза у тетушки красные.

В это время снаружи раздался негромкий стук. Тетушка Нам и Тхюи разом обернулись. А, это вернулся один из сегодняшних посетителей харчевни, прежде он никогда у них не бывал. Тхюи ощутила какое-то странное волнение, какое-то непонятное, тревожное чувство.

Посетитель с выражением озабоченности и растерянности на лице с минуту потоптался на месте, потом решительно направился к тетушке Нам. Его рубашка на спине и плечах была мокрой от пота, верхние пуговицы были расстегнуты, вид у него был взволнованный и расстроенный.

Тхюи продолжала убирать со стола. «О мамочка, еще немного – и твоя дочь превратилась бы в дрянную тварь!»

А посетитель между тем шумно благодарил тетушку Нам, стоя в ее крохотной кухоньке… Тетушка Нам окликнула Тхюи, и та еле слышно отозвалась, продолжая убирать со стола.