Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Он поднес рюмку к губам.

– Хватит, замолчите! – вдруг взвизгнула девица. – Прямо чокнутый какой-то!

– Нет, милашка, это ты тронулась…

Бац! Американец получил оплеуху. Рюмка, скользнув по его губам, выпала из руки и покатилась по столу. Другой американец, сидевший рядом, успел подхватить ее. Он удивленно уставился на своего соседа. Вино кругами разлилось по столу, брызги попали на волосы девушки и мундир ее кавалера. Американец облизал губы и принужденно улыбнулся.

– О’кэй! О’кэй! Теперь понятно, с кем мы имеем дело – с обыкновенными проститутками, а не с приличными девушками.

Он сказал это на каком-то смешанном наречии: слово «проститутка» произнес по-немецки, и поэтому девушка не поняла его. Сложив руки на столе, она широко раскрытыми покрасневшими от слез глазами смотрела на американцев. Посетитель, сидевший рядом с ее кавалером, насмешливо спросил:

– Уж не собираешься ли ты учить уму-разуму девицу из веселого заведения?

– Нет, куда там…

Первый американец постучал по столу и сделал знак официанту, чтобы тот принес и наполнил рюмки. Он продолжал по-немецки:

– Они все прекрасно понимают и без нас. – Он застегнул ворот. – Я вот о чем думаю: когда мы унесем ноги из этой страны, чем будут жить эти вот бедолаги, – он сделал ударение на слове «бедолаги».

– Тебя и впрямь волнует судьба этих девиц из бара? Их ведь тысячи!

– Да, волнует, – американец вновь перешел на английский, – а как же иначе? Думать об этом – значит, думать о будущем Америки, – с этими словами он взял рюмку из рук официанта, поставил ее на подставку и захохотал: – Да, да! Я говорю совершенно серьезно! Представь себе: меня в равной степени беспокоят и эти гулящие девки и судьба Америки. Было бы непростительно, – он уселся поудобнее, – не думать об этом.

Девица поднялась из-за стола и, покачивая бедрами, прошествовала по залу. Американец, не обращая на нее никакого внимания, продолжал с увлечением ораторствовать. Девушке, сидевшей рядом с его собеседником, стало не по себе, она отодвинула свой бокал на середину стола и встала, но американец поспешно стал ее уговаривать:

– Куда ты, ну куда ты? Посиди со мной, моя куколка!

И, усадив девицу на место, он стал теребить бантик на ее платье.

В комнате позади кухни за маленьким столиком, на котором валялись яблоки, груши, выжатые апельсины, стояли бокалы, пустые бутылки из-под пива, флакончики с лаком для ногтей, баночки с кремом, щеточки для краски ресниц, сидела подперев рукой щеку та самая девушка, что закатила оплеуху американцу. Волосы ее рассыпались в беспорядке, она бессмысленно смотрела в одну точку. Пот выступил у нее на лбу сквозь слой пудры.

Из неисправного крана подтекала вода, наполняя большой таз, в котором лежали рюмки. Тетушка Ти, сидевшая к девушке спиной, с невозмутимым видом резала лук и огурцы. Монотонное журчание воды напомнило ей о зеленых бобах, стрелявших в крышку кастрюльки. Раскалываясь пополам, они обнажали золотистое мучнистое нутро. Мысли тетушки Ти были заняты Тхюи и ее братишкой. Сколько во Вьетнаме таких, как эта девушка? Не счесть. Сколько таких мальчишек, как ее брат, без отца, без матери, брошенных на произвол судьбы? И сколько таких девушек из бара… Из разрезанных огурцов сочился прозрачный сок. От лука слезились глаза. Вот уже год, как она работает в Дананге. Что сделано за это время? И словно на телевизионном экране, она ясно увидела свои достижения и просчеты, вспомнила мельчайшие подробности. Больше всего она верила в Банг и была спокойна за нее. Постепенно Банг обретет силу. Винь Ко тоже так считает. Банг удалось сохранить в чистоте свою душу. Теперь ей предстоит самой вести борьбу.

– Что это с тобой? – В комнату вошла крашеная блондинка. Она схватила грушу, и надкусила ее. – Ты что, заболела? – устало спросила она подругу.

– Нет, не заболела. Просто меня отшили…

– Как? В чем дело?

– Этот тип болтает об этой своей Америке и о какой-то проститутке и забыл, совсем забыл, что я сижу с ним рядом!

– А не о тебе ли шла речь?

– Да, он говорил обо мне, но разговор начал с Тхюи. Он огорчен, видите ли, что сегодня ее нет.

Крашеная блондинка пожевала грушу и выплюнула семечки прямо на стол.

– Все они одинаковы, эти американцы. Все без ума от этой Тхюи. Сидит рядом с тобой, а сам исподтишка поглядывает на нее. И хотя она вроде бы и ни при чем, – девушка вынула носовой платок и вытерла пот со лба, – но в такие минуты я готова изрубить ее на куски. Вот так же раньше мне хотелось изрубить эту Банг!

Длинноволосая закрыла лицо руками.

– Вчера, когда она напилась до чертиков, я желала ей сдохнуть, чтобы не видеть ее больше, – продолжала крашеная блондинка. – Вернулась домой и думаю: в самом деле было бы неплохо, если бы…

Тетушка Ти подошла к столу, собрала бокалы, выбросила выжатые апельсины в мусорную корзину. Потом вернулась, держа на руке влажное, покрытое пятнами полотенце.

– Что вам сегодня приготовить на ужин? – приветливо обратилась она к девушкам.

– Я бы с удовольствием съела антрекот в кисло-сладком соусе и немного рыбного супа.

– А мне все равно что есть.

Тетушка Ти повесила полотенце на гвоздь и взялась за спинку стула, на котором сидела девушка.

– Если не ошибаюсь, Зуйен, вы любите, чтобы в винегрете было побольше уксуса?

В ответ девушка улыбнулась и, довольная, кивнула головой.

– Большинство девушек в баре любят кислое, – продолжала повариха.

Услышав о кислом, длинноволосая девушка вдруг вспомнила, что вчера они с Тхюи купили лимоны, эти лимоны так и остались лежать у нее в сумочке.

– Тхюи, видите ли, тоже любит кислое, – ехидно вставила она.

Крашеную блондинку словно кто в бок толкнул – она взорвалась:

– Да чем она лучше нас? Кто она такая? Всего-то-навсего деревенская девчонка, которая явилась сюда откуда-то из провинции Тхыатхиен, сначала она и по-английски-то ни единого слова не знала, лепетала что-то по слогам, как ребенок.

Поставив корзину зеленых бобов на скамеечку, тетушка Ти села рядом с девушками. Длинноволосая принялась ей помогать – вынимать бобы из стручков, а блондинка стала подкрашивать губы.

– Ну, успокоилась? Тогда возвращайся в зал, – проговорила она. – Нечего здесь отсиживаться. Ведь не хочешь же ты, чтобы хозяйка устроила тебе взбучку или выгнала из бара?

– Взбучку! Я ей сама устрою взбучку! – Девушка оставила бобы, подняла голову и начала изливать накопившуюся обиду: – Вот ты, оказывается, какая: понукаешь меня, чтобы поскорее шла гнуть спину на хозяев! Хватит! Мало я изводила себя, чтоб они богатели. Довольно с меня этих американцев! Хочу – здесь работаю, а не захочу – пойду в другой бар…

Бросив стручки в корзину, тетушка Ти мизинцем смахнула прилипший к руке боб.

– Если уж вы не умеете постоять друг за друга, не способны посочувствовать друг другу, что тогда говорить о проклятых хозяевах! – твердо сказала она, но глаза ее лучились теплотой.

Девушки с удивлением уставились на нее. Губная помада чуть не выпала из пальцев блондинки. Впервые девушки слышали, как тетушка Ти осуждает их, но больше всего их поразили слова: «проклятые хозяева»! Блондинка положила помаду на стол. «Проклятые хозяева» – ведь это люди, которые дают им работу. Конечно, никто из девушек их не любил, и все же становилось не по себе, когда вслух произносилось такое… «Проклятые хозяева!» Впервые они услышали эти слова от женщины в простом ситцевом платье.

– Вот вы говорите, надо сочувствовать друг другу… – сказала девушка с длинными волосами, беря пучок стручков. Глаза у нее заблестели.

– Вот именно! На вашем месте я бы пожалела и Банг, и Тхюи, вместо того чтобы осуждать их…

И тут тетушка Ти заметила, что обычно холодные глаза блондинки вдруг потеплели. Девушка, задумчиво глядя куда-то вдаль, стала заплетать косу – толстую, крепкую.

– Но… эти две, они же красивее меня! – вырвалось у нее. Она и сама удивилась, как это у нее вышло. Впервые она высказала вслух мысли, которые считала мелочными, своекорыстными. А вокруг будто ничего и не изменилось, все так же светится в окне кусочек неба величиной с чайное блюдце, все так же течет в таз с рюмками вода из крана, а на столе лежит помада и тает, растекаясь красными разводами, из зала по-прежнему доносится веселая музыка, как бы приглашая ее подняться со стула, и тетушка Ти спокойно сидит, как и раньше…

– Вот мы и страдаем оттого, что не дружны. Ну, посмотрите-ка сами: разве вы не красивы? И ты, Фифи, и ты, Зуйен? Красивы, так же как Тхюи и Банг. Не обижайтесь на мои слова, девушки, – голос тетушки Ти стал тверже, – но я думаю, когда вы родились на свет, ваши родители и в мыслях не держали, что вы станете девицами из бара. Да и потом, когда вы выросли, разве сами вы хотели стать теми, кем вы стали? С вашей молодостью, красотой вы имеете право мечтать о другой, прекрасной жизни и бороться за нее.

Зуйен, крашеная блондинка, взволнованно слушала тетушку Ти, не веря ушам своим. Да, хорошо бы покончить с баром! Зуйен была единственным ребенком в семье. Ее родители – оба слепые. Да, покончить с баром было бы здорово!

– Девушки, вы знаете китайскую легенду об отважной красавице, перед которой преклонялся ее отец? – спросила тетушка Ти.

– Помню, дедушка, кажется, мне ее рассказывал, когда я была маленькая, – пробормотала Фифи, девушка с длинными волосами.

– А я не слыхала, – тихо ответила Зуйен и придвинула свой стул поближе к корзине с зелеными бобами, – расскажите, пожалуйста, тетушка Ти.

Наступило минутное молчание. Тетушка Ти напрягала память, припоминая старинную легенду. Краешек неба величиной с чайное блюдце за окном загорелся алым пламенем, потом потускнел.

– В дни давние, стародавние, во времена царствования династии Хань[21]21
  Хань – династия, правившая в Китае с 206 г. до н. э. по 220 г. н. э.


[Закрыть]… в китайских землях… – начала свою повесть тетушка Ти. Голос у тетушки Ти был такой задушевный, родной, что Зуйен сразу вспомнила, как мама ей в детстве рассказывала сказку о Там и Кам. Она смотрела на тетушку Ти широко раскрытыми глазами. Персонажи старинной легенды словно шагнули из китайских земель сюда и, как живые, предстали перед глазами… Удивительное какое-то ощущение… А Фифи вспомнила своего деда. Он рассказывал что-то похожее, когда ей было лет десять. Но только рассказывал он не так искусно, как тетушка Ти. А может, Фифи просто была тогда еще мала и не поняла всего?

Зуйен впитывала в себя каждое слово тетушки Ти, лицо которой совершенно преобразилось. А Фифи машинально продолжала перебирать стручки. Да, конечно, она слышала эту легенду от дедушки. Он рассказывал ее своим внукам: маленькому Кхиему и крошке Нян. А потом дедушка повел внучку в сад сажать деревце. Сад был окружен редким забором. «Всего-то четыре шао[22]22
  Шао – старая вьетнамская мера площади, около 33 м².


[Закрыть] земли», – сказал дедушка. Много раз он повторял, что живет благодаря саду. В саду созревали сразу и апельсины, и мандарины, и пампельмусы, воздух был напоен ароматом цветущих пампельмусов. Дедушка приколол один цветок к волосам маленькой Нян… И всякий раз, рассказывая сказку о легендарной красавице, дед говорил: «Лицо ее было белым, как цветок пампельмуса».

Круглый год Нян слушала пение птиц. В солнечные дни она выходила в сад, рвала фрукты, ловила бабочек и стрекоз. В дедушкином саду росли и манговые деревья, и мангостаны, и хлебные деревья. И вот он решил посадить еще одно дерево – фиговую пальму.

Дедушка поставил деревце в приготовленную ямку и присыпал ее землей. «Дедушка, а когда пальмочка даст плоды?» – спросила Нян. «Сейчас, внученька, тебе десять лет, а вот когда тебе исполнится пятнадцать, появятся и первые плоды». Дедушка ласково посмотрел на нее. Его седая борода и брови подрагивали. Дедушка невесело улыбнулся: «А как созреют плоды, не забудь положить один перед алтарем предков, где поставят табличку с моим именем».

Теперь наверняка пальма давала бы уже плоды, – ведь Нян давно исполнилось пятнадцать лет, – если бы американская бомба не угодила прямо в сад. Мать и отец бросили и дом и сад, уехали в город, чтобы спастись от бомб. А девочка, которой дедушка когда-то дал имя Нян, превратилась теперь в Фифи.

– И отец опять поклонился своей дочери-красавице? Почему он это сделал?

Вопрос, который задала Зуйен, вернул Фифи к действительности.

– Потому что отец преклонялся перед своей дочерью, потому что жил он ради великой цели, а она ради достижения этой цели сумела воспользоваться своей красотой.

– Ну а мы, – Зуйен перестала перебирать стручки и, подняв голову, сдавленным голосом произнесла: – Нам-то не суждено совершить ничего славного…

– Это так-то вы поняли мой рассказ? – Тетушка Ти нахмурила брови. Рассказав девушкам эту старинную легенду, она пыталась исподволь подвести своих собеседниц к определенному выводу…

Фифи оставила бобы и с изумлением поглядела на Зуйен. Никогда Фифи не видела Зуйен такой серьезной. Никогда Зуйен не говорила столь решительно, никогда в голосе ее не звучало столько горечи. Может, эти слова произнесла не она? Может, это она сама, Фифи, нечаянно сказала вслух о том, что переполняло ее душу? Израненную душу… Нет, нет, она ведь никогда не питала ненависти ни к Банг, ни к Тхюи. И ты, Зуйен, ты тоже, я хорошо это знаю! А ведь можно подумать, будто я ненавижу тебя, ты – их, они – меня… Круг замкнулся. Мы начинаем ненавидеть друг друга из-за проклятых хозяев, из-за вечной нужды, из-за стыда и позора, который нам всем приходится терпеть. Если бы пришел конец позору, голоду и нужде, каждая из нас жила бы под уютной семейной крышей, между нами наверняка установились бы добрые отношения, у нас появились бы друзья, взаимная привязанность, любовь к родным краям. Ну зачем тогда досаждать друг другу мелочными придирками? Когда мы начнем относиться к себе и к другим по-человечески, кончится и вражда… конечно, кончится. Верно, Зуйен? Почему же мы только сейчас пришли к такой простой мысли? Почему же никто из нас раньше не мог до этого додуматься? Мы и так страдаем, да еще сами усугубляем свои страдания – подличаем, завидуем, лжем…

Словно читая мысли девушек, Ти сказала:

– Ничего, еще не поздно. Важно только, чтобы каждый из нас осознал причину наших бед. И тогда мы поймем, кого надо ненавидеть, а кого любить и жалеть.

– Что вы сказали? – вздрогнув, спросила Фифи.

– Я хочу знать, поняли ли вы, отчего бедствуете всю жизнь? – проговорила тетушка Ти, чувствуя на себе вопросительные взгляды девушек. Нет, спешить нельзя! Тетушка Ти, припоминая все, что сказала сегодня, поднялась с места. – Заговорилась я тут с вами и рис забыла поставить на огонь, – проворчала она и направилась к плите. – А сейчас, девушки, вам пора в зал, – тетушка Ти вернулась и взяла корзину с бобами из рук Фифи: – Будет у вас время, забегайте, поговорим, все веселее станет.

Тетушка Ти улыбнулась.

– Идите, девушки, в зал, только много не пейте, – сказала она Зуйен и Фифи, – мы, наемные работницы, так должны себя поставить, чтобы проклятые хозяева не смели делать с нами все, что им заблагорассудится.

И опять эти слова «проклятые хозяева» породили бурю в душе Зуйен и Фифи. Сразу вспомнились и горючие слезы в полночь, и горькое похмелье, и волосатые, потные руки американцев, и первые обжигающие горло глотки вина… и думы о родных, о младших братишках и сестренках… И покинутая родная деревня, и фиговая пальма, с которой девочке Нян так и не пришлось сорвать плод в день поминовения покойного деда… и бомба, угодившая в сад, и много других бомб, уродующих землю, сжигающих дома, бомб, от которых гибнут люди…

Глава XIII

Мадам Джина воткнула в пышную высокую прическу алую розу и сердито накинулась на девушек, приводивших себя в порядок у огромного зеркала:

– Может быть, вы соизволите объяснить, отчего вот уже два дня Тхюи не появляется в баре и даже не считает нужным объяснить свое отсутствие?

Положив гребень на туалетный столик, Банг хмуро посмотрела на разгневанную хозяйку. А та продолжала:

– Раз уж вы нанялись ко мне, так будьте любезны соблюдать порядок. Кто вам разрешил своевольничать?

Мадам поджала губы и сердито повела глазами.

– Вы себе представляете, какие убытки вы мне наносите, когда отлучаетесь из бара на целый день и развлекаетесь со своими кавалерами на стороне! Сплошное разорение!

Мадам Джина взяла со столика пилку для ногтей и стала подпиливать ноготь на большом пальце.

Оправляя складочки на платье и глядя в зеркало на хозяйку, Зуйен ехидно сказала:

– Почтенная госпожа, я думала, вы и сами догадаетесь, что в тот вечер Тхюи выпила лишнего и до сих пор не может прийти в себя.

– В самом деле? – Мадам Джина бросила на Зуйен злобный взгляд. – Значит, каждый раз, хлебнув лишнего, она будет по два дня, а то и больше валяться кверху пузом и приходить в себя?

– Почтенная госпожа, Тхюи, возможно, действительно валяется и…

Зуйен вызывающе смотрела на хозяйку. Девушки, стоявшие рядом, захихикали.

Мадам Джина раздраженно бросила пилку на туалетный столик и, закинув ногу на ногу, резко обернулась.

– Эй, ты, знай свое место, попридержи-ка язык! – взвизгнула она, и губы у нее задрожали, а лицо побелело от негодования – она заметила, как девушки давятся от смеха и не только лица, но и уши у них стали пунцовыми. – Заруби себе на носу да заодно внуши Тхюи: на работу приходить надо всегда вовремя! Думаешь, мне неизвестно, что сегодня ты опоздала на целый час?

Мадам самодовольно усмехнулась.

– Не надейтесь, что я позволю вам отлынивать от работы, меня не проведешь, я найду на вас управу!

– Почтенная госпожа, – теперь Фифи выступила вперед и заговорила с самым невинным видом, – похоже, и вы пропустили рюмашку! Навестите Тхюи, сами убедитесь, что она до сих пор пьяна, спьяну она, чего доброго, еще вам такое выдаст…

– А ну замолчи! Совсем распоясалась! – Мадам Джина вскочила и быстро вышла из комнаты, хлопнув дверью. По кафельному полу звонко застучали ее каблучки. А вслед ей раздался дружный хохот девушек.

– Стало быть, в тот день Джина так к тебе и не явилась? – спросила Банг у Тхюи.

– Нет. Она прислала слугу… Но вовсе не для того, чтобы справиться о моем самочувствии или узнать, почему я не на работе… Вот я сегодня и…

– Это я во всем виновата, – оборвала ее Банг.

– Да причем тут ты? В чем твоя-то вина?

– В чем? – Банг нахмурилась и на минутку задумалась. – Да в том, что я не предупредила тебя, не переговорила с тобой. Я думаю, ты сумела бы постоять за себя.

– Постоять за себя? – Тхюи смотрела на Банг с нескрываемым удивлением.

– Вот именно. Пожалуй, хватит откладывать этот разговор. Настала пора поговорить с тобой о серьезном деле. Только с тобой!

Последние слова Банг произнесла каким-то необычным тоном.

И вообще сейчас она говорила как-то странно, совсем не так, как всегда. И весь ее вид, и выражение лица были необычны. Во всем ее облике чувствовалась твердость и решимость. Да, решимость! Еще четверть часа назад, когда они обе были в баре, Банг казалась совсем другой. Тхюи вопросительно посмотрела на подругу.

– О чем ты хочешь поговорить со мной? Не понимаю…

– А я и не рассчитывала, что ты сразу все поймешь. Но наступает момент, когда человек должен все осознать до конца, раз и навсегда! Должен проявить силу воли! И перестать их бояться! – И Банг добавила еще более твердо: – Если на то пошло, ты и сегодня могла бы не являться в бар. Пробыла бы дома еще несколько дней.

– Еще несколько дней? – изумилась Тхюи. – Ты забыла, что мы работаем по найму?

– Нет, не забыла, но в том-то и дело: раз мы работаем по найму, мы должны твердо проводить свою линию в определенной ситуации.

Обе замолчали, не спеша шагая по улице.

О чем это говорит Банг? На что намекает? Может быть, она хочет сказать, что бывают моменты, когда следует платить хозяевам той же монетой? Она забыла, что ли, как обошлась с Тхюи мадам Жаклин, – ведь Тхюи рассказывала ей об этом! Все эти хозяева на один лад. Вести свою линию – это значит прямо заявить, как в свое время сделала Тхюи, что она не способна воровать? Проводить свою линию – это значит прямо в глаза сказать хозяйке, что она не имеет права оскорблять достоинство тех, кто работает у нее: но ведь именно так она и поступила, когда служила у мадам Жаклин! И к чему это привело? Ее выгнали с работы, лишили крова, пришлось жить буквально на улице и целыми днями таскать воду, чтобы не умереть с голоду. Уметь постоять за себя в определенной ситуации… Как это понимать? Что она могла сделать тогда, когда оказалась в кабале у ростовщицы, мадам Ванг, и должна была спасать больного братишку? Разве могла она каким-либо способом избавиться от уплаты долга? Как она должна была поступить, когда Ванг залепила ей пощечину? Чтобы выплатить долг и не дать брату погибнуть, она вынуждена была поступить в бар. А теперь, выходит, она должна опять бросить вызов хозяйке – не выходить на работу, не обращая внимания на ее брань… Нет, тут что-то не так. Если уж говорить о твердой линии поведения, об умении постоять за себя, то она, Тхюи, пыталась уже постоять за себя. А какой от этого толк! И может, в результате она снова окажется на улице? Выгонят из бара – и кончено дело! И опять придется скитаться в поисках работы и всюду получать от ворот поворот… Да, от горькой правды никуда не скроешься… Перед Тхюи открылся во всей неприглядности пройденный ею короткий жизненный путь – чем дальше, тем хуже, тем больше позора. Тошно даже думать об этом. Тхюи закрыла лицо руками, и у нее опять закружилась голова. Что же может быть позорнее, чем ублажать клиентов в баре? Дальше некуда! А впрочем, что толку терзать себя… Тхюи резко повернулась к подруге. Глаза у нее были злые.

– А теперь послушай, что я тебе скажу, Банг! Я ненавижу все эти далекие от жизни теории! Ненавижу эти красивенькие слова! Ведь если бы я послушалась твоего совета, брату снова пришлось бы голодать, а мне – пойти по миру! – Она с трудом сдерживала ярость.

– Ты меня не поняла, Тхюи, – сказала Банг мягко, вглядываясь в лицо подруги с нескрываемым удивлением. – Не каждую теорию следует отметать. Не надо пренебрегать теорией, если она указывает нам выход из тупика. Постарайся выслушать меня спокойно. – Банг придвинулась поближе к подруге и крепко сжала ее горячую руку, – Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что будешь делать, если придется уйти из бара? Только говори правду!..

Банг почувствовала, как задрожала рука Тхюи. От волнения? От гнева? От ненависти? А может быть, она возненавидела ее, Банг, за все эти «теории»?

Тхюи молчала.

Мимо них шли люди с усталыми, безрадостными лицами. Казалось, им неуютно в этом мире, как неуютно голодному псу возле остывшего, заброшенного очага. Одни шли мимо, другие навстречу – усталые, равнодушные, отчаявшиеся…

– А ты сама задумывалась когда-нибудь об этом? – вдруг в упор спросила Тхюи.

– Конечно! Я не зря тебя спросила: мне захотелось узнать, что у нас с тобой общего, сможем ли мы найти общий язык.

– Что у нас с тобой общего? – машинально повторила Тхюи. А потом решительно сказала: – Хочешь знать правду? Очень мало общего! У тебя есть отец, ты живешь с ним под одной крышей. А я… Мне бы только вывести в люди братишку, а там я сама решу, как мне дальше быть… У меня никого нет на белом свете, кроме братишки, никого! Да разве тебе это понять?

У Тхюи снова закружилась голова – от волнения, от обиды, от злости на эту постылую жизнь. Стоит ли дорожить такой жизнью? А может, и в самом деле надо отомстить обидчикам? Что ж у нее хватило бы решимости! Она готова покончить с такой мерзкой жизнью одним взмахом ножа.

– Знаешь, Банг, я не раз пыталась протестовать, хотела постоять за себя, и теперь сыта по горло этими бессмысленными протестами! Хватит! Каждый раз я терпела поражение. Если бы ты знала, как ненавистна мне эта жизнь, я не могу передать тебе словами, как мне она ненавистна, – сказала Тхюи чужим, изменившимся голосом, от которого у Банг мурашки побежали по спине. Банг показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Отчего это проспект Йен Бай вдруг стал совсем незнакомым, каким-то другим? Все вокруг неожиданно приобрело какие-то теплые, мягкие очертания, словно мгновенно выветрился мерзкий запах, который шел от ящиков с уличными отбросами, исчез тошнотворный запах мускуса, смешавшийся с ароматом духов, запах проституток, которые прохаживались здесь, словно улетучилась вонь от американских бронетранспортеров, ежеминутно проносившихся по проспекту. Последние слова Тхюи прозвучали в ушах Банг как разрыв снаряда.

Понимая, что сейчас она вряд ли найдет слова, которые сразу дойдут до сознания Тхюи, Банг заговорила тихим, срывающимся от волнения голосом:

– Дорогая Тхюи, твои слова – это крик моей собственной души, ты сейчас высказала сокровенные мысли прежней Банг. Я ведь тоже проклинала эту жизнь самыми последними словами, я ненавидела ее. Разве можно это назвать жизнью? Мерзкое общество, в котором мы живем, изуродовало нашу жизнь, растоптало все наши мечты! Оно загнало нас в тупик, втоптало в грязь, обрекло на позор и унижения! Мы барахтаемся во всей этой мерзости не по своей вине…

– И никогда из нее не выберемся, – мрачно добавила Тхюи.

– Нет, – решительно возразила Банг, – непременно выберемся. Мы отыщем иной путь, впереди нас еще ждут светлые дни.

Тхюи остановилась и изумленно посмотрела на Банг.

– Ты говоришь всерьез? Мы отыщем иной путь? А ты знаешь, где он? Нет его, этого пути, нет!

Тхюи подержала Банг за руку, потом устремилась вперед своей легкой, грациозной походкой, говоря на ходу:

– Никто на свете не может мне помочь… Никто… кроме… кроме моих родителей, если только они когда-нибудь вернутся сюда, чтобы вытащить меня из этой грязи. Только в них я и верю! Кстати, ты знаешь, где они? – Тхюи наклонилась к уху Банг, хотя до этой минуты она говорила достаточно громко, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.

– В самом деле, где твой отец, Тхюи?

– На той стороне!

Банг всегда считала, что ее жизнь невыносима. Но жизненные невзгоды Тхюи так глубоко ее потрясли, что она поняла: на долю Тхюи выпали куда более тяжкие испытания.

Было уже далеко за полночь, братишка Ты давно спал, а Тхюи все еще тихонько рассказывала подруге о своем прошлом. Иногда она вдруг замолкала на полуслове, вперив взгляд в пустоту. В такие мгновения Банг с трудом превозмогала себя, ее душил гнев и нестерпимая обида за подругу, за себя… Слушая Тхюи, она все больше изумлялась. Да, жизнь Тхюи очень отличается от ее собственной. Когда Тхюи появилась у них в баре, Банг почему-то сразу почувствовала к ней расположение, ибо было в этой девушке что-то притягательное. Банг хотелось протянуть ей руку помощи – ведь она столько горя вынесла, – хотелось поближе узнать ее, потому что было в ней что-то от самой Банг.

Сначала Тхюи рассказала, как они разлучились с отцом, потом об аресте матери, затем о том, как они с братишкой оказались на попечении старой, бедной тетушки Зьеу. Рассказала и о том, как боялась, что ее мучители расправятся с нею и братом, о несправедливом обвинении в доме мадам Жаклин, о том, как они с братишкой спали на тротуаре под чужими окнами… В ее памяти оставил неизгладимый след нечаянно подслушанный разговор художника с женой, настоящего мастера, ставшего ремесленником, малюющим рекламные плакаты. Затем она рассказала о своем разговоре с директором школы и о том, какой испытывала страх перед ростовщицей Ванг. Потом – поступление на работу в бар. Добрая тетушка Нам.

Все, что пришлось пережить Тхюи, было похоже на кошмарный сон. Банг в ужасе застонала, она подумала, что ее собственные беды не идут ни в какое сравнение с тем, что пришлось пережить Тхюи. Она, Банг, вовсе не так несчастна, пожалуй, в чем-то даже удачливее. У нее жив отец, он присматривает за младшим братом, есть верная старшая подруга – тетушка Ти, благодаря которой отыскать путь в революцию оказалось не так уж сложно! А Тхюи – совсем другое дело… Если все, что рассказала Тхюи, правда, то она, Банг, живет, мыслит и сохранила веру в будущее лишь благодаря жертвам, на которые пошли родители Тхюи и многие другие – такие же, как они. И она чувствует какую-то вину перед такими, как Тхюи и ее братишка, перед другими несчастными, хватившими лиха. Что она должна сделать, чтобы искупить перед ними свою вину, чтобы быть достойной их? Что она должна сделать, чтобы умерить непроходящую душевную боль Тхюи? Тетушка Ти, придется нам поразмыслить над этим…

Тетушка Ти не забыла о разговоре с Банг, да и не могла забыть, потому что Банг была не единственная, кто обращался к ней с такими вопросами. Она великолепно понимала настроение девушки; еще бы ей не понять ее. Когда Ти было всего девятнадцать, ее бросили в тюрьму, и как только ее выпустили, она включилась в подпольную работу. Ей давали поручения, она выполняла их, и, хотя она работала с горячей увлеченностью, ей все казалось, что этого мало, и она бралась за новые и новые поручения. Порой наступали моменты, когда силы были уже на пределе, особенно когда она узнавала о гибели товарищей по борьбе. Но она знала: сдаваться нельзя, надо продолжать начатое дело, враг не уйдет от возмездия, погибшие должны быть отмщены! Как ей было понятно волнение Банг, как был понятен злой, колючий блеск ее глаз, когда она потребовала дать ей новое задание, рассказав историю Тхюи…

Тетушка Ти назначила Тхюи встречу после полудня – на берегу моря. Здесь было удобнее всего поговорить наедине. Тетушке Ти хотелось разобраться во всем, выслушать Тхюи, не опасаясь чужих ушей и докучливых окриков хозяйки.

Тхюи, подружившись с Банг и общаясь с нею уже целый месяц, стала разбираться в таких вещах, о которых она раньше и понятия не имела. Вчера Банг наконец перестала говорить намеками и сказала напрямик: «Наш враг – захватившие нашу страну американцы, и с ними-то в первую очередь надо бороться!»

Но как бороться с американцами? Кто научит ее этому? Тхюи набрала пригоршню морского песка и, пропуская его между пальцами, настороженно посмотрела на тетушку Ти.

– Да, ты поняла правильно, – ответила на ее взгляд тетушка Ти, поправляя коричневый шарфик, – и объясни, пожалуйста, брату: если случится так, что тебе не удастся дотянуть его до второй ступени, пусть не огорчается – наступит время, когда он сможет сам и работать и учиться. Тогда все будет зависеть от него самого: захочет учиться – будет учиться, а сейчас не стоит устраивать горячку и заставлять его прыгать через класс.

– Да разве я допущу, чтобы он не доучился до второй ступени? Этому не бывать, этому может помешать лишь одно: моя смерть. Пока я жива, я не допущу, чтобы разбились его мечты…

Тхюи словно разговаривала сама с собой, задумчиво глядя в сторону рыбацкого поселка.

Этот рыбацкий поселок стоял не на отшибе, как другие поселки рыбаков, а был как бы продолжением города. По сторонам дорожек, ведущих к берегу моря, росли грациозные стройные филао[23]23
  Морская сосна.


[Закрыть].