Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава XII

Банг встревожило состояние Тхюи, но она постаралась успокоить себя – ведь ни одна девушка пока еще не умерла от спиртного, и все же… Бежать вслед за Тхюи, оставив недопитый стакан и посетителей? Нет, этого делать не следует. Нужно остаться в зале, как будто она ничего не заметила. Тхюи просто-напросто нехорошо стало от виски, это не смертельно, все пройдет. Не надо, чтобы все заметили отсутствие Тхюи, нельзя обнаруживать и сочувствия при чужих – здесь чувствам не место. Здесь нельзя раскрывать душу. Ничего, со временем Тхюи наберется опыта, будет соблюдать меру. А потом горечь после тяжелого похмелья и приступы отчаянной тоски научат ее уму-разуму. Когда мерзости жизни, пошлость и грязь становятся невыносимы человеку, он восстает и распрямляется во весь рост. Вот взять хотя бы ее, Банг. Когда-то она была мечтательной школьницей, наивной и простодушной. Банг вспомнила, что, когда она была совсем еще малышкой, она тянулась к пирогу из бобовой муки, завернутому в фиолетовую бумагу, непременно в фиолетовую, и просила: «Дайте мне этот», хотя на блюде было много пирогов в разноцветных обертках.

Малышка Банг тянулась к фиолетовому неосознанно. А в шестнадцать лет она полюбила этот цвет как символ верности. Были мечты, была первая любовь, но потом все исчезло, уплыло куда-то, как ряска, унесенная текучими водами.

В тот памятный день, под вечер возвращаясь из колледжа, она издали заметила отца. Он подбежал к дочери и схватил ее за руки, едва сдерживая рыдания: бронетранспортер задавил насмерть мать Банг.

Отец был ремесленником, делал из бумаги разные предметы, использовавшиеся при ритуальном сожжении. Ремесло это умирало и уходило в прошлое вместе с феодальным укладом жизни. Рухнувший трон императора, падая, увлек за собой и многие атрибуты феодальной старины.

У старика отца уже не было сил, чтобы до конца выполнить свой конфуцианский долг перед детьми. Вчерашней школьнице-белоручке пришлось оставить учебу и взяться за ремесло покойной матери. Взвалив на плечо коромысло с товаром, Банг теперь целыми днями бродила по городу, старательно обходя улицы, что вели к колледжу. Она не сразу освоилась со своим новым ремеслом лоточницы, и поначалу ей трудно было преодолеть смущение.

По совету отца она начала хлопотать о месте секретарши в городской управе. Пришлось кое-кому сделать подарки, и место досталось ей. Какая ирония судьбы – она стала служить той самой власти, которая преследовала и травила ее любимого: когда палачи убедились, что им не удается ни подкупить, ни сломить его, они бросили его в тюрьму.

Однажды был получен приказ – очистить место для строительства военного объекта – и тут же начали ломать дома, сгонять людей. Посреди рабочего поселка, нищего и голого, выросли высокие казармы. Банг и ее семья разделили общую участь. Пришлось им скитаться по улицам и рынкам, дыша пылью, которую поднимали военные машины, с грохотом мчавшиеся куда-то день и ночь.

Больной, с посиневшим лицом, отец страдал молча, не жалуясь. Все было ясно без слов. Банг, секретарша городской управы, утром отправлялась на работу, а вечером возвращалась к отцу и брату и вместе с ними ночевала у дверей чужих домов.

Жизнь трещала по всем швам, и прорехи эти невозможно было залатать, мир поворачивался к Банг новыми, все более уродливыми сторонами. На двадцать второй день своей службы Банг получила извещение: «Настоящим… на основании того-то… отменяется приказ номер такой-то… о зачислении новых сотрудников… имярек. Что касается секретаря управы Киеу Банг, то она увольняется по мотивам политической неблагонадежности». Извещение было подписано начальником городской управы Дананга.

Вместе с Банг уволили еще четырех человек. Не очень огорчаясь в душе из-за постигшего ее несчастья, она со слезами на глазах прибежала к отцу. Она плакала не оттого, что потеряла работу, а оттого, что была вынуждена, пусть даже очень недолго, служить этой власти, служить этим людям, у которых на службе-то состоять позор, и все-таки она у них служила, пока они не прогнали ее. Знай она наперед, что случится такое, она бы лучше сразу пошла на панель. Ведь служба в управе – хоть она и проработала там всего двадцать два дня – ничуть не лучше проституции. Но продажная женщина по крайней мере продает себя открыто, не таясь, и люди не клянут ее…

Стать девушкой из бара оказалось легче, чем поступить в управу. В бар ее взяли на следующий же день, без протекции, без ходатайств.

Одни люди гонятся за острыми ощущениями и швыряют на ветер деньги, другие – в борьбе за существование кидаются в пропасть. И здесь много ступеней. Труден лишь первый шаг – нелегко перейти Рубикон.

Девушек из бара учат к каждому находить свой подход. С разными людьми надо вести себя по-разному – с одними весело смеяться и беззаботно болтать, с другими – напускать на себя загадочную печаль. У девушек появляется определенный стиль, фальшивая изысканность и дешевая утонченность. И никому нет дела до их сокровенных чувств и настроения.

Когда Банг пришла к отцу со своей новостью, он ничего ей не сказал, хотя ему было очень горько в эту минуту. Родится дочь – отец и мать мечтают, чтобы она получила образование, чтобы приобрела знания и смогла стать полезной людям и, конечно, чтобы помогла встать на ноги младшим. Повзрослев, дочь непременно встретит своего избранника, девушка только раз в жизни делает выбор, и жизнь ее должна быть чистой и светлой. Девушка должна стать хорошей женой, доброй матерью, радовать своих родителей, а когда наступит час вечной разлуки, закрыть им глаза. Кто мог подумать, что все в жизни Банг пойдет кувырком? Отец молчал, но Банг казалось, что она слышит, как стонет его душа. Она заранее страдала оттого, что на улице братишку будут дразнить: вот, мол, безалаберный отец твой всю жизнь мастерил бумажные штучки, теперь никому не нужные, потому сестрица и очутилась в баре. Братишка ничего не сказал Банг, но и в его глазах она прочла укор.

Радость – источник жизни, она может заставить отца забыть о душевной боли, не позволить украсть у ребенка детство. Банг старалась держать себя в руках, как бы она ни мучилась и ни страдала. Еще была свежа рана после похорон матери, было нестерпимо жаль несчастного отца, братишку, и не давала покоя мысль о любимом, брошенном в тюрьму. Жив ли он? Что он подумает, когда узнает обо всем, что с ней произошло?

Иной раз Банг жалела, что хоть и немного, но все-таки училась в колледже. Знали бы ее родители, что ее ждет, они не послали бы ее учиться. О дорогая мамочка, как хочется твоей дочке выбросить все это, в том числе и скромное образование, в мусорную корзину как ненужный хлам. Знай Банг наперед, что ей предстоит, она училась бы только одному – стрелять. Чтобы без промаха бить нечисть, преступную нечисть, которая сегодня окружает ее. Была бы жива мать, она бы не узнала свою дочь, свою любимицу; теперь она, жрица буйных попоек, проводит жизнь среди пьяниц, которые, напившись до бесчувствия, храпят в креслах.

Хуже всего по утрам, когда наступает мрачное похмелье, когда невозможно отделаться от страшных воспоминаний, от страшных мыслей… Слезы давно иссякли, и теперь она смотрит на мир широко открытыми, полными ужаса глазами. Поскорей бы наступил день, когда она окончательно почувствует себя лишней на земле и ей останется только одно: выпить снотворное, больше, чем обычно… Тогда конец всему: заботам, печалям, расчетам, страданиям, позору. Братишка вырастет, а отец… отца ненадолго хватит. Она легко расстанется с жизнью, потому что жизнь ей не дорога.

Чем больше поклонников появлялось у Банг среди посетителей бара, тем большую зависть и неприязнь внушала она другим девушкам, работавшим здесь. «Гляньте-ка, девица из колледжа, а тоже затесалась в нашу пьяную компанию», – презрительно бросала то одна, то другая. Прежняя жизнь Банг вызывала у них ненависть и презрение, а то, что она ходила в колледж, они считали тяжким преступлением. «Одно удовольствие видеть, что теперь она такая же, как и мы, теперь она не гнушается нами. А раньше, бывало, к ней и не подступишься: белое платьице, скромненькая шляпка, простенькие босоножки. Чистюля! Подумаешь, неудачница нашлась! Она, видите ли, чистая, незамаранная, она из образованных. Не то что мы!»

«В самом деле, откуда она свалилась на нашу голову! – подхватывали другие. – Каким ветром занесло к нам эту девицу из колледжа?»

«Ох, не переношу я этих чистюль, которые держатся недотрогами, – встревала в разговор еще одна не в меру резвая девица. – Подумаешь, корчат из себя бог знает что! Когда только пришла к нам, так была тихой и пугливой, как заяц. А теперь! Зазнайка! Я бы этих чистюль, которых мужчины считают кристально-чистыми, на куски резала! Много от их чистоты да кристальности толку…»

Почти полгода пробыв в баре, Банг привыкла сносить обиды, огрубела и иной раз даже как будто гордилась своим унижением, своими страданиями. Но в душе ее поселилось глубокое отчаяние. Самым страшным словом для Банг сделалось слово «будущее», а самым сладкозвучным – «смерть». А еще было слово, которое заставляло ее цепляться за жизнь, – это слово «семья». Видя родные лица, Банг приободрялась. Тогда девушка еще не знала, что в этом темном, бесконечном лабиринте брезжит свет факела, который поможет ей выйти на правильный путь.

Минуло время, и все вдруг с удивлением заметили, как изменилась Банг. Она стала приветливее, искреннее. Что-то новое вошло в ее жизнь, и девушка словно заново родилась.

Она нашла в себе силы заглушить и победить боль, терзавшую ее. Девушка высоко подняла голову, для нее теперь вновь засверкали звезды, она могла теперь дотянуться и до них…

«Нет, – думала Банг, – ты права, мамочка: я не выброшу в мусорную корзину свои знания, как бы ни были они скудны. Они мои, и я буду дальше учиться. А еще… еще я научусь стрелять, стрелять по врагу, потому что нашла верную дорогу в жизни, поняла, в кого надо стрелять».

И вот теперь в баре появилась Тхюи – еще одна живая душа… Девушка, которую небо наградило редкой красотой, прелестной фигуркой и улыбкой, которая способна растопить лед. Не одному из посетителей бара она вскружит голову, конечно же, на нее начнут заглядываться, и это, безусловно, вызовет зависть у других девушек, а может, и враждебность. Что делать, придется Тхюи все это терпеть…

– Так ты из Хюэ? Это замечательно! – воскликнула Банг. – Я очень люблю этот город, хотя и была там всего один раз.

– А я люблю своих родных: братика, маму. А любить город… – Тхюи улыбнулась, – я еще не научилась.

– Где твоя мама?

– Умерла.

– И моя тоже. Я очень горевала тогда, вся душа изболелась. Я все плакала и плакала без конца, но теперь взяла себя в руки; слезами горю не поможешь! Нельзя давать прошлому власти над собой, хотя из памяти ничего не вычеркнешь – слишком много горя пережито. Ты думаешь, время залечило мои раны? Нет. Ты видишь, я ношу траур. И это на всю жизнь. Это стало как бы моим оружием, это заставляет меня стремиться дальше, выше…

Банг умолкла. Она волновалась. Ведь она еще плохо знает Тхюи, и потому она ни словом не обмолвилась о самом сокровенном… И Банг заговорила о будничных делах, о работе в баре.

– Оказывается, ты крепкая. Только на двадцатый день тебя пробрало. А я так на четвертый день свалилась. Наутро с трудом пришла в себя. Вот так-то. Здесь все проходят это испытание вином. Сочувствую тебе… Но пока не могу, не имею права сказать тебе всего, что хотелось бы… Нет, не могу…

Проснувшись, Тхюи протянула руку, коснулась одеяла, которое кто-то заботливо накинул на нее, и открыла глаза. Рядом с ней сидела повариха Ти. Тхюи вдруг поняла, что лежит на ее кровати. Голова тяжелая, будто каменная. Похмелье, первое похмелье, ужасное, как капитан Хюйен, жестокое, как мадам Жаклин…

Повариху Ти девушка увидела впервые три недели назад, когда та принесла хозяйке в кабинет бутылку прохладительного. Той скоро стало известно, что у девушки нет ни отца, ни матери, что она из Хюэ и что поступила в бар ради братишки.

Почти год Ти состоит в услужении у хозяйки бара и стряпает для господского стола и для тех девушек, которые живут тут же, при баре. Повариха знала об этих девушках все; по-разному складывались их судьбы, но причина, побудившая их поступить на работу в бар, одна – надежда заработать на жизнь… А жизнь потешилась над ними, загнала в тупик. И только о Тхюи, застенчивой и немногословной, она не знала почти ничего. А в баре судачили:

– Прислуживает в баре, а держит себя, будто порядочная. Посмотрели бы вы, что с ней было, когда ее облапил какой-то янки: вся съежилась – будто пиявка, угодившая в известь.

– Ничего в ней привлекательного, кроме миленькой мордашки, ведь она и понятия не имеет, как принять гостя, как его угостить. Видно, хозяйка и обучить-то ее как следует не успела.

– Не скажи! Она девушка смекалистая. Когда пришла, по-английски ни словечка не знала. А теперь – пожалуйста, трех недель не прошло, а она уже может с шиком выдать целый набор фраз. Нет, она девчонка хваткая. Еще всех нас обставит.

– В самом деле, кого из нас, кроме этой Тхюи, хозяйка заставляла ходить на уроки английского? Ведь она идет на урок даже тогда, когда бар уже открыт! Видно, хозяйка смекнула, что эта девица – лакомая приманка. Ничего на нее не жалеет. И действительно, посмотрите, как вокруг новенькой увивается майор Дорис. Нечасто случается, чтобы в наш бар зачастили такие важные птицы! Ну, бывает, какой-нибудь американский офицер в высоком чине зайдет разок-другой и все. А этот каждый вечер сюда является.

Такие пересуды Ти слышала не раз. И вот, зайдя в свою комнату, она увидела на кровати Тхюи, забывшуюся в тяжелом сне. Повариха взяла одеяло и, подойдя на цыпочках, бережно укрыла девушку, а сама присела рядом и залюбовалась нежным овалом лица, густыми бровями, длинными блестящими волосами, разметавшимися по плечам. Такие тонкие черты бывают только у уроженок Хюэ.

Когда же придет конец всему этому! У Ти кровь прилила к лицу. Когда же кончатся эти дикие оргии, когда уберется отсюда эта нечисть, эти офицеры, которых должны развлекать бедные девушки?

В комнату заглянул солнечный зайчик, посланец огненно-жаркого, знойного летнего солнца, и все вокруг засияло.

Женщина поднялась, потом опять опустилась рядом с девушкой. Она внимательно разглядывала спящую девушку, ее яркие губы, густые ресницы. Что привело тебя сюда, детка? Что ждет тебя?

– Это вы меня укрыли? – раздался вдруг слабый голос Тхюи.

Повариха Ти наклонилась к девушке.

– Зачем ты пила так много?

Тхюи промолчала и отвела взгляд. Впервые она увидела так близко глаза Ти – они смотрели как-то удивительно глубоко и проникновенно. Казалось, они хотели сказать много, очень много, но что… Тхюи не могла этого постигнуть…

– В следующий раз не смей так пить, слышишь! – Ти произнесла эту фразу с расстановкой – медленно и твердо.

Тхюи удивленно вскинула на нее глаза и тут же почувствовала, как тяжелеют от слез, наливаются веки. Наконец-то она услышала добрые слова, почувствовала искреннее участие и тепло, которое исходило от этой женщины, так напоминавшей ей мать.

– Я больше не буду, я обещаю, – робко произнесла девушка.

– Ты сама о себе подумать должна, – тихо сказала Ти. – Нельзя себя так изводить ради хозяйки и ее барышей. Ты ее слушай, да с умом, не спеши исполнять все ее приказы. – Повариха поправила одеяло и, покосившись на дверь, продолжала: – Я с тобой говорю прямо, не таясь, как старшая сестра. Если ты сочтешь, что я права, сделай, как я тебе советую, а нет – ну и ладно. Я тебе так скажу: для хозяев мы что лимон – выжмут весь сок и выбросят в мусорный ящик, даже не оглянутся.

Тхюи упорно смотрела в потолок. Да, конечно, повариха права, сто раз права. Она и сама давно уяснила это – с того дня, как встала за прилавок в магазине мадам Жаклин, да нет, еще раньше – с того самого дня, как ее отдали в люди, с того дня, когда стала она получать из хозяйских рук жалкие гроши, работая допоздна – ночами приходилось заниматься стиркой и утюжкой хозяйского белья, потому что за день она не успевала переделать всех дел по дому. Она вспоминала, как те же мысли одолевали ее ночами, когда она не могла сомкнуть глаз в душной каморке под лестницей, по ступенькам которой с топотом поднимались хозяйские сынки. Да, конечно, добрая Ти права, сто раз права…

Послышались шаги хозяйки, повариха встала. Тхюи не успела и словечка сказать Ти в ответ, сказать, что она совершенно права… Женщина быстро вышла из комнаты.

Тхюи прислушалась: вот Ти миновала последнюю ступеньку – Тхюи успела сосчитать ее шаги, а вот опять раздался стук каблуков хозяйки. Тхюи накрылась с головой одеялом и отвернулась к стене, вытирая рукой слезы. Голова все еще была тяжелой – словно свинцом налита. Когда-то у Тхюи была мама, такая же, как тетушка Ти, добрая и заботливая. Она наставляла малышку Тхюи, запрещала ей делать то или это… Ох, как болит голова! До сих пор помнится мамин голос:

«Никогда больше не смей брызгаться водой!»

«Никогда не лезь в муравьиную кучу!»

«Никогда не хватай уголь и не смей бегать с ним – прожжешь кому-нибудь платье, чем мы тогда будем платить?»

«Никогда не смей…»

Тетушка Ти очень похожа на маму… Тхюи всхлипнула. Она права, тетушка Ти, сто раз права. Но ведь у бедного человека одна доля – работать на хозяина, что он скажет, то и делай, а нет – умрешь с голоду. Вот ведь как получается. Нет, я не знаю, что делать, добрая тетушка Ти.

Никто и не заметил, когда на улице зажглись фонари: из бара трудно разглядеть, день на дворе или ночь, полдень или сумерки. В баре никто: ни девушки, ни официанты, ни бухгалтер – не смотрит на стенные часы. Не глядят они и через застекленные окна, почти наглухо закрытые зелеными занавесками. Но если отодвинуть штору, можно увидеть забранные металлическими решетками витрины магазинов, расположенных напротив. Свет с улицы, пробиваясь сквозь зашторенные окна, смешивается со светом множества разноцветных ламп.

Вечер. Редкие деревья на обочинах тротуаров кажутся серо-зелеными. Слышатся тяжелые, усталые шаги – рикша вылез из своей коляски, у него длинная, задубевшая от солнца и ветра шея, вот он достал вчерашний сухарь и стал его грызть – сегодня у него почти не было клиентов. Шныряют совсем маленькие дети с корзинами под мышкой, никто на них не обращает внимания – к концу дня им достанется на ужин всего несколько бананов. Грязные и тощие оборванцы, целый день слонявшиеся по городу, роются в кучах мусора в поисках чего-нибудь съестного.

У девушек из бара «Джина» наступает смена. Те из них, что остаются ужинать здесь, при баре, окончив трапезу, курят. Те же, что явились из дома, готовятся к ночной работе.

Тхюи лежит молча. Она попыталась было встать, но голова закружилась, едва она оторвала голову от подушки. Тетушка Ти принесла ей стакан фруктового сока и велела выпить.

– Пожалуйста, найдите мне рикшу, я поеду домой, – сказала Тхюи, возвращая тетушке Ти пустой стакан.

Добрая женщина молча кивнула и проворно спустилась к себе в кухню. Сегодня она приготовила ужин раньше обычного и попросила девушек не задерживать ее, чтобы она могла поскорее вымыть посуду. «Мне нужно отлучиться по делу», – пояснила она. К счастью, хозяйка отправилась погулять. Тхюи еще не пришла в себя, но что делать, ведь дома оставался один ее десятилетний братишка. С девушками из бара нередко случалось то же, что и с Тхюи. Был как-то случай: одна из девушек, захмелев, упала с лестницы и разбила лицо так, что остался шрам. Разумеется, хозяйка тут же выпроводила ее из бара. Повариха, узнав, в какое бедственное положение попала семья этой несчастной – работы она, конечно, больше не нашла, – устроила ее ученицей в парикмахерскую. Хозяйка парикмахерской, по словам Ти, приходилась ей дальней родственницей, и сама Ти когда-то была в этой семье нянькой.

Тетушка Ти плеснула горячей воды, собираясь вымыть стол, – палочки для еды, которые девушки забыли убрать, покатились и упали на пол.

Двадцать лет, целых двадцать лет своей трудной и переменчивой жизни она подчинила служению одной цели. Кто знает, поймут ли потомки ту боль, что наполняла сердца отцов и матерей, – боль за искалеченные судьбы детей своих? И осознают ли они, какой дорогой ценой – может, слишком дорогой – удалось добиться перемен? Будет жаль, если потомки не почувствуют признательности за все, что сделано для них.

Тхюи первый раз в жизни садилась в тележку велорикши. С давних пор она не могла спокойно относиться к тем, кто бесцеремонно плюхался на сиденье велорикши, хотя мог вполне обойтись без его услуг. Может быть, она неправа: ведь если все станут так думать, то рикше не на что будет жить.

– Отвезите нас на улицу Хоанг Зьеу, – сказала рикше тетушка Ти.

Тхюи откинулась назад, закрыла глаза. На воздухе ей стало чуть-чуть лучше. В первый момент, когда она вышла на улицу, она почувствовала, что у нее дрожат ноги и кружится голова. Да, тетушка Ти права: если слушаться хозяев, бог знает до чего можно дойти. А хозяева разве когда-нибудь пожалеют тебя? Они знают только одно – выгнать, изругать, избить, оклеветать.

– О чем задумалась? – раздался голос тетушки.

– О брате. Сидит он там один и ждет не дождется меня. – Тхюи уткнулась лицом в плечо поварихи.

Велорикша миновал перекресток. Из какого-то окна донеслась тоскливая бередящая душу музыка. В ночной улице есть что-то загадочное, окутанное тайной. Какая-то непостижимая жизнь копошится в темных переулках. То и дело попадаются сумасшедшие – они смеются, плачут, бормочут грубые ругательства. От одного бывалого человека, исколесившего весь Южный Вьетнам, Тхюи слыхала, что нет в стране другого города, где было бы так много умалишенных, как в Дананге.

В ярко освещенных витринах разложены товары с ярлыками самых разных стран – пестрое разнообразие красок. Улица плывет мимо. Автомобили, мотоциклы, велорикши, моторикши, чайные павильоны, бары, магазины. Пешеходы, стремящиеся кто куда, – одни просто прогуливаются, другие вышли на промысел ради чашки риса, третьим надо найти себе пристанище на ночь. Тетушке Ти вдруг вспомнился рассказ Тхюи – как она, безработная, бродила по ночам с братом в поисках места для ночлега, как она не могла найти крова для больного ребенка…

Волосы Тхюи касались щеки тетушки Ти, дыхание девушки стало ровнее. Встречный ветер, напоенный запахом спелых плодов, шевелил шелковистые волосы Тхюи, и они чудно благоухали.

– Тебе все еще плохо?

– Ничего. Сейчас уже лучше.

По тротуару быстро шагала, почти вровень с рикшей, худенькая девочка-подросток лет пятнадцати, одетая в грязные поношенные рубаху и штаны. Она шагала так стремительно, будто ее кто-то преследовал, и не обращала внимания на удивленные взгляды прохожих. Вот, наверно, такой затравленной была совсем недавно Тхюи… Да и сейчас ей, бедняжке, нелегко, сколько стыда терпеть приходится! Тетушка Ти взяла Тхюи за руку.

Девочка-подросток в нерешительности остановилась возле высокой шикарной виллы. За оградой громко и яростно залаяли псы, девочка повернулась и бросилась обратно. Когда она пробегала мимо, взгляд тетушки Ти на мгновенье встретился с горящими, словно светящиеся точки, глазами девочки. Тетушка Ти оглянулась и посмотрела ей вслед. Девочка свернула за угол и исчезла.

– Ты положи мне голову на плечо, – тетушка Ти ласково погладила руку Тхюи, – тебе будет удобнее. Дай сюда платок, я подержу. Через пять минут будем на месте, потерпи еще чуть-чуть.

Видимо, эта девочка-подросток воровала рис из собачьих мисок… О, эти голодные, горящие глаза… Пронзительный взгляд. Бледное жалкое личико… Недавно один паренек дал тетушке Ти почитать рассказ «Голод», он сам его написал. Речь шла о бедняке, вечно бездомном и голодном. Кормился он едой из собачьих мисок. Выискивал железные ворота с табличкой: «Во дворе злая собака!» и, дождавшись ночи, пролезал под воротами, «знакомился» с псом, приручал его так, что тот его не трогал и даже не лаял при его появлении. Потом он выяснял, когда собаку кормили, приходил немного раньше, до кормежки, и, притаившись за воротами, ждал: едва прислуга, дававшая корм псу, поворачивалась спиной, бедняга тянулся к миске вместе с собакой… Хватал миску, вываливал еду в мешок и убегал что есть мочи, пока хозяева не пустились за ним вдогонку. Украсть пищу у собаки можно было только раз, а приручить ее стоило немалых трудов, ведь у каждого пса свой нрав, свои повадки…

Велорикша ехал все прямо и прямо, потом свернул налево и остановился возле низких домишек. В этом поселке, где жили рабочие и ремесленники, у тетушки Ти были знакомые.

Навстречу им выбежал мальчик в белой рубашке с короткими рукавами и синих брючках, руки у него были испачканы фиолетовыми чернилами. Ты был встревожен: сестра приехала не одна, а с какой-то незнакомой женщиной; видно, случилось что-то недоброе.

– Не волнуйся, малыш. Все в порядке, – сказала тетушка Ти ровным, спокойным голосом, – просто у Тхюи немного кружится голова. Только и всего. Принеси-ка носовой платок.

Она намочила платок, слегка отжала и приложила его ко лбу девушки.

– Полежи немного и все пройдет.

В бамбуковой корзине со стеганой прокладкой стоял еще теплый котелок с рисом. На столе – раскрытая книга, остатки остывшей еды и палочки: видимо, мальчик, поджидая сестру, читал книгу. Тетушка Ти взяла кастрюльку и высыпала в нее из пакетика зеленые бобы, а бумажку, в которую они были завернуты, расправила и тщательно спрятала: она впопыхах завернула бобы в письмо племянника.

Соседи Тхюи с любопытством таращились на тетушку Ти через раскрытую дверь. Они впервые видели в комнатке у Тхюи незнакомого человека. К тому же эта женщина вела себя так, будто была близкой родственницей или давней знакомой. «Кто она? – недоумевали соседи. – Старшая сестра? Тетя?» Повариха вымыла бобы и с кастрюлькой в руках вернулась в комнату. Несколько бобов плавало на поверхности.

Мальчик хлопотал возле спиртовки, он хотел было спросить у Тхюи, кто эта женщина, но промолчал, и не только потому, что услышал шаги возвращающейся тетушки Ти, но и потому, что вдруг захотелось остаться еще какое-то время в неведении и дать волю фантазии… А вдруг это мама! Нет, вряд ли. Ведь будь это мама, сестра наверняка тут же сказала бы об этом. И потом, настоящая мама не такая.

Понятие «мама» для мальчика было слишком отвлеченным – о матери он знал лишь по рассказам сестры.

«А может, это все-таки мама», – продолжал спрашивать себя мальчик, хотя и сам уже хорошо понимал, что этого не может быть. Скорее всего, она знакомая сестры, наверно, они вместе работают у одних и тех же хозяев, – вот как Ким в доме у мадам Жаклин. Но эта женщина почему-то кажется близкой, родной. Может, они с Тхюи уже давно знают друг друга? Но ведь сестра служит в баре всего двадцать дней. Ну да ладно. Мальчик чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю, послышался тихий треск – видимо, на фитиль попала вода, и теперь придется его подсушить. У мальчика было время подумать, помечтать. С некоторых пор Ты стал мечтать о том далеком, неведомом дне, когда к ним в комнатку войдет мама… Они с сестрой будут сидеть за ужином, а мама войдет и скажет: «Доченька, сын! Я вернулась к вам!» Конечно, он и Тхюи сразу бросятся к ней. Или он вернется из школы – а мама дома! Сидит с Тхюи. Или лучше всего так: придет сестра и приведет с собой маму.

– Иди-ка мыть руки. Скоро будем ужинать! – Тетушка Ти поставила кастрюльку с бобами на спиртовку и посильнее открутила фитиль.

– Чего ты удивляешься? – Тетушка Ти открыла котелок с рисом и улыбнулась мальчику: – Я работаю вместе с твоей сестрой, а зовут меня тетя Ти.

Она ловко накладывала рис. Мальчик ровненько сложил палочки для еды и положил их сверху на чашку тети. Потом пододвинул к себе свою. От огорчения у него перехватило дыхание. И зачем это она так сразу все сказала про себя. Он и без того знал, что женщина, сидящая напротив него, вовсе не мама. Ну и пусть! Но зачем понадобилось сразу об этом объявлять? Куда лучше было бы сидеть и воображать, что мама тут…

Тетушка Ти подкладывала мальчику в чашку еды и расспрашивала о школе, о друзьях, о сестре.

Тхюи пошевелилась. Видно, мокрый платок у нее на лбу согрелся. Она перевернула его. Голова уже не раскалывалась от боли, как недавно, в баре, но Тхюи лежала тихо. Впервые она испытывала чувство необычайного покоя. Что было бы с нею, если бы не забота доброй тетушки Ти?

Пых! Сварившийся боб стрельнул в крышку кастрюльки. Тетушка Ти не спеша положила палочки для еды, встала и с шумовкой в руках подошла к спиртовке. «От зеленых бобов, как бы ты ни захмелел, все полегче станет».

– Ну, а теперь как же? – она вернулась к прерванному разговору с мальчиком: – И твоя учительница до сих пор на свои деньги покупает для тебя тетради и книги?

– Да, она думает, что мы все еще живем в нужде, как тогда, когда Тхюи носила воду…

Лампочка мигнула – свет стал ярче. Только теперь тетушка Ти смогла рассмотреть мальчика: чертами и цветом лица он очень походил на сестру.

– Раз сегодня нет красавицы Тхюи, я избираю королевой тебя!

По лицу девушки пробежала тень. Американец погладил ее по волосам, схваченным блестящей заколкой и широкой волной ниспадающим на грудь. Девушка повернулась к нему, но тот, улыбаясь, уже занялся другими девицами. Какой-то американец поднял бокал и, с силой стукнув им об стол, крикнул что-то и расхохотался. Девушки настороженно смотрели на него. Он продолжал раскатисто хохотать и вдруг как-то сразу затих. Потом поднялся еще один – большой, краснорожий, он оставил девицу за столиком одну и подсел к ее подруге. Такое уж было у него обыкновение. Как и у прочих американцев: сегодня сидит с одной девушкой, завтра – глядишь, рядом с ним уже другая. У них это называется «сменой блюд». Но бывает и так: приглянется американцу какая-нибудь одна, и он только к ней и садится за столик – и всегда на одно и то же определенное место. Вот таким посетителем и был майор Дорис. Для него существовала только одна Тхюи.

– Ты какая-то сердитая… – Американец задумчиво перебирал мягкие волосы девушки. – Каждая девушка, каждая женщина считает себя звездой с силой притяжения, значительно превышающей силу притяжения любого небесного тела. Но, – продолжал он, помедлив, – мужчина обычно оценивает женщину объективно и впадает в преувеличение, только если влюблен.

Он наклонил голову и заглянул девушке в глаза.

– Это я о мужчинах вообще, что же касается меня, я совсем другое дело. Ты согласна с этим? – Он пожал плечами и саркастически усмехнулся. – Мне опротивели эти бесконечные возлияния и увлечения на час… Надоели и вы все до чертиков!.. Но ничего другого не придумаешь… Хоть тресни! Некуда себя деть! Иной раз хочешь плюнуть на все эти развлечения и не ходить сюда, а ноги сами несут… Наваждение…