Текст книги "Девушка из бара"

Автор книги: Ха Кхань Линь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава III

Узнав о том, что Тхюи вышла из госпиталя, капитан Хюйен и обрадовался и огорчился. Обрадовался потому, что Тхюи, чудом оставшаяся в живых, не собирается доставлять ему никаких хлопот. Огорчился же потому, что девчонка улизнула, и теперь ему уже не удастся, как раньше, поизмываться над ней в свое удовольствие.

При французах он дослужился до чина старшего сержанта, потом расстался с провинцией Тхайбинь, откуда был родом, эвакуировался на Юг и пошел служить к Нго Диням. Когда его часть действовала в пятой зоне, Хюйен был удостоен чина младшего лейтенанта. С тех пор как он стал служить не французам, а американцам, в его жизни произошли большие перемены: теперь он пользовался покровительством высокого начальства. А все дело в том, что его почтенные предки, еще в ту пору когда Хюйен и его младшие братья были шкодливыми мальчишками, додумались распрощаться со своей землей, закололи буйвола и быков, спалили жилище… и подались на Юг, где Хюйен и ему подобные сразу же оказались в числе «лучших представителей вьетнамской нации», то есть лютых врагов вьетконговцев. Благодаря тому, что он неукоснительно выполнял все приказы начальства во время карательных операций и, не дрогнув, чинил одно злодеяние за другим, Хюйен продвигался по службе намного быстрее других. В пятьдесят седьмом году его перевели в Хюэ, где возложили на него почетную обязанность телохранителя – он охранял самого шефа, Нго Динь Кана. Наказывать, вымогать деньги, прикрываясь именем самого шефа, – это было совсем недурственно! Где бы ни был Хюйен, он ни в грош не ставил жизнь своих соотечественников, он был словно исчадие ада, утратившее человеческий образ. Если в полдень, когда шеф ложился отдохнуть, на территории резиденции в Намнги раздавался малейший шум, Хюйен начинал метаться, как дикий зверь. Штрафы, избиения, страшные пытки водой… И подчиненных своих капитан Хюйен мордовал, как только мог, по любому поводу. Его радовало, когда он видел страх на лицах людей, он испытывал в такие минуты удовольствие, как от хорошей затяжки.

Удовлетворение прихотей монахини Чан Ле Суан, поклонником которой был сам шеф, Хюйен считал делом чести для такого, как он, вояки.

Ле Суан обычно появлялась в Хюэ летом или осенью. Уж кому, как не Хюйену, известны все ее достоинства – он любил похвастаться этим перед другими, – ведь он не раз охотился с монахиней на диких уток и катался по морю. На охоте монахиня не уступала ни одному из трех правителей: Ню, Дьему и Кану. Просто потрясающе, до чего метко она стреляла, а ведь всего-навсего женщина! Однажды он произнес ее имя во сне и навлек на себя гнев жены. Дело в том, что накануне он целый день прислуживал Ле Суан на охоте. Целый батальон солдат был выделен для охраны, а капитан Хюйен и другие офицеры бегали за дичью, подстреленной Ле Суан и Каном. Иногда Хюйен наблюдал, как Ле Суан и Кан гоняются друг за другом на лужайке, перепрыгивая с бугорка на бугорок, – и, несмотря на то, что перед ним был сам Кан, Хюйен испытывал ревность. А что, если всадись в Кана пулю? Ради этого можно и умереть. Когда-то в древности царица Клеопатра, подарив своему избраннику ночь любви, взамен требовала жизнь. А чем Ле Суан хуже? Хюйен давно понял, что его собственная жена не стоит и подметки Ле Суан! Она глупа и помешана на нарядах. Хюйен никогда не интересовался здоровьем жены, и еще меньше – ее чувствами. Для него она была всего лишь родильной машиной. А она ревновала его даже к женщинам, которых он и в глаза не видел. Однажды жена какого-то солдата пришла навестить своего мужа, но перепутала дом и по ошибке попала к ним. Бабенка была смазливая, и не успела она и слова сказать, как выскочила жена Хюйена и, словно фурия, накинулась на воображаемую соперницу. Перепуганная женщина бросилась наутек, а фурия продолжала вопить ей вслед… Едва прислуга, нанявшаяся к ним в дом, успевала вступить в пору девичества, как ее выгоняли вон. Помнится, Тхюи была еще совсем маленькой, но на глазах хорошела, и жена стала ревновать его к ней. До того самого дня, когда раскрылась вся эта история, жена все пыталась угадать по глазам Хюйена, нет ли тут греха, но разобраться во всем самой у нее явно не хватало ума. Она ведь была на редкость тупа и невежественна! Правда, Хюйен и сам считал, что для женщины ее среды образование является необязательным атрибутом, чем-то вроде косметического крема. Ему приходилось бывать в аристократических салонах, куда приглашали и жен офицеров. Женщины этого круга были, как правило, молоды и хороши собой и умели поддержать беседу, набравшись кое-каких знаний – обо всем понемногу, поэтому, как только разгорался спор на какую-то серьезную тему, они льнули к сынкам высокопоставленных чиновников. Впрочем, женщинам этого круга особых знаний и не требуется. Встречаются такие, как Ле Суан, но не всем же такими быть! Да, жене Хюйена до нее далеко, очень далеко. Иногда его охватывало уныние. Как его угораздило связать свою жизнь с такой женщиной. Эх, если бы он был свободен… Да теперь поздно об этом сожалеть – ведь женился он еще тогда, когда служил в легионе краснобрючников.

Однажды летом Ле Суан приехала из Сайгона в Хюэ. Капитан Хюйен получил приказание приготовить все для морской прогулки. Два батальона солдат – тот, которым командовал он, Хюйен, и еще один – были вызваны для охраны. Хюйену вместе с другим офицером позволили сопровождать Ле Суан и Кана на яхте. Мало кому приходилось ступать на личную яхту Дьема! Она стояла в живописном месте. К приезду Ле Суан на яхту доставили ворох белья, купальники всевозможных фасонов со всего света, шампуни лучших фирм из Англии, Америки, Японии…

Когда они готовились отшвартоваться, Ле Суан, откинувшись в кресле, вдруг приказала:

– Одному занять место на корме!

Кан тут же исполнил приказ. Капитана Хюйена охватила неописуемая радость, от волнения у него задрожали колени и закружилась голова. Счастье всегда приходило к нему нежданно, и в такие минуты он терялся, на него находило оцепенение, и он становился неловким и несообразительным.

Хюйен потянулся за веслом, как-то весь согнулся, стал неповоротливым и скованным.

А Ле Суан между тем взглянула на Кана и вызывающе захохотала – так мог смеяться разве что оборотень.

– Кан, ты что, разучился править?

Только тут Кан понял, что над ним посмеялись, он отодвинул в сторону сосуд для курения опиума, рванулся вперед и столкнул капитана Хюйена в воду. Волны накрыли Хюйена, он вынырнул и с трудом, в намокшей одежде, поплыл к берегу. Грубость Кана привела его в бешенство, он не мог простить себе, что удар застал его врасплох. Если бы он был более ловким, он увернулся бы и не наглотался соленой воды. Хорошо, еще легко отделался. Хюйен считал себя оскорбленным. Ведь Кан унизил его на глазах первой дамы государства! И его не миновала участь других верных слуг правителя! С тех пор Хюйен затаил злобу против Кана. Когда был свергнут Дьем и население Хюэ потребовало, чтобы Кан был четвертован, капитан Хюйен тут же встал на сторону генерала Зыонг Ван Миня – против Кана. Он рассказывал всем подряд о том, как этот Кан измывался над ним, как он жестоко обращался с его семьей, как сбросил его в море, предварительно надавав пощечин. Хюйен придумал историю о том, как его младший брат якобы поймал красивую птицу, с которой не хотел расставаться ни за какие деньги, а Кан заставил его продать ему эту птицу всего за один пиастр! Продавать было ни к чему, не продать – страшно, унести домой – еще страшней. Хюйен называл Кана эксплуататором, диктатором, подлым трусом…

Благодаря умению льстить и выкручиваться из любой ситуации, а также благодаря тому, что он без сожаления менял хозяев, Хюйен и при американцах сохранил свой чин и даже кое-что выгадал: теперь ему стали давать еще и новые поручения. Особое наслаждение доставляло ему истребление патриотов, независимо от того, к каким слоям общества они принадлежали, он испытывал садистское наслаждение, истязая людей, главным образом семьи подпольщиков, попавших в его лапы, он испытывал странное чувство – нечто вроде классового реванша. То же самое было и в истории с Тхюи. Он сознательно изуродовал ей жизнь, действовал жестоко и беспощадно. Хюйен знал о том, что случилось с родителями девочки, и у него созрел дьявольский план – он изведет весь род этих коммунистов до последнего колена!

Вечером он явится в дом к Тхюи… Вооруженный до зубов, на своей личной машине. Не умеешь пользоваться моментом – считай, прожил впустую. Эти вьетконговцы начинают уничтожать стратегические деревни[4]4
  Американцы и сайгонская администрация сгоняли сельское население в так называемые стратегические деревни – своего рода концентрационные лагеря.


[Закрыть] даже в близлежащих районах. Надо снова загнать их за колючую проволоку, надо показать им почем фунт лиха! Они подбираются к городским предместьям, не сегодня-завтра окажутся и в городах. Их всех надо уничтожать, всех до единого! Он им покажет! Ни один не уйдет живым! Пощады не будет ни старикам, ни детям! Если их не уничтожить – они уничтожат тебя. Ну погодите!

Он стиснул зубы и дал газ… Машина промчалась сквозь раскрытые стальные ворота и выехала на шоссе.

Кроме многочисленных тюрем в селах и городах, на равнинах и в лесах и на островах, в море, Кан устроил подземную тюрьму прямо на территории своей резиденции. В ней держали почти исключительно женщин, были там и дети. Заключенным давали по две щепотки риса в день, который бросали через решетку. Рис шлепался в никогда не просыхавшую жижу, натекавшую из неисправного канализационного стока, там же разлагались трупы, которые подолгу не убирались. Терзаемые страшным голодом, женщины съели не только все свои лохмотья, но и брошенные неизвестно кем и когда старые мешки – и остались в одном белье.

Хюйен был назначен сюда, как только закончилось строительство этой подземной тюрьмы. Подчиняясь приказу своего шефа, он рьяно охотился за патриотами, самолично пытал арестованных, случалось ему и закапывать людей заживо. С шайкой таких же, увешанных оружием, оголтелых головорезов – на манер гитлеровских карателей – он врывался среди ночи в чужие дома, по его приказу арестованных связывали и, не обращая внимания на надрывный плач детишек, заталкивали в машину. Лицо Хюйена оставалось бесстрастным, словно железная маска, – настолько привычными стали для него эти сцены. Он с наслаждением мучил людей, которых арестовывал. Оказывается, у жителей пятой зоны кровь такого же алого цвета, как и у жителей Хюэ, и все они призывали одинаковые проклятья на его голову. Но эти проклятья ничуть не трогали его. Хотя один случай – на его взгляд, нетипичный – все-таки омрачил его жизнь.

В ту пору стояли зловеще тихие ночи. В саду Кана ночное безмолвие не нарушало даже шуршание насекомых – по ночам стояли пронизывающие холода. В такие ночи орхидеи, привезенные из разных мест, напоминали подвешенные отрубленные женские головы, а цветущие кусты, привлекавшие днем нежными красками и свежестью, ночью, казалось, печально клонили долу густую листву, похожую на спутанные мокрые волосы утопленницы, и почему-то отливали кроваво-красным цветом. В такие ночи все птицы прятались в своих гнездах, и только совы, неизвестно откуда появлявшиеся, издавали жуткие крики на ветках вековых деревьев. Вазоны разной величины, расставленные по саду правильными рядами, напоминали мифических стражей: стоит кому-нибудь появиться в саду, они тут же схватят его и бросят в преисподнюю. В такие поздние часы, когда зловещая тишина ночи нарушалась разве что шелестом листвы, капитана Хюйена преследовали кошмарные видения. Он слышал стоны безвинно загубленных людей, которые доносились из-под земли, но не с той стороны, где была подземная тюрьма, а отовсюду. Ему начинало казаться, что в саду не осталось ни одного уголка, откуда бы не доносились стоны детей и матерей. В его воображении упорно возникала одна и та же картина: мост через мрачное озеро, освещенное лунным светом, – этот мост вел прямо к вратам преисподней, изображения которой он видел в детстве на китайских картинках. И он снова вспоминал леденящий душу взгляд той женщины… Капитану становилось жутко, его била дрожь, и приходилось принимать двойную дозу снотворного, но и оно не всегда действовало. Он с головой накрывался одеялом, но в ушах продолжали звучать слова того человека:

– Ваша банда потеряла человеческий облик! Выставили напоказ связанную голую женщину… и хозяева и их холуи превратились в диких зверей… Если бы меня вдруг отпустили, – мужчина впился в мучителей взглядом, полным жгучей ненависти, – если бы меня отпустили, я бы в ту же минуту снова пошел бить американских захватчиков, если бы меня отпустили через три года, я сделал бы то же самое. Вы спрашиваете, до каких пор вас будут бить вьетнамские коммунисты? До тех пор, пока от вас и ваших американских хозяев не останется и духу…

Хюйен запомнил каждое слово, и этот голос до сих пор звучал у него в ушах. Он стонал, обхватив голову руками и проклиная все на свете.

Связанный мужчина стоял напротив женщины на балконе третьего этажа. Помнится, Кан притаился за дверью и слушал. Возможно, этот вьетконговец угадал, что Кан подслушивает под дверью, потому и говорил так громко.

Потом заговорила женщина, и, что самое удивительное, мужчина словно не испытывал стыда от того, что видел ее наготу. И еще ведь был ребенок, ребенок вьетконговцев…

Капитан Хюйен и его напарник вдруг поняли, почему эти люди не стыдятся друг друга. Это ему, капитану Хюйену, и его подручным должно быть совестно. Напарник Хюйена стоял, заложив руки за спину и слегка наклонив голову.

Женщина говорила громко и внятно:

– В вашей воле убить нас, но вы не в силах уничтожить всех патриотов Южного Вьетнама. Один погибнет, но на его место тут же станет другой… Вы вольны убить нас, но вы не заставите нас отступить от своей цели.

– Хватит, достаточно! – завопил напарник Хюйена. – Я кокну вас и без ваших наставлений.

Его налившееся кровью лицо задергалось в тике.

– Пора с ними кончать…

Не успел он договорить, как Хюйен ударил кулаком в бок связанного мужчину. Тот потерял равновесие, перевалился через низкие перила балкона и упал вниз, словно листок с ветки. Глухой удар, слабый вскрик… И в то же мгновение женщина со спутанными, опаленными во время пыток волосами рванулась к напарнику Хюйена и что есть силы ударила его головой в грудь, а связанными на запястье руками нанесла ему такой же неожиданный удар в бок. Не ожидая этого нападения, тот не удержался на месте и с диким воплем рухнул с балкона, тщетно пытаясь уцепиться на лету за какую-то невидимую опору в воздухе. Глухой удар оземь… Когда Хюйен с пистолетом в руках подбежал к распростертому на земле телу, его помощник еще хрипел. «Я уничтожу их! Всех уничтожу!» – заорал капитан.

Его вопль был заглушен топотом ног. На какой-то миг он вдруг заколебался: должен ли он сбросить женщину с балкона? Он словно забыл о приказе шефа. «Уничтожить обоих, сбросить с третьего этажа, без шума, без выстрелов, а наутро пустить слух, будто вьетконговцы покончили с собой». Но уже в следующее мгновение Хюйена охватила ярость, он должен немедленно, сию же минуту отомстить за своего напарника. Он дернул женщину за руку и убедился, что провод, которым она была связана, ослаб. Размахивая пистолетом и стараясь держать его дулом вверх, он с силой толкнул женщину к борту балкона. Послышался хруст – видимо, от резкого удара о борт балкона сломался позвоночник, но женщина не упала вниз, а продолжала упираться спиной о борт балкона. На какую-то долю секунды их взгляды встретились: в ее глазах была такая жгучая, такая неукротимая ненависть, словно она хотела испепелить его своим взглядом. Хюйену показалось, что его ударило током. Он перевел взгляд на ноги женщины: они словно вросли в пол. Замешательство капитана продолжалось какие-то доли секунды: он тут же стряхнул с себя оцепенение, но она уже успела вцепиться в его руку, и дуло пистолета оказалось направленным в его сторону… Хюйен и сам не понял, каким образом сработал спусковой крючок – он успел лишь инстинктивно дернуть плечом, но пуля его все-таки задела. Капитан услышал топот ног – это подоспели солдаты. И тело женщины полетело вниз…

Рана оказалась нетяжелой. Пуля лишь задела плечевые мускулы, оставив небольшой шрам – двадцать седьмой по счету шрам на его теле.

Женщина умерла не сразу. И вообще все произошло совсем не так, как было предусмотрено: и этот выстрел, и слишком громкий предсмертный крик напарника капитана и сама его смерть…

Все это совершенно не входило в планы начальства. Хюйен знал, что в эти злополучные минуты его шеф, закрыв лицо руками, сидит запершись в своем кабинете. Осеняя себя крестным знамением, молясь богородице и Христу.

«…Я умираю, но живы мои соотечественники, мои товарищи», – шептала женщина. Солдат-охранник оторвал кусок гардины и прикрыл тело женщины, затем оттащил его подальше от того места, где лежал напарник капитана Хюйена. Солдат смотрел на умирающую с тупым страхом.

Хюйен между тем спустился вниз, зажимая рукой рану на плече. За ним спустились вниз и остальные. Вид у всех был обескураженный. Во дворе столпились солдаты и полицейские, и это тоже было вовсе ни к чему. Они слышали, как женщина внятно сказала: «Мои соотечественники, мои товарищи все равно не дадут вам спокойно жить…» Женщина смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, собирая остатки сил, чтобы сказать эти последние слова…

…Хюйен до сих пор помнит глаза женщины перед тем, как ее сбросили с балкона, и в тот момент, когда он сбежал вниз, зажимая рану на плече. Вокруг ее головы натекла лужа крови…

В двадцать седьмой раз смерть пощадила его. Но этот двадцать седьмой выстрел оказался роковым. Память то и дело возвращала его к событиям той ночи. С тех пор он загубил не одну жизнь, среди его жертв были и женщины, но ни одни глаза не смотрели на него так страшно. Этот вселявший ужас взгляд преследовал его повсюду. При виде орхидей, походивших на спутанные, слипшиеся от крови волосы повешенных женщин, он почему-то вспоминал не прежние расправы со своими жертвами, а короткие, подпаленные волосы той женщины, которую ему было поручено сбросить с балкона.

Иногда, представив взгляд той женщины, он обхватывал голову руками и с диким воплем пускался бежать куда-то как безумный. Когда у него пытались узнать, что с ним, он, как правило, отмалчивался, не смея сказать правду. И если глухой ночью Хюйен вдруг слышал стон, он сразу же ощущал на себе напряженный, словно наэлектризованный взгляд той женщины на балконе. Память неизменно возвращала его к этой сцене. Иногда он с проклятиями бил себя в грудь, шепча в бессильной злобе: «Было бы из-за чего терзаться! Подумаешь, какая-то вьетконговка, провались она пропадом, дьявольское наваждение!»

Однако проклятья не приносили облегчения, кошмарное видение не оставляло Хюйена, как ни старался он от него избавиться.

Пытаясь освободиться от наваждения, Хюйен стал пить и вскоре пристрастился к спиртному, приобрел повадки настоящего пьяницы. В моменты тяжелого опьянения по крайней мере наступало забытье… И вот сегодня, направляясь к дому Тхюи, он почему-то опять вспомнил глаза той женщины. Снова ему казалось, что ее глаза смотрят на него со всех сторон… По телу пробежал озноб… «Я уничтожу их! Всех уничто-ожу!», – зарычал он. Эта маленькая Тхюи вырастет и, наверное, станет смотреть на него таким же ненавидящим взглядом.

– Не бывать этому! – неожиданно произнес он вслух.

Хюйен шумно втянул в себя воздух и, с силой сжав баранку, резко затормозил. Раздался пронзительный скрежет тормозов. Тхюи вздрогнула и отпрянула на обочину дороги. Она едва не упала, поскользнувшись на гравии, но удержалась и с коромыслом на плече торопливо пошла в сторону. В каплях воды, выплеснувшейся на дорогу, играло солнце. Машина остановилась в нескольких шагах от девушки. Тхюи вдруг узнала эту военную машину. И в ту же минуту она услышала свое имя.

– Эй, Тхюи!

Обернувшись на этот оклик, больно резанувший слух, Тхюи увидела обветренную физиономию с резкими чертами. Горячая кровь прилила к ее лицу, долго сдерживаемая затаенная ярость охватила все ее существо. Крепко сжав губы, Тхюи решительно пошла прочь.

Не вылезая из машины, Хюйен крикнул:

– Эй, похоже, ты избегаешь меня! А ведь ты милашка, ты очень недурна, ты это знаешь?

Голос у капитана был хриплый, глаза глядели как-то странно, он явно был не в себе.

Тхюи прибавила шаг. Ее лицо, минуту назад пунцовое, побледнело и стало мертвенно-серым. «О небо, опять он начинает болтать о моей красоте, и без того по его милости нет жизни». Из груди Тхюи вырвался горестный стон.

Во всех подробностях она представила себе тот страшный день. О, она помнила все слишком хорошо – помнила налившиеся кровью глаза капитана, его мускулистые цепкие руки, лицо с резкими чертами. В тот день жены капитана не было дома. Было уже за полночь, но Тхюи по обыкновению не ложилась спать – нужно закончить стирку и еще кое-какие дела, с которыми она не успела управиться за день. Хюйен вернулся из ресторана, она издали почувствовала запах винного перегара.

Когда его волосатые сильные руки неожиданно обхватили Тхюи грубо и властно, она замахнулась на него электрическим утюгом, но Хюйен ловко увернулся и заломил ей руки за спину. Тхюи кусалась, царапалась, кричала, но он заткнул ей рот носовым платком и повалил прямо на кафельный пол, заляпанный мыльной пеной и кофейной гущей, блестящие волосы Тхюи оказались туго намотанными на его потную, не ведающую жалости руку. Тхюи приглушенно выла, отчаянно билась, ее широко открытые глаза остекленели от ужаса. Обитая железом дверь была плотно закрыта. Тхюи стало дурно от тяжелого запаха винного перегара и сигарет. О том, что было дальше, лучше не вспоминать…

Капитан Хюйен с усмешкой посмотрел на удаляющуюся фигуру Тхюи, откинулся на сиденье и, захлопнув дверцу, включил зажигание. Он нагнал Тхюи и медленно поехал рядом. Машина перевалила небольшой ров, проехала между рядами цветущих кустов и остановилась у самой террасы, возле дерева под названием «рыбья икра».

Тхюи торопливо опустила на землю ведра с водой, схватила коромысло и, с трудом переводя дыхание, сказала:

– Прошу вас, капитан, оставьте меня в покое, не срамите перед односельчанами. Уезжайте поскорее, а то придет тетушка Зьеу, начнет браниться.

Он молча открыл дверцу и вышел из машины. Каждый его шаг отдавался металлическим стуком подковок на его ботинках. Не обращая ни малейшего внимания на слова Тхюи, Хюйен подошел к ней вплотную и сказал жестко и строго:

– Как ты смеешь говорить мне это?! – на лице капитана ходили желваки, но он тут же овладел собой, и лицо его окаменело. – Ты, кажется, забыла, что я офицер?

Тхюи сделала вид, что не поняла его слов, и вошла в дом, словно для того, чтобы положить на место коромысло, обдумывая, нельзя ли улизнуть через заднюю дверь. При виде этого ненавистного лица, при звуках голоса Хюйена она чувствовала, что не в силах сдержаться, что она совершит сейчас что-то ужасное. Она понимала, что все это может обернуться новой бедой и для нее, и для тетушки Зьеу, и для братишки Ты… Она метнулась к задней двери, но капитан Хюйен, разгадав ее намерение, опередил Тхюи: он обошел дом и закрыл заднюю дверь, затем вернулся и, загородив собою входную дверь, с издевкой сказал:

– Вот что, Тхюи, поскольку я твой хозяин, я требую выслушать меня.

Он указал ей на стул:

– Садись-ка, поговорим.

Его губы скривились в презрительной гримасе.

– Мне недосуг с вами разговаривать, – резко бросила Тхюи. Ее побелевшие губы задрожали. – Пустите меня, не мешайте мне заниматься делами.

– Ха-ха! Ну и молодчина! А хороша-то как! Когда злишься, ты становишься еще красивее. И все же поостерегись. Напоминаю тебе: я твой хозяин.

Последние слова он произнес медленно и отчетливо.

– Ты разве забыла, с кем имеешь дело? – Капитан громко, самодовольно расхохотался.

– Забыла, с кем имею дело?! Забыла, кто вы? Как забыть! – Тхюи сделала шаг назад. – Подлец, вот кто вы, мерзкий негодяй, которого люди боятся ругать открыто… И еще… еще… сами сообразите, кто вы, если поразмыслите!

С этими словами Тхюи кинулась к двери, но споткнулась о ножку стола и едва не упала. Капитан схватил ее за руку, на его лице снова задвигались желваки.

– А ну, живо садись! И не вздумай больше удирать!

Он подтолкнул ее к стулу.

– До чего обнаглела! Я покажу тебе, как упрямиться!

Он еще крепче перехватил ее руку. Тхюи вырывалась, пыталась высвободиться, но ей это не удавалось. Тогда она в отчаянии закричала:

– Ой, люди добрые! Помогите! Ой, отпустите меня, отпусти-и-и…

Капитан сдавил ей горло одной рукой, а другой пытался нащупать что-то в кармане. Лицо его стало бесстрастным, как железная маска.

– Да замолчи ты! Молчи, говорят тебе! Перестань шуметь, не то я придушу тебя! И не таких успокаивал… перерезать горло мне не в диковинку…

Но Тхюи билась все сильнее, хотя рука Хюйена, словно железные тиски, сжимала ее горло. Пока он доставал что-то из кармана, ей удалось глотнуть воздуха, и в тот же миг она резко изогнулась и с силой вонзила крепкие зубы в руку капитана около локтя. От неожиданной боли он разжал пальцы. Тогда Тхюи что есть мочи ударила его головой в живот – он как раз успел вытащить из кармана длинную полосу грубой серой ткани. Но девушка уже выскользнула из его рук.

– Люди добрые! На помощь! Спасите! – отчаянно кричала Тхюи, выбежав из дому. Она бросилась к бамбуковой изгороди, мокрая от пота, красная, задыхающаяся…

Словно дикий зверь, почувствовавший, что добыча ускользает от него, капитан кинулся за своей жертвой. Он выхватил пистолет и прицелился в Тхюи.

– Замолчи! Сейчас же заткнись! Ни с места или я тебя пристрелю!

Но Тхюи, словно не слыша угроз, бежала к бамбуковой изгороди. Добежав, она стала вытаскивать из нее жерди, чтобы проделать лаз и выбраться из сада. При этом она продолжала громко кричать, призывая на помощь односельчан.

Раздался выстрел.

Капитан, прислонившись к банану, снова прицелился.

Тхюи, тщетно пытавшаяся протиснуться между бамбуковыми жердями, вдруг наткнулась на что-то холодное. Ага, пустая бутылка из-под рыбного соуса! Она схватила ее и, точно рассчитав движение руки, метнула… С глухим звуком бутылка ударилась о голову капитана.

– У тебя пистолет, а у меня вот что! – торжествующе закричала Тхюи.

Все произошло мгновенно, капитан не успел увернуться, хотя заметил, что Тхюи что-то подняла с земли. Ее движения были настолько быстрыми и точными, что увернуться было просто невозможно. Он почувствовал, как по виску бежит струйка крови… Обхватив голову руками, Хюйен зашатался и осел на землю…

На крик и выстрел сбежались перепуганные односельчане. Примчался Ты. Бледный, выпачканный в земле, задыхающийся от быстрого бега и испуга, он с плачем протискивался сквозь толпу.

– Где моя сестра? Где ты, Тхюи?

Капитан Хюйен с трудом поднялся с земли и, по-прежнему держась за голову обеими руками, направился к машине.

Люди, не понимая, что случилось, бросились к бамбуковой изгороди, где все еще возилась Тхюи. Послышались причитания:

– О небо, что за наказание!

Некоторые, смутно догадываясь, в какого рода историю попал капитан Хюйен, стали его удерживать:

– Господин капитан, куда же вы? Господин капитан, подождите, не уезжайте!

– Господин капитан, задержитесь, мы никак не поймем, что здесь произошло, надо разобраться!

Но капитан Хюйен, не выпуская из руки пистолета, молча прошел сквозь толпу, сел в машину и включил зажигание. По виску текла кровь, заливая офицерский мундир.

Тхюи же была почти невредима – если не считать царапины на ухе: пуля просвистела мимо, слегка задев ухо. Но поскольку, очевидно, был поврежден кровеносный сосуд, кровь текла и у нее.

Тетушка Ти, испуганно оглядев Тхюи, разорвала свой нагрудник из ткани лилового цвета и перевязала ее. Дядюшка Хай принес марганцовки и соленой воды. Дядюшка Нам натолок имбиря с диким луком – эта смесь хорошо заживляет раны. Братишка Ты прижимался к сестре, жалобно всхлипывая.

Тхюи, волнуясь, рассказала односельчанам всю историю от начала до конца. Когда она закончила, кто-то возмущенно сказал:

– Хватит, надо проучить его как следует. Подавай на него в суд!

Но другие тут же запротестовали:

– Не слушай этого советчика! Куда нам, неграмотным маленьким людям соваться в суд! Только неприятности наживешь!

– Обращаться в суд – дело пустое… Когда поднебесная обижает нас – это одно, а когда мы жалуемся на поднебесную – это совсем другое дело, все равно мы же и окажемся виноватыми! Случись что с нами – никто не посочувствует, кроме таких же бедняков, как мы сами. А потом, кто же подает в суд, не имея адвоката? Да и легко ли найти адвоката таким, как Тхюи?..

Один пожилой крестьянин хотел добавить: «Да к тому же еще и родители Тхюи вроде бы на Севере», – но тут же испугался: об этом лучше помалкивать, не то навлечешь беду на свою же голову. Ему не приходилось встречаться с матерью Тхюи, но с того дня, как девушка появилась в доме тетушки Зьеу с маленьким братом, он догадался, на чьей стороне ее мать. В нынешние времена самое главное – знать, кто на чьей стороне. Так что насчет родителей Тхюи лучше помалкивать.

А что касается самой Тхюи, девица она с норовом – ишь как хватила этого офицера – кровь так и хлещет. Надо же, казалась такой покладистой, а на деле выходит совсем наоборот. Теперь капитан не оставит так это дело… История еще не кончена, все впереди… А ведь своя рубашка ближе к телу, особенно если дело касается таких нищих, как мы. Впрочем, когда обзаводишься детьми, то поначалу и понятия не имеешь, какими они вырастут… Вот и эта Тхюи, еще молоко на губах не обсохло, а уже каких дел успела натворить…

Этот крестьянин совсем забыл, что несколько минут назад, увидев кровь на лице Тхюи, он первым бросился на помощь – порвал собственную повязку на голове и велел тетушке Ти перевязать рану Тхюи.

Тут вмешалась тетушка Ти:

– Я вот, к примеру, старая уже и немало повидала на своем веку, – сказала она, – но не помню, чтобы в нашей провинции Тхыатхиен бедняк подал в суд на чиновника. Да где же такое видано? Вот увидите, они все перевернут шиворот-навыворот, и белое станет черным, а черное – белым. Помните, как было с Люа: у нее уже было не то трое, не то четверо детей от Хиена, а эта Тхи явилась и увела у нее мужа прямо из-под носа. Дело дошло до суда, да только где бедной Люа с ней тягаться – Тхи ведь из богатой семьи, родни у нее много, и почти все они ходят в чиновниках, дом ломится от добра. Когда бедняжка Люа пришла к судье с официальным свидетельством о браке, он и слушать ее не захотел, выставил вон, да еще саданул по голове, чтобы не гналась за справедливостью.