Текст книги "Йоль (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
34
Мы уже почти бежали, когда тот вопль пронзил лес. Он был низким, грудным, и в нём не было ничего человеческого. Только звериная боль и ярость, смешанные в один леденящий душу вой. У меня внутри всё перевернулось. Скади остановилась рядом, её зелёные глаза расширились.
– Это он, – прошептала она с неожиданной для неё жалостью. – Они ранили его.
Мы переглянулись без слов и побежали на звук.
Лес будто сам вёл нас. Ветви елей отводились в стороны, открывая путь, снег под ногами утрамбовывался сам собой. Я не думала о том, куда мы бежим, – только о том, что там, впереди, происходит что-то необратимое. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Мы выскочили на опушку – ту самую, где Мартин и его люди проводили ритуалы – и оцепенели.
Картина была одновременно и ожидаемой, и чудовищной. Посреди поляны, освещённый призрачным светом луны, стоял Крампус. Но теперь из его груди, прямо в том месте, где должно быть сердце, торчали две стрелы с тёмными, тускло поблёскивающими наконечниками – из его жертвенного камня. Они вонзились глубоко, почти по самые оперения. Из ран сочилась густая чёрная жидкость, которая дымилась на снегу.
Неподалёку, припав на одно колено и перезаряжая арбалет, был Бьёрн. Его лицо исказила гримаса сосредоточенной ненависти. Он вскинул оружие, прицелился и выпустил третью стрелу.
Она вонзилась Крампусу в плечо. Чудовище взревело – на этот раз не от боли, а от безумного, всепоглощающего гнева. Оно развернулось к Бьёрну таким стремительным движением, что тот едва успел отпрыгнуть, но не до конца. Мощная, покрытая шерстью лапа с размаху ударила его по корпусу.
Раздался глухой, кошмарный звук – будто ломаются рёбра. Бьёрн взвыл – коротко, по-звериному – и отлетел в сугроб, оставив в снегу алую борозду. Он не встал.
– Нет! – вырвалось у меня.
Но на поле боя уже был Фенрир. Он возник из тени деревьев позади Крампуса, с ружьём наперевес. Два выстрела – глухие, отрывистые – разорвали тишину. Пули ударили чудовищу в спину, но лишь отшлёпали по толстой шкуре, не причинив видимого вреда. Крампус медленно повернулся, его горящие глаза сузились.
Фенрир швырнул ружьё в снег и выхватил кинжал – с лезвием из тёмного камня. Оно блеснуло в лунном свете холодным, смертельным блеском.
– Ну давай же! – зарычал он, и голос его звучал хрипло, почти как у зверя. – Только ты и я! Пора покончить с этим!
Крампус двинулся на него. Его когти, длинные и чёрные, как ледяные сосульки, протянулись к Фенриру. Тот отпрыгнул в сторону с нечеловеческой ловкостью, кинжал взметнулся в воздухе, оставляя в лапе чудовища глубокий, дымящийся разрез. Крампус взревел снова, но теперь в его рыке слышалась не только ярость, но и… боль? Да, каменное лезвие жгло его плоть.
– Прекрати! – крикнула Скади и, не раздумывая, бросилась вперёд к ним, её лицо было бледным от ужаса. – Так нельзя! Остановись!
Я побежала за ней, попыталась схватить её за руку, но она вырвалась. Её глаза были полны отчаяния.
Фенрир на секунду отвлёкся – взглянул на неё. И этой секунды хватило. Лапа Крампуса рванулась вперёд, когти скользнули по груди Фенрира, разорвали ткань куртки, кожу… и почти достали до горла. Он успел перехватить её обеими руками, остановив смертельный удар в сантиметре от шеи. Но кинжал выпал из его пальцев и утонул в снегу с мягким шуршанием.
Он оттолкнул лапу и откатился в сторону, тяжело дыша. На его груди уже расплывалось тёмное пятно.
И тут с другой стороны опушки появились они. Мартин. И с ним двое охотников – те, что выжили после схватки с Перхильдой. Они были измазаны грязью и кровью, но в руках у них были ружья. И глаза – более чем решительные.
Мартин поднял руку, указывая на Фенрира.
– В волка! Стреляйте, пока не превратился!
Охотники вскинули ружья. Фенрир мельком взглянул на них, на меня, на кинжал, потерянный в снегу. У него не оставалось выхода.
Он начал меняться.
Это было не так, как в кино – плавно и красиво. Это было больно. Я слышала, как хрустят кости, как рвётся ткань куртки. Его тело содрогалось, лицо искажалось гримасой боли. И в тот миг, когда охотники выстрелили, он уже был не совсем человеком.
Одна пуля задела его в бок. Он взвыл – но теперь это был настоящий волчий вой, полный боли и гнева. Серебро. Они стреляли серебряными пулями.
Фенрир – теперь уже огромный, серебристо-серый волк – развернулся и бросился на охотников. Первого он сбил с ног ещё до того, как тот успел перезарядиться. Второй выстрелил почти в упор, но волк увернулся, и пуля лишь опалила ему шерсть на боку.
Мартин отступил, лицо его побелело. Он что-то кричал, но его слова тонули в рёве, в рыке, в хрусте костей.
А Крампус… он повернулся к нам. Его глаза, пылавшие жёлтым огнём, уставились на Скади и на меня. Он двинулся в нашу сторону.
Скади вырвалась из оцепенения. Она вышла вперёд, подняла руки – не в защите, а словно в приветствии. И заговорила на незнакомом мне языке, древнем и певучем. Это были не слова, а скорее звуки – шум ветра в ветвях, журчание ручья, шелест первой травы под снегом.
Крампус замедлил шаг. Его голова склонилась набок, будто он прислушивался. Пламя в его глазах дрогнуло.
Скади увидела это – и потеряла осторожность. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её голос стал громче, настойчивее, он звучал теперь как заклинание, как молитва. И лес вокруг откликался: ветви тянулись к поляне, корни шевелились под снегом, даже воздух звенел, наполняясь силой.
Она говорила ему о том, каким он был. О том, как слушал голоса деревьев. Как отзывался на зов весны. Как дарил жизнь, а не забирал её.
Крампус замер. Казалось, он слушает. И Скади, ободрённая, подошла ещё ближе, протянула к нему руку…
…и он схватил её.
Его огромная лапа обхватила её талию и подняла над землёй. Скади вскрикнула – коротко, больше от неожиданности. Его пальцы сжались, и я услышала, как хрустнули её рёбра.
– Нет! – закричала я, бросаясь вперёд.
Но меня опередил Бьёрн.
Он поднялся из сугроба, весь в крови, с лицом, искажённым болью. Но он поднялся. И вместо того, чтобы подобрать кинжал и ударить Крампусу в спину – что было бы логично и разумно, – он бросился к его лапе, вцепился в неё и начал наносить удары кулаками, локтями, чем угодно.
– Отпусти её, тварь! – хрипел он. – Отпусти!
Крампус взревел от внезапности и раздражения. Он дёрнул лапой, швырнув Бьёрна прочь – тот ударился о ствол сосны и осел на снег, хрипя. Но лапа разжалась. Скади упала рядом со мной, издав сдавленный стон.
Я присела рядом, трясущимися руками пытаясь понять, цела ли она. Она дышала, но дыхание было прерывистым, болезненным. Глаза её были полны слёз.
– Что делать? – прошептала я. – Скади, что нам делать?
Она повернула ко мне голову, её пальцы вцепились в мою руку.
– Удержать… его на месте, – выдохнула она. – Я могу до него достучаться… но нужно его держать.
– Твои деревья… корни…
– Нет… – она покачала головой, и по её лицу пробежала судорога. – Здесь слишком мало деревьев… остальные не дотянутся.
Я посмотрела на поляну. Бьёрн лежал неподвижно, из его рта текла кровь. Фенрир – теперь волк – рвал первого охотника, но Мартин уже целился в него из ружья. Крампус снова поворачивался к нам, его глаза горели жаждой мести.
Паника подкатила к горлу. Но Скади сжала мою руку ещё сильнее.
– Элинор, – прошептала она, и в её голосе была стальная решимость. – Всё, что говорил Мартин, – ложь. Это место… оно кишит не упокоенными душами. Используй это.
– Но как? Я не понимаю…
– В тебе течёт кровь Дикой Охоты, – сказала она, и её зелёные глаза смотрели прямо в мою душу. – Тебе не нужно ничего понимать. Просто откликнись на зов. Давай, Элинор. Иначе мы все умрём.
Я посмотрела на Бьёрна. На Фенрира. На Скади. И сглотнула комок в горле.
Всю жизнь я бежала от этих голосов. От шёпотов в голове, от теней в углах, от того, что делало меня «сумасшедшей» в глазах других. Марк использовал это против меня. Врачи лечили таблетками. Я сама боялась этого, ненавидела.
Но теперь… теперь это был единственный шанс.
Я закрыла глаза. И перестала сопротивляться.
Я не просто услышала их – я позволила им войти. Их было не десяток, не два – их была сотня. Мужчины, женщины, даже дети. Те, кого принесли в жертву на этом камне. Те, кого убили во имя тёмного культа. Их боль, предательство, ярость – всё это хлынуло в меня, словно ледяной поток. Они кричали. Они умоляли. Они жаждали покоя.
И они хотели остановить это. Разорвать порочный круг. Не меньше, чем я.
– Помогите, – прошептала я. И это было уже не просьбой, а приказом. – Помогите нам.
Я открыла глаза.
Они уже были здесь.
Призрачные фигуры, полупрозрачные и мерцающие в лунном свете, стояли на опушке. Их было так много, что поляна почернела от их теней. Воздух стал ледяным, иней мгновенно покрыл ветви деревьев, мой собственный выдох превратился в облако пара.
Крампус остановился. Его глаза замерли, в них мелькнуло нечто – удивление? Узнавание?
Духи двинулись к нему. Медленно, неотвратимо. Они протягивали руки, не касаясь его, но их присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. Он попытался отбросить их – взмахнул лапой, зарычал. Но их было слишком много. Они облепили его, словно пчёлы, хватаясь за шерсть, рога, лапы. Их беззвучные крики слились в один протяжный стон, от которого кровь стыла в жилах.
Краем глаза я увидела, как несколько призраков отделились и потянулись к Мартину. Он отступил, лицо исказилось ужасом.
– Нет! – закричал он и выстрелил в призрака. Пуля прошла навылет, не причинив вреда. – Это невозможно!
Второй охотник просто упал на колени и завыл, закрыв лицо руками. Духи набросились на них – не со злостью, а с холодной, неумолимой справедливостью. Через секунду их крики стихли, растворившись в общем шёпоте.
Скади, стиснув зубы от боли, поднялась. Она оперлась на моё плечо, сделала шаг вперёд и снова заговорила с Крампусом. Теперь он слушал. Он не мог не слушать.
Её слова лились потоком – древние, певучие, полные тоски по чему-то утраченному. Она говорила ему о зелёных лугах, о полноводных ручьях, о первом снеге, который укрывает землю, а не убивает её. Она говорила о дарах, которые не требуют крови.
И по мере того, как она говорила, что-то начало меняться.
Не сразу. Он сопротивлялся. Я чувствовала это – его ярость, голод, уверенность в том, что только сила и страх имеют значение. Это было похоже на толстую корку льда, которая не хотела таять.
Но потом… потом в мою голову хлынули образы. Не мои – его.
Я увидела его молодым. Не чудовищем, а духом – высоким, стройным, с рогами, похожими на ветви старого дуба, и глазами цвета глубоко озера. Он шёл по лесу, и под его шагом трава зеленела, цветы распускались. Люди приходили к нему с дарами: с мёдом, хлебом, молоком. И он улыбался – улыбкой, полной доброты и мудрости. Он благословлял их поля, стада, дома.
А потом… потом появилась кровь. Сначала немного – животное, случайно поранившееся. Потом больше – намеренно. И он… попробовал. И это было сладко. Слишком сладко. Это опьяняло. Это давало силу, о которой он не подозревал. И он захотел ещё.
Люди увидели это – и принесли ещё. И ещё. И они просили взамен уже не просто урожай: они требовали победы над врагами, смерти недругов, власти. И он давал. Потому что теперь мог. Потому что теперь ему нужно было всё больше и больше.
А потом пришли другие. Духи леса, его сородичи. Просто нечисть. Они увидели, во что он превратился. Увидели культ, который разрастался, как раковая опухоль. И они… не стали его убивать. Они заточили его здесь, в этом лесу, в этой долине. Погрузили в сон, из которого он просыпался, лишь когда голод становился нестерпимым.
И он возненавидел их. Возненавидел всех. Он верил, что если убьёт тех, кто связан с этим местом, – то освободится. Снова станет прежним. Но прежним он быть уже не мог. Потому что забыл, каким был.
Всё это пронеслось в моей голове за секунды. И я поняла – это не просто его история. Это была и моя. Ловушка. Потеря себя. Ярость, пожирающая изнутри.
На моих глазах чудовищные черты Крампуса начали таять. Рога, бывшие острыми и грозными, стали похожи на ветви старого, мудрого дерева. Глаза из горящих угольков превратились в глубокие, тёмные озёра, в которых отражалось звёздное небо. Грубая, свалявшаяся шерсть стала густым красивым мехом, отливающим серебром в лунном свете. Когти остались, но теперь они выглядели не как оружие, а как часть его – естественная и даже… благородная.
Он стоял, огромный и величественный, и светился мягким, морозным сиянием. Он больше не воплощал ненависть. Он был… собой. Суровым, древним, но справедливым духом плодородия.
Духи отпустили его. Они отступили, образовав вокруг круг. И он… склонил голову. Сначала перед Скади. Потом – передо мной. Это был поклон. Благодарность.
Затем он развернулся и медленно, неспеша ушёл в чащу. Его фигура растворилась между деревьями, словно он стал частью леса, частью ночи, частью самого воздуха.
Но духи не ушли.
Они остались. Они смотрели на меня. Их шёпот стал громче, настойчивее. Они тянулись ко мне, не касаясь, но их присутствие было почти физическим – давящим, полным невыразимой тоски. Они просили взять их с собой. Провести туда, где нет боли. Где они наконец уснут.
И я… чувствовала, как меня тянет. Не просто мысленно – физически. Где-то вдали, за лесом, за горами, послышался топот копыт. Глухой, ритмичный, неотвратимый. И вой – не волчий, а какой-то иной, древний, зовущий. Это была Дикая Охота. И она звала меня.
Я подняла глаза к небу. И увидела то, чего не видела никогда: тени всадников на фоне луны, огни, мерцающие вдали, силуэты огромных псов. Это было… прекрасно. И страшно. И безумно заманчиво. Там была свобода. Сила. Там не было боли, прошлого, этой изматывающей борьбы.
Я сделала шаг к ним. Потом ещё один. Казалось, стоит только протянуть руку – и они явятся. Заберут меня. И все эти несчастные души, ждавшие своего часа столько лет.
– Элинор!
Голос донёсся сквозь туман, будто из-под воды. Знакомый. Настойчивый.
– Элинор!
Это была Скади. Но не только она.
– Элинор, прошу, – это был уже Фенрир. Его голос – хриплый, полный боли, но живой. – Не уходи.
Я поняла, что всю жизнь бежала. От мужа. От своего дара. От самой себя. Я была призраком в собственной жизни – боялась, пряталась, старалась быть «нормальной».
– Элинор, умоляю, останься!
Но могла ли я остаться на самом деле?
35
Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щель в тёмных шторах, разбудили меня. Они легли прямо на лицо – настойчивые и яркие, словно намеревались вытащить меня из постели во что бы то ни стало. Я зажмурилась, потянулась и попыталась натянуть одеяло на голову, свернувшись калачиком. В последнее время сон буквально прилипал ко мне: я засыпала рано, просыпалась поздно, а в промежутках могла задремать прямо на диване с книгой в руках. Организм требовал покоя, и я не сопротивлялась.
Полежав ещё минут десять, я наконец сдалась. Потянулась, зевнула и села на кровати. Пол под босыми ногами был прохладным. Я нащупала тапочки, накинула халат и побрела в ванную.
Холодная вода взбодрила. Я умылась, посмотрела на своё отражение в зеркале. Щёки округлились, под глазами почти не осталось синяков усталости. Я улыбнулась себе – неуверенно, будто проверяя, не сон ли это. Нет, не сон.
Я оделась в джинсы и тёплый свитер. Те, что были куплены год назад, сидели в обтяжку. Не то чтобы они стали малы, но раньше они висели на мне свободно, а теперь облегали бёдра и живот, подчёркивая округлившиеся формы. Я потрогала себя за бок, потом за живот – твёрдый, чуть выпуклый. Странное и приятное чувство. Наконец-то я набрала вес. Не просто вес – жизнь.
Я вышла из спальни и прошла на кухню. В доме было тихо, только тикали часы в гостиной. Поставила чайник на плиту, щёлкнула конфоркой. Пока вода грелась, подошла к окну.
Лес. Он изменился за эти месяцы. Раньше казался тёмной, плотной стеной, которая смотрела на дом с молчаливой угрозой. Теперь же всё было иначе. Снег лежал пушистым, чистым покрывалом на ветвях елей и сосен. Солнце играло в инее, рассыпая бриллиантовые искры. Лес уже не выглядел угрожающе. Он просто был. Спал. И в этой зимней дремоте была какая-то благодать, которую я раньше не замечала.
Чайник засвистел. Я заварила себе кофе – наконец-то в магазинчик в Штайндорфе начали завозить нормальные зёрна. Они долго к этому шли. Как и ко всему остальному.
После той ночи многое изменилось. Часть жителей, тех, кто не поддерживал Мартина и его культ, уехали, едва поняв, что проклятие пало. Уехал владелец «Цум Гутен Туч» – добрый старик, который помог мне тогда выбрать куртку. Уехали ещё несколько семей. Для них возможность покинуть это место стала ошеломляющей свободой, от которой они растерялись.
Другие остались. Продавщица из «Дорф-Ладена», одна из тех, что оправдывала «старые обычаи», всё так же торговала продуктами, только теперь делала это молча и не глядя в глаза. Деревня затихла, но не опустела. Стали появляться новые лица – туристы, забредшие по незнанию, пара художников, приехавших за «альпийским вдохновением». Местные встречали их холодно, но терпеливо. Мир, от которого они прятались за лесом и тайнами, всё-таки просочился в долину. Им пришлось смириться.
Я услышала, как на первом этаже скрипнула дверь. Шаги – тяжёлые, уверенные. Фенрир.
Я взяла кружку с кофе и вышла в гостиную. Он уже был там – согнулся у камина, укладывая в него огромное, морёное дубовое полено. Мускулы на его спине играли под тонкой тканью свитера. Я прислонилась к косяку и сделала глоток кофе.
– Ты всё же его принёс, – сказала я.
Он обернулся, и его лицо озарила улыбка. Синие глаза, яркие, как небо за окном, смотрели на меня с теплотой.
– Ну, я же обещал. А свои обещания я держу.
– Это было в прошлом году, – напомнила я, делая ещё один глоток.
– Тогда были другие обстоятельства, – ответил он, выпрямляясь. Подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони. Его пальцы были шершавыми, но прикосновение – нежным. – А сейчас – нет.
Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, но глубоко. В его поцелуе до сих пор чувствовалась та же дикая, необузданная энергия, но теперь она была смешана с чем-то другим – с благодарностью, с покоем. С любовью.
– Я думал, ты ещё в постели, – прошептал он, отрываясь.
– В последнее время я слишком обленилась, – призналась я, чувствуя непроизвольную улыбку на губах.
– Милая, если бы я мог, прописал бы тебе постельный режим на постоянной основе, – он обнял меня за талию, притянул ближе.
– Ты меня разбалуешь.
– Ни в коем случае.
И он снова поцеловал меня. На этот раз более страстно. Одной рукой он поддерживал меня за спину, другой провёл по моим бёдрам, затем крепко обхватил и поднял. Я вскрикнула от неожиданности, обвив его шею руками. Он пронёс меня через гостиную и опустил на диван, сам рухнув рядом.
Я отставила кружку на кофейный столик, чтобы не пролить, и пересела на него верхом. Рассматривала его сверху вниз, его шрамы, такое родное лицо. На нём были новые отметины – тонкая белая линия на щеке от когтя Крампуса, ещё одна у виска. Но они не портили его. Они делали его реальным. Живым. Моим.
– Ну что, мистер волк, готовы ко второму раунду? – спросила я, проводя пальцами по его груди сквозь ткань свитера.
Фенрир засмеялся, обхватив меня за округлившиеся бёдра.
– Женщина, никогда бы не подумал, что ты так опасна. Этой ночью ты задала мне жару.
– О, я слышу в твоём голосе слабину, – шепнула я, наклоняясь ближе.
Мои руки забрались ему под свитер, нашли тёплую кожу, шрамы, рельеф мышц. Его тело было картой всех его битв. Каждый шрам был историей, и я знала их все. Я касалась их, будто читая, напоминая себе и ему, что мы выжили. Что мы здесь.
Его дыхание участилось, когда я прижалась к нему ещё плотнее, почувствовав, как его тело откликается на моё. Он приподнял бёдра, и я услышала его тихий стон.
Я потянулась к его губам, жаждая снова ощутить их вкус, слиться с ним в этом сладостном, медленном танце, который мы оттачивали последние месяцы…
Оглушительный стук в дверь разорвал тишину.
Фенрир зарычал – по-настоящему, низко и глухо.
– Да кого, чёрт побери, к нам занесло?
– Ты забыл? – сказала я, с трудом отрываясь от него. – Мы ждём гостей.
– Но мы ждали их к вечеру, а не в середине дня! – он попытался удержать меня, но я уже соскользнула с него.
Стук повторился – настойчивый, нетерпеливый.
Я поправила свитер и волосы, глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Фенрир остался лежать на диване, закрыв глаза с выражением глубочайшего страдания.
– Иду! – крикнула я в сторону прихожей и пошла открывать.
На пороге стояли Бьёрн и Скади. Бьёрн, массивный в своей неизменной тёплой куртке, уже занёс кулак для нового удара, но рука замерла в воздухе, когда я распахнула дверь. Рядом, закутанная в толстую куртку и с холодным презрением взиравшая на происходящее, стояла Скади. На её щеках играл румянец от мороза, а зелёные глаза блестели.
– Знаешь, Элинор, – прохрипел Бьёрн, опуская руку и потирая костяшки, – вам давно пора сделать звонок. Я чуть руку себе не отбил, пока пытался достучаться. У вас тут стены, как у крепости.
– Прости, – сказала я, чувствуя, как жар разливается по щекам. – Я была… немного занята.
Бьёрн посмотрел на моё раскрасневшееся лицо, на смятый свитер, потом заглянул за плечо в полумрак прихожей. Его широкое лицо расплылось в понимающей ухмылке.
– А, понятно. Украшаете дом к Йолю? – спросил он, подмигнув.
– Можно и так сказать, – пробормотала я, отводя взгляд.
Скади, конечно, была проницательнее Бьёрна и всё поняла с первого взгляда. Она кашлянула, прикрыв рот изящной рукой в кожаной перчатке.
– Ладно, хватит стоять на морозе и выпытывать интимные подробности, – сказала она, и в её голосе прозвучала не привычная язвительность, а скорее лёгкая, снисходительная усмешка. – Может, нас всё-таки пустят в дом? Или мы будем праздновать на пороге?
Я поспешно отступила, впуская их. Холодный воздух ворвался внутрь, заставив меня вздрогнуть.
– Скади, только после тебя, дорогая, – галантно пропустил Бьёрн, сделав широкий жест рукой.
Скади слегка поморщила нос, но в её глазах мелькнуло что-то вроде удовольствия. Она прошла первой, ловко стряхнув снег с сапог на коврик. Бьёрн последовал за ней, оставив на полу целые комья.
В прихожую вышел Фенрир. Он выглядел уже более собранным, но во взгляде ещё читалось ленивое недовольство.
– Мы ожидали вас позже, – сказал он, скрестив руки на груди.
– Не могли усидеть на месте! – бодро отрапортовал Бьёрн, снимая куртку и развешивая её на вешалке, которая прогнулась под её весом. – Да и помощь вам наверняка не помешает, а, Скади?
Скади, снимая куртку и аккуратно вешая её рядом, фыркнула.
– Говори за себя. Мне не очень-то интересно чистить картошку или кашеварить. Я пришла пировать, а не работать.
– Ну-ну, моя маленькая лесная фея, – Бьёрн подошёл к ней и хотел потрепать по плечу, но она уклонилась, как кошка. – Старина Бьёрн может всё и сам приготовить, ты же знаешь!
– Не зови меня так здесь, – прошипела она, но без настоящего гнева. В уголках её губ дрогнула улыбка.
– Всё, всё, молчу, – Бьёрн поднял руки в знак сдачи, потом повернулся к Фенриру. – Ну что, нужна помощь с йольским поленом? Или ты уже всё сделал?
– Я как раз принёс его, – кивнул Фенрир в сторону камина. – Но ты можешь помочь мне с дичью. Она в погребе.
Бьёрн закатил глаза, и его лицо исказила театральная гримаса отвращения.
– Боже, Элинор, он опять за старое! Только не говорите, что на ужин у нас будет мясо с мясом! Я же просил хоть немного зелени!
Я рассмеялась, поднимая руки.
– Нет, нет, не переживай. У меня обширная программа для нашего стола. И зелень будет, и пироги, и даже твой любимый квашеный топинамбур, который ты в прошлый раз принёс.
Бьёрн успокоился и удовлетворённо хмыкнул.
– Ну, это другое дело.
Скади прошла в гостиную, мы проследовали за ней.
– Отлично. Значит, будем пировать до рассвета, как и положено в этот праздник.
Я думала о Йоле – он должен был быть новогодним, полным света и тепла. Я украсила дом: повесила венок, расставила фигурки нессе и томпе, поставила на стол свечи в тёмных деревянных подсвечниках. В камине уже лежало йольское полено, украшенное резьбой и зелёными веточками. Оставалось только его зажечь. А гостям предстояло насладиться «великим пиром». Мы были почти готовы.
– У меня ещё есть колода таро, – вспомнила я. – Может, погадаем ночью? На будущий год.
Скади усмехнулась, но в её глазах вспыхнул живой интерес.
– Все эти ваши человеческие штучки меня не интересуют: ни карты, ни кофейная гуща… Одна чепуха.
– Тебе погадаю первой, – пообещала я, улыбаясь.
– О, не смеши меня.
Бьёрн хлопнул Фенрира по спине так, что тот кашлянул.
– Ну что, пойдём за твоей дичью? А то моя маленькая фея тут заскучает без дела.
– Я же сказала… – начала Скади, но Бьёрн, смеясь, уже направлялся к кухне.
Фенрир покачал головой, но улыбка не сходила с его лица.
– Идём. Чем быстрее начнём, тем раньше сядем за стол.
Они ушли в сторону кухни, а затем в погреб. Мы со Скади остались в гостиной. Она подошла к окну, вставая рядом со мной.
– Ну что, получила свой развод? – спросила она без предисловий, глядя на лес.
– Да, – ответила я. – Марк наконец перестал сопротивляться, подписал все бумаги. Дело закрыто.
Скади кивнула, не отрывая взгляда от заснеженных елей.
– Видимо, та история с призраком его убедила: если продолжать жить с тобой, призраки станут обязательным дополнением. Не самый приятный бонус для такого… как он.
Я тихо рассмеялась.
– Да, ему здесь здорово досталось. Помню, как он заикался и трясся, когда мы вернулись и нашли его в коридоре. Он был бледнее снега.
– Он ещё легко отделался, – сказала Скади, и её голос стал тише. – Мартину и другим… им точно досталось как следует.
Между нами повисла густая, многозначительная тишина.
– Да, – прошептала я. – Грустно, что всё так вышло. Столько смертей… И… Перхильда.
Имя вырвалось с болью. Предательски горячие слёзы подступили к глазам. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они накатили снова.
Перхильда погибла, как сама и предсказывала. Мы нашли её на следующее утро, когда буря утихла. Она лежала на снегу у края леса, лицом к небу. На лице не было ни страха, ни боли – один лишь покой. Словно она просто уснула. Но рана на боку говорила об обратном.
Чудом выжил Бьёрн. Фенрир притащил его в дом окровавленного, с раздробленными рёбрами, почти бездыханного. Фенрир тогда сказал, что его спасла кровь тролля – если бы не она, он бы умер там, на опушке. Бьёрн приходил в себя две недели, а когда наконец встал, первым делом попросил самогона.
А Казимир… чёртов Казимир скрылся. Уехал на моей машине, не прощаясь. Через пару месяцев мне сообщили о находке машины – её бросили на границе с Австрией. Наверное, укатил подальше ото всех нас, от этого леса, от воспоминаний. Иногда я думала о нём – о его поступке, насмешливом взгляде. И не знала, желать ли ему удачи или навсегда стереть его из памяти.
Скади вдруг повернулась ко мне. Её зелёные глаза, обычно такие колючие, теперь смотрели мягко. Она шагнула вперёд и обняла меня – нежно, но крепко. Я замерла, а затем ответила на объятия, уткнувшись лицом в её плечо. Она пахла хвоей, мхом и чем-то неуловимо диким.
– Она выбрала свой путь, – тихо сказала Скади мне на ухо. – Она знала, что делает. И спасла нас. Не мучай себя.
– Я скучаю по ней, – выдохнула я, и голос снова дрогнул.
– Я тоже.
Пережитое вместе сблизило нас. Не сделало роднёй, но связало невидимой нитью. Скади оставалась колючей, надменной, не терпящей глупостей, но уже не так, как прежде. Она смирилась с тем, что Фенрир выбрал меня. И, что удивительнее всего, дала шанс Бьёрну. Его самоотверженный, почти безумный поступок – когда он бросился на Крампуса, чтобы освободить её, – растопил лёд вокруг её сердца, хоть она в этом и не признавалась. Бьёрн отстроил свою старую избушку на границе леса, и, как я понимала, Скади навещала его очень часто. Что там происходило, я могла только догадываться, но каждый раз, когда Бьёрн приходил к нам, он выглядел… довольным. А Скади – чуть менее язвительной.
Мы разошлись. Я вытерла глаза, а Скади отошла к камину, делая вид, что поправляет поленья.
Мысли об убийствах, конечно, не выходили у меня из головы. И о возможных проблемах – полиции, вопросах, телах. Но, как ни странно, всё разрешили сами местные – те, кто остался. Они не стали мстить: холодность по отношению ко мне и Фенриру сохранилась, но дома не поджигали и угроз не бросали. Они просто… сделали то, что умели годами: позаботились о телах, о своих. Похоронили их на старом кладбище за церковью – без лишних слов и расследований. Там же мы похоронили и Перхильду. Мир замолчал. Иногда я ловила на себе взгляды в деревне – недобрые, но и не ненавидящие. Просто… пустые. Они приняли случившееся как неизбежность. Как расплату.
Мы со Скади прошли на кухню, где уже были Фенрир и Бьёрн с дичью – огромным тетеревом и кроликом. Бьёрн водрузил свою ношу на кухонный стол с видом довольного охотника, будто это он их поймал.
– Вот, полюбуйся, – сказал он. – Красавец, а? Самогона для такого дела не жалко!
Затем он отошёл, задумался на мгновение и почти вприпрыжку умчался в прихожую, бросив на ходу:
– Совсем забыл!
Через минуту он вернулся и с торжествующим видом поставил на стол почти литровую бутыль из тёмного стекла.
– Вот он! Мой элитный самогон! Специально для вас гнал, ребята! Настоян на можжевельнике и чёрт знает на чём ещё! – он сиял, как ребёнок, показывающий свою лучшую игрушку.
Я закатила глаза.
– Ох, нет, без меня. Я пас.
Бьёрн надулся, сделав обиженное лицо.
– Элинор, я обижусь! По-настоящему! Я же старался!
Фенрир, стоявший рядом и ощипывавший тетерева, фыркнул:
– Она не будет пить, Бьёрн. Я с тобой выпью, если на то пошло. Но она – нет.
Бьёрн посмотрел на меня, потом на мой живот, и его обида сменилась пониманием. Он кивнул, снова хлопнув себя по лбу.
– А, ну да. Прости, забыл. Ну тогда мы с тобой, старина, отметим как следует!
– Только не переборщи, – сказала Скади, не оборачиваясь. Она стояла у раковины и мыла руки. – А то в прошлый раз ты, помнится, пел что-то про троллей и пытался станцевать на столе.
– А ты мне подпевала! – обрадовался Бьёрн.
– Молчи.
Я улыбнулась, наблюдая за ними, и подошла к холодильнику проверить запасы. Внутри было всё необходимое: мясо, овощи, зелень… Но я вспомнила, что в погребе осталась банка клюквенного варенья – оно отлично подойдёт к дичи.
– Спущусь в погреб, кое-что возьму, – сказала я, закрывая холодильник.
Фенрир тут же отложил тетерева.
– Я с тобой. Помогу донести.
– Да там ерунда, одна банка.
– Всё равно.
Мы вышли из кухни в коридор. Не успели сделать и пары шагов, как оттуда донёсся удивлённый, чуть взвизгнувший возглас Бьёрна:
