Текст книги "Йоль (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Бьёрн, проследив за моим взглядом, прочистил горло.
– Это руна. Туризаз. Третья в старшем футарке. Вместе с заключённой в камне кровавой силой она наделит кинжал мощной, хоть и трудноуправляемой силой.
– Это опасно? – спросила я.
Он усмехнулся, но без веселья.
– Некоторые считают эту руну опасной из-за её хаотичной энергии. Она может как защищать, так и разрушать. Но для нашей цели... она идеальна. Защитит того, кто будет её держать, от тёмной силы самого камня и направит эту силу в нужный момент прямиком в сердце Крампуса.
– Звучит всё равно опасно. Мне это не нравится.
– А думаешь, мне это нравится, барышня? – он бросил на меня искоса тяжёлый взгляд. – Я тут кузнецом не нанимался. В душе я самогонщик, если уж говорить о призваниях. Люблю тишину, покой и хороший, крепкий напиток. А не колдовать с проклятыми камнями.
Я невольно улыбнулась. Его грубоватый цинизм действовал на меня лучше любого успокоительного.
– Бьёрн, – сказала я после паузы. – Как у тебя получается сохранять такой... оптимистичный настрой? Даже сейчас?
Он задумчиво почесал щетинистую щёку, оставив на ней тёмную полосу от каменной пыли.
– Не знаю. Уродился таким. Мать мне всегда говорила, что мои хиханьки-хаханьки до добра не доведут. Судя по тому, что я здесь, видимо, она была права. – Он помолчал, потом добавил тише: – А может, когда столько всего повидаешь... понимаешь, что хмуриться – бесполезное занятие. Проще посмеяться. Всё равно конец у всех один. Главное – как дойдёшь.
– Ты очень строг к себе, – сказала я. – Ты хороший человек.
Бьёрн фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое.
– Я гребанный недочеловек, недотролль. И мне нет места ни среди нечести, ни среди людей. Возможно, сдохнуть в бою – не самый плохой конец. – Он произнёс это так же тихо, больше себе, но, увидев, как изменилось моё лицо, поспешно добавил: – Не слушай старину Бьёрна, заболтался. Твой-то волчара точно выкарабкается. Он молод, горяч, и с этим, – он потыкал пальцем в почти готовый клинок, – он точно задаст перцу любому Крампусу.
Он подбросил в руке каменную заготовку, оценивая вес и баланс, и с удовлетворением крякнул. Потом взял кусок тёмного дерева и начал прилаживать его, формируя основу для рукоятки.
– Тебя парит то, что ты не совсем человек, как я? – спросил он вдруг, не глядя на меня. – Хочешь узнать, кто ты, откуда ноги растут?
Я вздохнула, обхватив колени руками.
– В какой-то степени... да. Это же естественно.
Глаза Бьёрна смягчились. Он отложил заготовку и повернулся ко мне, облокотившись о верстак.
– Элинор, слушай старика. Не надо. Не углубляйся в это. Не копай. Это не принесёт тебе счастья. Как не принесло его мне. – Он помолчал, выбирая слова. – Но, если уж узнаешь... что бы там ни было в твоём прошлом, оно тебя не определяет. Понимаешь? Кровь – всего лишь кровь. Не более. Я вот бросил стезю моей семьи. Переехал сюда, в эту дыру, ещё до всей этой истории с Крампусом. Потому что устал. Потому что захотел по-другому. Ты тоже можешь найти свой путь. Свою дорогу.
– Но что это за путь? – прошептала я. – Куда он меня приведёт?
Он покачал головой; в его улыбке была грусть и мудрость.
– Я не могу ответить на твой вопрос, девонька. Это твой путь. И пройти ты его можешь только сама. Одна. Или... с попутчиками по дороге. – Он прищурился. – И знаешь что? Я считаю, Фенрир – не такой уж и плохой попутчик. Упрямый, да. Глупый иногда. Но вполне надёжный.
Я молчала, переваривая его слова. Они были простыми, грубыми, но в них была какая-то непреложная истина. От них стало легче. Сам того не ведая, этот угрюмый, сильный человек с кровью тролля в жилах помог мне взбодриться. Не обесценил мою боль, а просто... расставил всё по местам. Да, это часть меня. Но не вся я.
Бьёрн, увидев, что я задумалась, крякнул и снова взялся за инструменты.
– А сейчас, Элинор, я был бы очень рад, если бы ты пошла на кухню и исполнила свой долг экономки. Нет, я не сексист, – он поднял руку, будто отстраняясь от обвинения. – Я даже ещё не могу привыкнуть к этому современному слову. Но то, что ты готовишь, гораздо вкуснее, чем у Перхильды, и уж точно съедобнее, чем может получиться у Фенрира. Вообще, его белковая диета меня пугает. Ты уж что-нибудь с этим сделай.
Я невольно издала короткий смешок.
– Серьёзно, – продолжал он, делая вид, что очень сосредоточен на рукоятке. – Я хочу есть. Знаешь, сколько сил нужно, чтобы выточить кинжал из кремня? Не знаешь? То-то же! Старина Бьёрн заслужил немного женской заботы! Мясца какого, картошечки... Ну, или что там у вас, городских, в ходу.
Я встала с ящика, чувствуя, как онемевшие ноги покалывают. Но на душе было уже не так тяжело. Не светло, нет. Зато появилась какая-то опора.
– Хорошо, хорошо, – сказала я, подходя к двери. – Я подумаю, что можно сделать. Может, даже испеку что-нибудь. Только не обещаю, что будет «как у городских».
– Лишь бы не как у Перхильды! – крикнул он мне вслед. – Та в прошлый раз суп такой сварила, что я был готов умереть голодной смертью!
Я вышла на морозный воздух, и он снова ударил мне в лицо. Но теперь это было не больно, а бодряще. Я сделала глубокий вдох, глядя на тёмную линию леса за полями. Лес... Крампус... Всадники... Всё это было частью этого места. И теперь, выходит, частью меня.
Я не знала, что с этим делать. Но паника отступила, сменившись усталым, но твёрдым принятием. Бьёрн был прав. Путь предстоит пройти самой. Но, возможно, не совсем одной.
С этим странным, горько-сладким осознанием я направилась обратно к дому, чтобы накормить недотролля-самогонщика и, может быть, найти в простых, ясных действиях ещё немного своего нового, шаткого равновесия.
29
Готовка меня успокоила. Это было что-то простое, понятное и полностью в моей власти – нарезать лук, подрумянить мясо, помешивать гуляш в тяжёлой чугунной кастрюле. Запах тмина и паприки наполнил кухню, оттесняя лишние мысли. Каждое движение ножом, каждый поворот ложки возвращал меня к самой себе – к той Элинор, которая умеет что-то делать руками и видит понятный результат.
Я уже накрывала на стол, когда в кухню вошёл Бьёрн. Он нёс в руке тот самый кинжал – теперь почти готовый, зловеще изящный, с тёмным каменным клинком, в котором поблёскивали кровавые прожилки. Рукоятка была грубо обмотана сыромятной кожей, ещё сырой и тёмной.
– Для надёжности, пока не зафиксируется как следует, – пояснил он, положив оружие на дальний край стола, будто не хотел, чтобы оно попадалось на глаза во время еды. – Пахнет хорошо. Воевать на голодный желудок – последнее дело.
Он сел и набросился на еду с аппетитом, подстать его размерам. Я молча налила ему ещё гуляша. Он ел шумно, смачно, и в этой простой животной жадности было что-то жизнеутверждающее.
Потом пришла Скади. Она вошла бесшумно, словно тень, и села напротив Бьёрна, не глядя на меня. Я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее. Мы не поздоровались. Она налила себе зелёного чая из заварника, который стоял возле плиты, и сидела, держа чашку длинными тонкими пальцами, изредка бросая в мою сторону пристальные, неотрывные взгляды. Я старалась не встречаться с ней глазами, сосредоточившись на мытье кастрюли. Бьёрн, казалось, ничего не замечал – или делал вид, что не замечает. Он уплетал гуляш с картошкой, временами чавкая.
Когда тарелка опустела, он отодвинул её, вытер рот тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Скади. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла кривой и какой-то обречённой.
– Милая, ты до сих пор дуешься? – начал он, и его грубый голос прозвучал неуверенно, почти робко. – Ну, пролил я на тебя вчера немного супа, но, чёрт возьми, это был несчастный случай! Ты же не обварилась, в конце концов.
Скади медленно подняла на него глаза. В её зелёных, как лесная трава, глазах не было ни капли тепла.
– Помолчи, – сказала она ровно, без интонации.
Но Бьёрн не умолкал. Видимо, он решил, что раз уж сегодня может стать последним днём, то стоит высказать всё.
– Ну, не сердись так, поговори со мной хоть немного, – он наклонился через стол, и в его голосе прозвучала настоящая, неподдельная боль. – Я сегодня уйду, Скади. И, возможно, ты больше никогда меня не увидишь. Не будь так жестока ко мне в последний раз.
– Ты слишком много говоришь, – холодно отрезала она, отпивая чай.
– А как же иначе? – Бьёрн усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Молчать, когда на душе кошки скребут? Не в моём стиле. Вот как-то тебе даже нравилось, когда я помоложе был и только сюда переехал. Помнишь? Ты была очень даже не против, когда я к тебе в лес забрёл, ища ту самую поганую траву для отвара. Мы тогда разговорились… а потом и по-другому время провели.
Уши Скади, острые и красивые, резко покраснели. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что я вздрогнула.
– То было ошибкой, – процедила она, и каждый слог был отточен как нож. – Минутной слабостью. Больше никогда не вспоминай об этом.
– Разве тебе было плохо со мной? – не отступал Бьёрн. – Я помню всё иначе. Ты с того вечера у меня из головы не выходишь. Я, может, и грубый, и немолодой, и кровь у меня не та… но я…
Он протянул свою огромную, покрытую шрамами и волосами руку через стол, пытаясь накрыть её тонкие, бледные пальцы. Скади дёрнула руку так резко, будто прикоснулась к раскалённому железу. Её лицо исказилось от гнева и похоже стыда.
– Не смей, – выдохнула она, и её голос задрожал. – Ты… ты всего лишь человек. Пахнешь троллем. Ты мне не ровня и никогда им не был.
Бьёрн замер. Вся его массивная фигура как будто осела, сжалась под этим ударом. Он ничего не ответил, только опустил глаза. Его рука, всё ещё протянутая над столом, медленно сжалась в кулак и опустилась на дерево. Он не ударил – просто положил, но под его ладонью доска слегка прогнулась, издав тихий, скрипучий стон. Он сделал это незаметно, но я увидела. Сила, скрытая в нём, прорвалась на мгновение наружу, оставив на старой сосне едва заметную вмятину.
В этот момент в кухню вошли Фенрир и Перхильда.
Фенрир сразу встретился со мной взглядом. Я почувствовала, как по щекам разливается жар – стыд за то, что бросила его ночью, так и не вернувшись потом. Я потупила взгляд, разглядывая узоры на обоях. Он же не отводил глаз – его синий, пронзительный взгляд ощущался на мне, будто физическое прикосновение.
Перхильда выглядела озабоченной. Её обычно спокойное, мудрое лицо было напряжено, губы сжаты. Она окинула взглядом стол, Бьёрна, Скади, и её выражение стало ещё мрачнее.
Фенрир подошёл к столу и опёрся ладонями о столешницу.
– Нам нужно поговорить, – сказал он, и его голос прозвучал низко, весомо, заполнив тишину кухни.
Все посмотрели на него. Даже Скади оторвалась от своего чая, хотя её взгляд оставался ледяным.
– Я знаю, что не все согласны с моим решением убить Крампуса, – продолжил Фенрир. Он не повышал голоса, но каждое слово падало, как камень в колодец. – Я вас не виню. И не прошу принимать в этом участие, если не хотите. Но я прошу… не мешать. Моё решение окончательно и неизменно.
Он сделал паузу, обводя глазами присутствующих.
– Мы с Бьёрном, как стемнеет, пойдём в лес. Лучше встретить его там, чем ждать, пока он явится сюда сам, как делает это каждый Йоль. Я не хочу подставлять вас под удар. – Он снова посмотрел на меня. – Но и вы не должны терять бдительности. Мартин и другие обязательно что-нибудь выкинут. То, что он не приезжал сюда и не пытался нам навредить напрямую, ничего не значит. Он хитрый и терпеливый человек.
– А Казимира с собой не возьмёшь? – едко спросила Скади.
Фенрир покачал головой.
– Я с ним говорил. Он отказался помогать. Наотрез.
Бьёрн не сдержал короткого, презрительного смешка.
– А что ты ожидал? По-моему, это было очевидно с самого начала. Он и палец о палец не ударит без крайней нужды. Сидит в своей комнате, как паук в банке.
– Не важно, – твёрдо сказал Фенрир. – Другие свои обязательства он всё равно исполнит, если придёт время.
Перхильда, до этого молча стоявшая у двери, подошла к столу. Её лицо было серьёзным.
– Я могу пойти с вами, Фенрир, – предложила она тихо, но чётко. – Мне не впервой. Моя магия может помочь.
– Нет, – ответил Фенрир сразу, почти грубо. – Ты должна остаться здесь.
– Но вы вдвоём можете не справиться! – в голосе Перхильды впервые прозвучала настоящая тревога. – Вам нужна моя поддержка!
– Тебе нужно быть здесь! – Фенрир повысил голос, и в нём зазвенела сталь. – Ты сама знаешь, что Скади в доме ничего не может сделать. Она здесь бессильна. Казимир вряд ли станет кого-то защищать, кроме себя самого. Ты – единственная, кто действительно сможет что-то противопоставить, если что-то пойдёт не так. Ты должна остаться.
Перхильда вздохнула – глубоко и устало, будто несла на плечах тяжесть всех прожитых лет. Она подошла к Фенриру и положила руку ему на плечо, слегка сжав пальцы.
– Мой мальчик, – сказала она мягко, но с грустью в голосе. – Ты очень много на себя берёшь. Прямо как твоя мать.
– Я справлюсь, – упрямо повторил Фенрир, но под её взглядом его уверенность на мгновение дрогнула.
– Она тоже так говорила, – прошептала Перхильда. – И чем это закончилось, мы все прекрасно помним.
Фенрир не ответил. Только отвел взгляд.
– Значит, другие варианты даже не обсуждаются, да? – голос Скади прозвучал резко, словно удар хлыста.
Она встала, отодвинув стул с противным скрежетом по полу. Её прекрасное лицо побледнело от ярости, глаза горели.
– Что за эгоизм и упертость? Зачем эти геройские позы? Всё можно решить иначе, если бы ты не был таким ослом!
Фенрир медленно повернулся к ней. Его движения были сдержанными, но по напряжённым мышцам на шее и спине было видно, как он едва сдерживается.
– Эгоизм? – переспросил он тихо, опасно тихо. – Хочешь сказать, что ты сейчас совсем не думаешь о себе? Только о бедном лесе и несчастном духе?
– Я придерживаюсь разума! – выкрикнула Скади. – А не слепой жажды мести!
Фенрир ударил ладонью по столу. Удар был негромким, но таким резким, что все вздрогнули. На миг в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в плите.
– Хватит, – сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой решимости. – Ты привыкла, что всё вертится вокруг тебя, что мужчины прыгают по твоей указке. Сейчас этого не будет. Прими уже это.
Скади застыла. Казалось, он ударил не ладонью по столу, а прямо по лицу. Её надменность на мгновение рассыпалась, обнажив что-то молодое, ранимое и отчаянно испуганное. Она оттолкнулась от стола, вцепившись пальцами в дерево так, что побелели костяшки.
– Ты идиот, – прошептала она, и в голосе её послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. – Самый настоящий, безнадёжный идиот.
Она развернулась и почти выбежала из кухни. Её быстрые, лёгкие шаги зазвучали по коридору, а потом вдалеке хлопнула дверь. Наступила тяжёлая, гнетущая тишина.
Мне стало её жалко. Узнав её чуть лучше за эти дни, я понимала: её эгоизм – не просто каприз или желание вертеть всеми. Им двигал страх – за лес, который был её домом, за себя, за то, что останется после. И, возможно, даже за Фенрира, хотя она никогда бы в этом не призналась.
Бьёрн ничего не сказал. Он сидел, уставившись в пустую тарелку, и его лицо было каменным. Только рука, всё ещё лежавшая на столе, медленно разжалась, обнажив вмятину в дереве – немой свидетель его боли. Он смотрел туда, где только что была Скади, и в его бледно-серых глазах плескалась целая буря чувств – обида, горечь и та самая старая, неизбывная привязанность, которую он так и не смог выкорчевать.
Перхильда тяжело выдохнула, проведя ладонью по лицу.
– Что ж, – сказала она тихо. – Я, пожалуй, пойду. Мне нужно проверить свои запасы.
Она посмотрела на Бьёрна, который, казалось, ничего не слышал, потом на меня – и в её взгляде читалось явное желание оставить нас наедине с Фенриром. Но Бьёрн, видимо, не уловил намёка. Он продолжал сидеть, погружённый в свои мысли.
Перхильда громко, выразительно кашлянула, будто прочищая горло.
– Бьёрн, – властно сказала она. – Поможешь мне кое-что донести? Сил-то, должно быть, прибавилось после такой трапезы.
Бьёрн вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Он медленно поднял на неё глаза, потом кивнул и встал. Его движения были тяжёлыми, будто он внезапно постарел на десять лет.
– Ну да, я это… тоже, наверное, пошёл, – пробормотал он, избегая смотреть на меня и Фенрира. – Кинжал я оставляю тебе, Фенрир. И… Элинор, спасибо за еду. Было вкусно.
Он взял со стола свою тарелку и кружку, отнёс их к раковине, а потом последовал за Перхильдой, которая уже ждала его у двери. На пороге она обернулась, на мгновение встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Её взгляд говорил: «Поговори с ним. Ему это нужно».
Потом они вышли, и дверь мягко прикрылась. В кухне остались только мы с Фенриром, тишина и тяжёлый запах готовой еды, который вдруг стал казаться чужим, неуместным.
Фенрир стоял у стола, всё так же опираясь на него руками. Его спина была напряжена, плечи подняты. Видно было, как он сдерживается, как каждая мышца в его теле скована внутренней борьбой. Он склонил голову, разглядывая узоры на столешнице – сколы, царапины, следы от ножей и времени.
Я подошла к нему сзади и обняла за торс, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул, но не оттолкнул.
– Ты тоже считаешь, что я неправ? – спросил он тихо, не оборачиваясь.
Я закрыла глаза, чувствуя под щекой биение его сердца – учащённое, тревожное.
– Я считаю, что ты думаешь, будто ты прав, – ответила я так же тихо.
У него вырвался короткий, нервный смешок, больше похожий на стон.
– Это не ответ.
– Это и не был вопрос, – сказала я, слегка ослабляя объятия. – Когда ты принял решение, мой ответ уже ничего не изменит. Ты бы всё равно пошёл.
Он оттолкнулся от стола и развернулся ко мне. Я отпустила его и отступила на шаг, давая ему пространство. Его лицо было усталым, но глаза горели.
– Ты ведь понимаешь, что я делаю это не только для других? – сказал он, и в его голосе прозвучала тщательно скрываемая неуверенность. – Но и для тебя. Я хочу, чтобы утро после Йоля наступило для нас. Чтобы этот дом наконец успокоился. Чтобы ты… осталась. Чтобы мы могли просто жить, не оглядываясь на лес и на прошлое.
Моё сердце сжалось. Это было так на него непохоже – такое признание, такая попытка объясниться. И от этого становилось только больнее.
– Ты делаешь это только для себя, Фенрир, – сказала я мягко, но твёрдо. – Не перекладывай ответственность на других. Ты хочешь отомстить за родителей. Покончить с кошмаром, который преследует тебя с детства. И я тебя понимаю. Но не прикрывайся мной. Это нечестно.
Он грустно улыбнулся, и в этой улыбке было столько горечи, что мне захотелось снова обнять его.
– Ты права, – прошептал он. – Прости. Но я не знаю, что ещё сделать. Я не вижу другого выхода.
– Может, послушать других? – осторожно предложила я. – Выслушать их доводы, а не просто отмахиваться?
Он взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло подозрение.
– Тебя уже надоумила Скади? Когда вы успели?
– Нет, – покачала я головой, чувствуя, как по спине пробегает холодок вины. – Я просто считаю, что если есть способ менее опасный, чем пытаться убить могущественного духа, то…
– Хватит, – резко оборвал он, и голос его стал жёстким. – Ты не знаешь, о чём сейчас говоришь. Мы уже пытались.
– Но возможно… – начала я, но он не дал мне договорить.
Он резко, почти грубо дёрнул меня за руку и притянул к себе. Потом подхватил за бёдра и посадил на край стола. Сам встал между моих ног, так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах кожи. Он положил руки мне на плечи, заставляя смотреть прямо в лицо.
– Элинор, – сказал он, и голос его вдруг стал срываться, звуча почти умоляюще. – Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Не упрямься. Не спорь. Просто… утешь меня хоть на минуту. Давай забудем обо всём. Хоть на минуту.
Он прижался ко мне, обхватив руками мою талию, и положил голову мне на грудь. Я почувствовала, как его тёплое дыхание проникает сквозь ткань свитера, как он прислушивается к стуку моего сердца. Его волосы, тёмные и немного колючие, щекотали мне подбородок.
Я положила руки ему на голову, медленно поглаживая её. Всего пару минут назад он был таким твёрдым, непоколебимым, почти каменным. А сейчас стал уязвимым, почти беспомощным – но только рядом со мной. От этого в груди разливалось странное, согревающее чувство – смесь нежности, ответственности и какой-то гордости. Ещё ни один мужчина в моей жизни не был со мной таким – не слабым, нет, а позволяющим себе быть уязвимым. И это не умаляло его мужественности. Наоборот, делало его настоящим, живым человеком – таким же, как я.
Он оторвался от моей груди и посмотрел мне в глаза. В его синих глазах бушевала буря – боль, страх, надежда, отчаяние. Он не сказал ни слова, просто потянулся губами ко мне.
Мы слились в поцелуе.
Он был не похож на страстные, почти грубые поцелуи позапрошлой ночи. В нём была нежность – горькая, отчаянная, словно мы пытались впитать друг друга, запастись чувствами на вечность. В нём таилась вся наша недосказанность, все невысказанные слова. И в нём теплилась надежда – хрупкая, едва живая, но всё же надежда на светлое будущее, которое, возможно, ждало нас где-то за гранью ночи.
Я вцепилась пальцами в его волосы, боясь отпустить. Боялась, что стоит разжать пальцы – и он исчезнет, как всё хорошее в моей жизни. Он, казалось, думал о том же: его руки сжимали меня так отчаянно, будто я была его единственным якорем в бушующем море.
Мы оба были одиноки в этом мире – каждый по-своему. И мы нашли друг друга. Теперь мы отчаянно пытались защитить один другого, пусть и слепыми, опасными способами. Что нам ещё оставалось? Мы не могли найти безопасный компромисс, который устроил бы нас обоих. Не сейчас.
Но в этот момент мне не хотелось думать ни о чём. Я хотела только, чтобы он прижимал меня крепче, чтобы его руки касались моего тела, а горячее дыхание обжигало кожу. Чтобы этот поцелуй длился вечно.
Я погрузилась в него глубже, сплетая наши языки, теряясь в ощущениях, пытаясь забыть обо всём. В тот миг не существовало ничего, кроме нас двоих, кроме тепла его губ, вкуса его рта и прерывистого звука нашего дыхания.
