Текст книги "Йоль (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
27
Мы быстро дошли до комнаты Казимира. Я постучала в дверь – сначала осторожно, потом чуть громче. В ответ – лишь тихий, равнодушный шум ветра за окном в конце коридора.
– Может, его нет? – прошептала я, уже готовая предложить уйти. Сердце отчаянно стучало, словно пыталось вырваться из груди и сбежать обратно, в безопасную комнату к Фенриру.
– Тут он, – без тени сомнения сказала Скади. – Где же ему ещё быть? Днём спит, ночью бродит, а в промежутках валяется и ноет.
Она не стала стучать снова, а просто надавила плечом на массивную дубовую дверь. Та с глухим скрипом поддалась.
Комната оказалась такой же холодной, как и весь второй этаж, но здесь холод ощущался иначе – не пустой и сквозной, а густой, затхлый, будто воздух не двигался здесь годами. На огромной кровати с балдахином, застланной тёмным бархатным покрывалом, лежал Казимир.
Он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В одной руке он сжимал старинную золотую монетку, подбрасывал её вверх, и она, сверкнув в тусклом свете одинокого ночника, бесшумно падала обратно в его бледную, почти прозрачную ладонь. Глядя на него, трудно было поверить, что передо мной древнее, опасное существо. Он выглядел как измождённый юноша – тонкие черты лица, длинные ресницы, беспорядочно падающие на щёки светлые волосы. Лишь мертвенная бледность и какая-то застывшая, неживая грация выдавали в нём нечто иное. Обманчивая внешность, как говорится.
Казимир медленно перевёл на нас ленивый, незаинтересованный взгляд. Его глаза скользнули по Скади, и тонкие губы искривились в полуулыбке.
– Скади. Как всегда, никаких манер и воспитания, – произнёс он бархатным, насмешливым голосом. – Но чего я ждал от лесной девки, да? Врываешься без спроса, как медведь в берлогу.
Скади даже бровью не повела.
– Ты мог бы встать и открыть дверь. Или у тебя уже сил нет даже на это?
– И зачем? – Казимир снова подбросил монетку, поймал. – Мне совсем не интересно заниматься тем, что вы там придумали. Закройте, пожалуйста, дверь с той стороны. Дует.
Я увидела, как напряглись тонкие пальцы Скади. Она подошла к кровати.
– Вот так значит? Будешь отсиживаться тут в своей затхлой комнате, пока другие работают для нашего общего спасения?
– Совершенно верно, – невозмутимо ответил Казимир. – Ваше «спасение» меня как-то не воодушевляет. Я и так слишком долго заперт здесь благодаря вашей покойной благодетельнице. У меня нет ни малейшего желания участвовать в её незаконченных авантюрах.
– Ты ленивый упырь! – вырвалось у Скади, и её голос впервые за вечер дрогнул от настоящей, неконтролируемой злости.
Монета в пальцах Казимира замерла. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.
– Я не упырь, – произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. – Сколько можно повторять? Я драуг. Или твой лесной мозг не в состоянии удержать разницу?
Мне стало не по себе от этой перепалки. Я вмешалась, пытаясь сбить накаляющееся напряжение:
– А в чём разница, собственно?
Казимир перевёл на меня свой взгляд. В нём не было прежней лени – только острое, изучающее внимание, от которого по спине побежали мурашки.
– Разница, моя милая, в том, что упырь – это просто голодный труп. А я… – он жестом, полным странной, усталой гордости, обвёл свою комнату, – я был воином. Конунгом. Моя сила была в славе, в ярости битвы, в верности моего рода. Я не нуждался в этой… – он скривился, – жидкости, чтобы существовать. Я не жертва этого дома. Я его пленник. Так же, как и ты.
– В смысле, пленник? – не поняла я. – Ты же можешь уйти.
Скади, всё ещё кипящая от злости, фыркнула.
– Драуги обычно привязаны к своим курганам и сокровищам, – сказала она с ядовитой вежливостью. – Но мать Фенрира, создавая ритуал, обманом вплела и его силу в общую сеть. Теперь он привязан к артефакту, что спрятан в стенах. Может отойти от дома километров на десять, не больше. И это… – она бросила на Казимира уничижительный взгляд, – вынуждает его питаться кровью, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Жалкое зрелище.
Казимир впервые за весь разговор сел на кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость.
– Не кровь, – поправил он сквозь зубы. – Жизненную силу. Ты, глупая девка, не представляешь, сколько её сконцентрировано в крови. Хотя мне и претит эта зависимость. В своём истинном облике я в этой… субстанции не нуждался.
Мысль промелькнула у меня быстрее, чем я успела её обдумать.
– Так ты… защищаешь этот артефакт?
Казимир прищурился.
– Не волнуйся, моя милая, – он снова откинулся на подушки, приняв прежнюю позу. – Мне совершенно неинтересно, что вы там задумали с этим цветочком. В условиях ритуала было чётко обозначено: я должен защищать артефакт от фанатиков из деревни. От Мартина и его своры. На остальных… – он махнул рукой, – мне всё равно. Делайте что хотите. Выносите, разбивайте, танцуйте вокруг него голышом. Но только… – он снова посмотрел на меня, и в его глазах не осталось ни капли насмешки, – только не за пределы дома. Иначе мне придётся вас убить. Таков договор.
Я вздрогнула. Он говорил об этом так же спокойно и лениво, как о погоде. Но по неумолимой серьёзности в его глазах я поняла – это не шутка. Это древний, кровавый закон, и он будет соблюдён.
Казимир снова подбросил монетку. Золотой диск на мгновение повис в воздухе, словно не решаясь упасть.
– Ну так зачем пожаловали, барышни? – спросил он. – Вряд ли для того, чтобы составить мне компанию в моём бесславном заключении. Верно?
Скади выпрямилась, собрав всё своё надменное достоинство.
– Нужна твоя помощь. Ты понимаешь в крови. Вернее, в том, что в ней скрыто.
– Я уже говорил, что я не упырь-гематолог, – устало протянул Казимир. – И даже если бы был… магия распознавания требует сил. А сил у меня, как видишь, мало. Обычно я… подпитывался от Жака. Но в его отсутствие я слаб. Очень слаб.
– Но ты же пил мою кровь, – напомнила я, чувствуя, как по старой ране на пальце пробегает призрачное жжение. – Разве этого не хватило?
Казимир посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде брезгливого сожаления.
– Та капля? Серьёзно? Она была как соломинка утопающему. Лишь на секунду притупила голод, но не погасила его. Ты же не думаешь, что глоток воды может напоить того, кто целый день провёл в пустыне?
Скади обхватила руками изголовье кровати напротив Казимира. Её зелёные глаза сверкнули в полумраке.
– Так, может, ты хочешь утолить его по-настоящему? – спросила она, и её голос прозвучал как крючок с наживкой, закинутый в тёмную воду.
Она посмотрела на меня. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной ручей. Мысль снова отдаться его зубам – добровольно – вызывала во мне почти физическую тошноту. Я вспомнила его голодный, безумный взгляд в прихожей. Но под страхом поднималось другое – упрямое, почти яростное любопытство, которое во мне разожгла Скади. Оно оказалось сильнее страха.
– Интересно, – протянул Казимир, не сводя с меня хищного взгляда. – Я думал, тебе её кровь нужна для другого дела. Более… возвышенного.
– Если она – то, что я думаю, крови понадобится совсем немного, – ответила Скади, скрестив руки на груди. – Просто подтверждение.
Казимир опасно ухмыльнулся.
– И кто же она, по-твоему? – Он приподнялся на локте, и взгляд его стал изучающим. – Мне нужно угадать с трёх раз?
– А ты попробуй, а не гадай, – бросила Скади. – Узнай на вкус.
Казимир задумчиво потер пальцами лоб, будто вспоминая что-то давно забытое. Потом его взгляд снова упал на меня, и в нём загорелся неподдельный, жадный интерес.
– Любопытно, – повторил он. – Но есть одно условие.
Моё сердце ёкнуло.
– Разве недостаточно того, что я позволю тебе… выпить? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. – Какие ещё могут быть условия?
Внутри всё дрожало. Я напоминала себе, зачем я здесь: не только ради Фенрира, но и ради себя. Чтобы раз и навсегда понять, что во мне не так. Почему с детства я видела то, чего не видят другие. Почему Марк мог так легко убедить всех, включая меня на минуту, что я сумасшедшая. Этот ответ, каким бы страшным он ни был, стоил риска.
Казимир медленно поднялся с кровати. Он был выше меня на голову, и теперь, без дистанции и подушек, его присутствие ощущалось физически – как тихое давление, пустота, высасывающая тепло из воздуха. Он подошёл ближе, наклонился, его губы почти коснулись моего уха. Шёпот был леденящим и обволакивающим одновременно.
– Я хочу, чтобы ты увидела меня в истинном облике. Без этой утомительной иллюзии.
Я отпрянула, встретившись взглядом со Скади. Её лицо исказилось – не страхом, а каким-то сложным, почти отвращённым пониманием. Значит, в этом «условии» было что-то большее, чем каприз.
– О чём ты? – спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. – Ты хочешь… во что-то превратиться?
Казимир мягко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.
– Моя милая, всё, что ты видишь перед собой – ложь. Умелая, долговечная иллюзия, созданная, чтобы жить среди людей. Она утомительна и требует сил. И мне… надоело. – Он отступил на шаг, разглядывая меня. – Я хочу, чтобы ты увидела того, кто пьёт твою кровь. Не красивого юношу, а то, что скрывается за ним. Иначе какой в этом смысл? Иначе это просто… сделка. А я терпеть не могу скучные транзакции.
– Казимир, хватит твоих извращённых забав, – резко сказала Скади. – Ты понимаешь, что для неё делиться кровью и так – непростое решение. Зачем издеваться?
Казимир повернулся к ней, и на его лице вспыхнула настоящая, непритворная злость.
– А может, потому что мне скучно? Или потому что я, как вы все тут считаете, плохой человек? Или… – он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула странная, почти тоскливая искренность, – потому что я устал, что меня видят не таким, какой я есть. Решайте сами. Но цену я назвал.
Я смотрела на него, на его бледное, прекрасное лицо, за которым пряталось нечто древнее и ужасное. И в этот момент я неожиданно поняла его. Не оправдала, а именно поняла. Быть вечным пленником, вынужденным носить маску, чтобы не пугать тех, кого ты даже не уважаешь… Да, это могло свести с ума. Или пробудить желание шокировать, напугать, показать свою истинную суть хотя бы на мгновение.
Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате пах тлением.
– Хорошо, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Что мне нужно делать?
Казимир довольно ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнуло предвкушение – не голода, а именно забавы. Страшной, мрачной забавы.
– Для начала… иди сюда.
Он протянул руку. Его ладонь была сухой, как пергамент. Я неуверенно взялась за неё, и он повёл меня к кровати. Пальцы Скади непроизвольно впились в дерево изголовья, но она молчала, лишь наблюдала.
– Сними кулон, – мягко приказал Казимир, указывая на камень у меня на груди. – И ложись.
Я посмотрела на Скади. Она едва заметно кивнула: Доверься. Я здесь.
Дрожащими пальцами я расстегнула цепочку и положила тёплый кулон на резную тумбочку у кровати. Металл, коснувшись дерева, издал тихий, печальный звон. Потом, преодолевая последний барьер страха, я легла на бархатное покрывало. Оно было прохладным и слегка влажным на ощупь.
Казимир опёрся руками по обе стороны от моей головы, завис надо мной. Его тень упала на меня, перекрыв тусклый свет ночника.
– Расслабься, – прошептал он и нежно, почти как любовник, откинул мои волосы с шеи, опустил ворот свитера.
Я инстинктивно зажмурилась, едва его пальцы коснулись кожи. Он недовольно провёл ладонью по моей щеке.
– Нет, – сказал он тихо, но непреклонно. – Смотри на меня. Иначе какой в этом смысл?
Я заставила себя открыть глаза. Уставилась в его лицо – в эти слишком правильные черты, в тёмные глаза, в которых теперь плескалась целая бездна. И началась перемена.
Это было не мгновенное превращение. Это было медленное, неотвратимое угасание. Сначала из его глаз ушёл свет – они не потухли, нет, они просто стали плоскими, пустыми, как кусочки тёмного стекла. Потом кожа потеряла последние следы иллюзорного румянца, став мертвенно-бледной, почти синеватой. Черты лица начали расплываться, терять чёткость, будто восковая маска таяла под невидимым жаром. Я услышала тихий, костный хруст – едва уловимый, будто сместились позвонки. Пахнуть стало иначе – сладковатый аромат сменился запахом старой сырой земли, промозглого камня склепа и горькой меди. Его прекрасные волосы потускнели, стали сухими, безжизненными прядями.
Передо мной был не красивый юноша. Передо мной был мертвец. Кожа сине-чёрная, в некоторых местах обтягивающая кости так, что проступали очертания черепа. Глаза – два тлеющих уголька в глубоких впадинах. Холод, исходивший от него, стал физическим, обжигающим, как прикосновение жидкого азота. Я попыталась дёрнуться, отползти, но его руки, теперь больше похожие на скелетированные пальцы с длинными почерневшими ногтями, мягко, но неумолимо прижали мои плечи к матрасу.
Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.
– Тише, – прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. – Ты же сама согласилась.
Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо – лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.
И он вонзился.
Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением – онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня – не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.
Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.
А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся – глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.
– Какая мерзость… – прошипел он, и его голос дрожал от отвращения. – Нет… я даже не думал… не может быть…
Скади, наконец, сдвинулась с места. На её губах играла тонкая, презрительная улыбка.
– Что такое, Казимир? Не понравилось? – спросила она сладким голосом. – Не та кровь, на которую ты надеялся?
Казимир поднял на неё взгляд. Угольки в его глазницах полыхали яростью – древней и беспощадной.
– Ты знала… – выдохнул он. – Ты знала, да, грёбаная лесная девка? Ты намеренно подсунула мне эту… эту скверну!
Скади лишь приподняла подбородок, и в её позе читалось торжество.
– Спасибо, Казимир. Ты только что подтвердил то, о чём я догадывалась.
– Ты использовала меня! – закричал он, и его крик был похож на скрежет камней. – Как ты посмела? Как ты посмела подсунуть мне такую… такую нечисть!
Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась, в ушах звенело. Место укуса не болело – оно горело странным огнём, будто в ранку вложили осколок льда. Я прижала к шее ладонь: кожа вокруг была белой, как бумага, и покрыта инеем. Я смотрела то на Скади, то на Казимира, который, казалось, вот-вот бросится на неё в своём истинном, ужасающем облике.
– Скади… – мой голос прозвучал хрипло, чужим. – Что случилось? Что я… что я такое?
Но ответила не Скади. Ответил Казимир. Он медленно поднялся, его костлявая фигура выпрямилась во весь рост. Он смотрел на меня теперь не с отвращением, а с чем-то вроде почтительного ужаса.
– Моя несладкая… – прошипел он своим шелестящим голосом. – Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Вернее, ужасные. Твой отец… – он сделал паузу, будто подбирал слова. – Твой отец был одним из Всадников Дикой Охоты.
28
Кровь прилила к вискам, пульсируя так, будто хотела вырваться наружу. Я ничего не расслышала. Вернее, расслышала, но слова не складывались в смысл. Словно они прозвучали на другом языке.
Казимир бухтел, отплёвываясь чёрной слизью на пол. Видимо, его тошнило после моей крови, но уточнять мне не хотелось. Откашляв последние остатки, он посмотрел на меня и содрогнулся.
– Вот ещё когда я пил её кровь вместе с птичьей, мелькнула мысль: что-то не так. Горьковатый привкус, неприятное послевкусие... Всё списал на то, что птица могла быть испорчена. Но как я, с моим-то опытом, мог повестись сейчас? Позор. Видимо, старость и впрямь может быть не радость.
Скади, стоя у изголовья кровати, скрестила руки. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка.
– Твой возраст должен бы добавлять тебе ума, Казимир. Но ты сделал то, чего сам желал, – удовлетворил своё любопытство. Так чего теперь ворчишь?
Казимир резко повернул к ней свою мертвецкую голову. Угольки в глазницах полыхали обидой.
– Старших обманывать нехорошо, девчонка! Ты намеренно вела меня к этому!
– Я не врала, – парировала Скади, и её голос стал холодным и точным, как лезвие. – Я сама точно не знала. Всего лишь подозревала.
До меня наконец дошёл смысл их перепалки. Волна прострации отхлынула, оставив после себя пустоту и жгучую, острую ясность. Я сидела на краю кровати, дрожащими пальцами застёгивая цепочку кулона. Металл, коснувшись кожи, показался обжигающе горячим после прикосновения Казимира. Я прервала их, и мой голос прозвучал странно ровно, будто не мой:
– Что... что такое Дикая Охота?
Скади перевела взгляд на меня. Её зелёные глаза светились каким-то внутренним, хищным восторгом.
– Это не «что», Элинор. Это «кто». Легион. Сонм. Группа всадников-призраков, охотников за душами. Они мчатся по ночному небу в штормовую ночь, их копыта стучат по тучам, их рог гудит, сзывая умерших. Они подбирают заблудшие души, уносят их в свои владения... или разрывают на части для забавы. Зависит от настроения.
Я почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.
– Но как?.. И моя мать... Как это вообще могло произойти? Он же призрак!
Казимир, уже почти вернувший себе иллюзорный облик красивого юноши (только кожа была белее обычного, а под глазами легли тёмные круги), противно рассмеялся. Звук был сухим и презрительным.
– Элинор, моя милая Элинор, – произнёс он снисходительно. – Ты не первая и не последняя дитя подобного союза. Да, всадники – духи, сущности. Но они когда-то были плотью. И память о плоти, её зов... никуда не делась. Никто не мешает могущественному духу, если очень захочет, сгустить туман, принять подобие тела и... развлечься со смертной. Бывало и не такое.
Я уставилась на него. Мысль была настолько чудовищной, что даже не укладывалась в голове.
– Значит, я... плод развлечения какого-то призрака? Разве призрак может...?
– Может, – отрезал Казимир, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и циничное. – Может, да ещё как. Была бы сила и желание. Они не призраки в привычном тебе смысле. Они – явление. Стихия. А стихии, моя дорогая, подчиняются своим законам. И иногда эти законы включают... плотские утехи.
Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу.
– Помолчи, Казимир, – резко встряла Скади, шагнув ко мне. – Ты всё портишь. Элинор, не важно, как это произошло. Важно то, что это тебе даёт! Неужели ты не понимаешь? Твоя связь с духами, твоё видение призраков – всё от этого! Всадники – проводники между мирами. Они перемещают души. А ты... ты унаследовала эту связь, этот мост! Вот почему призрак тянется к тебе! Ты для неё не просто живая. Ты – дверь. Проводник!
– Нет! – вырвалось у меня, и на этот раз голос сорвался, зазвенел отчаянной дрожью. – Я не могу обладать такой силой! Я не хочу! Я не хочу видеть призраков! Я хочу, чтобы они оставили меня в покое! Я хочу быть нормальной!
Я вскочила с кровати. Пол под ногами качнулся, будто палуба корабля. Я схватилась за резную спинку кровати, чтобы не упасть.
– Ты не понимаешь, какой это важный дар! – в её голосе прозвучала почти что ярость. – И возможно, не только он! Всадники – могущественные духи древности. Все, мы здесь, и рядом с ними не стояли! Эта сила в твоей крови может...
– Хватит! – я закричала, зажимая уши ладонями. Голос Скади стал далёким, приглушённым. – Я не желаю этого знать! Я не просила этого!
Казимир, не меняя позы, произнёс с ленивой усмешкой:
– Видимо, наша маленькая экономка переживает экзистенциальный кризис. Сложно принять, что ты не такая, как все, да? Что в тебе течёт кровь не просто «с примесью», а кровь бури и охоты?
Его слова стали последней каплей. Вся накопленная годами боль, страх, непонимание – всё это поднялось комом и вырвалось наружу.
– А ты вообще в курсе, каково мне было – жить? – зашипела я, поворачиваясь к нему. Слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. – Я всю жизнь слышала этот непонятный шёпот в пустых комнатах! Видела мельком вещи, которые не должны видеть люди! Тени в углах, лица в окнах, чьи-то вздохи за спиной! Меня это сводило с ума! И никто, слышишь, НИКТО не мог мне объяснить, что происходит! Меня пичкали таблетками, называли истеричкой, а мой муж... – голос сломался, – мой муж использовал это, чтобы ломать меня! Говорил, что я сумасшедшая, что мне нужно лечение, что без него я пропаду! И знаешь, что самое ужасное? Я сама почти в это поверила!
Казимир слушал, его лицо стало непроницаемым. Скади смотрела на меня широко раскрытыми глазами – впервые я увидела в них не расчёт, не надменность, а самое настоящее потрясение.
– А теперь вы говорите, что это всё, что я так усердно пыталась отогнать от себя... правда? – я выдохнула, и всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. – Что со мной всё было нормально? Что я просто... другая? Слишком поздно для этого! Слишком!
Я рванулась к двери. Казимир быстрым движением попытался схватить меня за запястье своей мёртвецкой рукой. Но я была быстрее – или отчаяние придало мне скорости. Я дёрнула руку на себя, его пальцы лишь скользнули по коже, оставив морозный след.
– Постой, Элинор! – крикнула Скади.
– Оставь её, – раздался сзади усталый голос Казимира. – Дай ей прийти в себя. Куда она денется-то?
Я не хотела больше ничего слышать. Я вылетела в коридор и помчалась по нему, спотыкаясь о собственные ноги и ударяясь плечом о косяки. Темнота коридора плыла перед глазами, расплываясь в слезах. Я не думала, куда бегу. Ноги сами понесли меня туда, где в первые дни я чувствовала себя в относительной безопасности, – в мою старую комнату, ту самую, куда меня поселил Фенрир в самом начале.
Я ворвалась внутрь, захлопнула дверь и с дрожащими пальцами повернула ключ. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в тишине.
Тут меня и накрыло. Дрожь стала такой сильной, что я едва устояла. Мне было холодно, и я чувствовала себя грязной. От меня пахло сырой землёй, тлением, склепом – этот запах въелся в кожу, волосы, одежду.
Я стояла, прислонившись лбом к деревянной двери, и просто дышала короткими, прерывистыми вздохами. Потом оттолкнулась и, почти ничего не видя, побрела в ванную.
Я набрала воды – почти кипяток. Скинула одежду и залезла в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но я не чувствовала жара. Казалось, будто я погружаюсь в лёд. Я сидела, поджав колени к груди, и уставилась в одну точку на кафельной стене – на мелкую, почти невидимую трещинку.
Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли проносились обрывками, не задерживаясь. Мать. Её лицо, усталое, но всегда доброе. Её истории о том снежном вечере, о красивом незнакомце с глазами цвета грозового неба, который покорил её парой фраз.
И вдруг меня охватила злость. Обволакивающая, беспощадная. На неё. Зачем? Зачем связалась с кем-то непонятным? Зачем оставила меня? Зачем обрекла на эту жизнь? Лучше бы сделала аборт. Лучше бы…
Мысль была такой жестокой, что я даже вздрогнула. Сразу же за ней пришла волна стыда и вины. Она не знала. Она любила меня. Она боролась одна, растила, пыталась дать всё, что могла. Она просто хотела любить и быть любимой. А тот… тот, кто был моим отцом, просто воспользовался её одиночеством. Развлёкся и исчез.
Я закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с горячей водой. Я просидела так не знаю сколько. Когда я наконец пришла в себя, вода была уже остывшей, а пальцы на руках и ногах сморщились и побелели. Я словно очнулась от долгого, тяжёлого обморока.
Я вылезла, едва держась на ногах. Обтёрлась грубым полотенцем. Не разжигая огня в каменной печке, я побрела к кровати, залезла под одеяло и свернулась калачиком, пытаясь согреться хотя бы собственным дыханием.
Сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок, где узоры из трещин складывались в странные, зловещие картины. Под утро, уже на грани изнеможения, меня наконец сморило. Сон был беспокойным, полным образов несущихся коней, чьих-то криков и зимнего ветра, выдувающего из груди всё тепло.
Я открыла глаза оттого, что в комнату пробивались робкие, серые лучи зимнего рассвета. Они не несли тепла, только подчёркивали запустение. Я лежала неподвижно, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения. Потом медленно, как старуха, поднялась.
Оделась на автомате. Накинула куртку. Не хотелось ни с кем говорить. Никого видеть.
Вышла из комнаты и прислушалась. Снизу доносились голоса. Они что-то обсуждали. Интересно, Фенрир ещё спит? Стоит ли мне зайти к нему? Наверное, стоит, но, если честно, не хотелось.
Я не стала спускаться в гостиную. Крадучись, как мышь, я проскользнула по коридору и, свернув на кухню, вышла через заднюю дверь на свежий воздух.
Утро было тихим, морозным. Воздух обжёг лёгкие – чистый и колючий. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь выдохнуть ночные откровения. Мне нужно было подышать. Просто пройтись.
Я побрела вокруг дома. Снег хрустел под ботинками. Прошла мимо сада под окнами своей комнаты – сейчас он был просто набором заснеженных холмиков, укутанных мешковиной. Пошла дальше, к хозяйственным постройкам, и наткнулась на небольшой, крепко сколоченный сарай. Оттуда доносился звук – не ритмичный, а резкий, отрывистый. Удар. Пауза. Ещё удар.
Я подошла ближе, заглянула в приоткрытую дверь.
Внутри, в скупом свете керосиновой лампы, стоял Бьёрн. Он был без куртки, в тёмной фланелевой рубахе, закатанной на мощных, волосатых предплечьях. В руках он держал каменный отбойник и с силой, от которой вздрагивали все мускулы на спине, наносил точные, мощные удары по тёмному камню, зажатому в тисках на массивном верстаке. Это был уже не бесформенный кусок, а длинная, относительно тонкая пластина с грубыми, но уже проступающими очертаниями клинка.
От каждого удара отскакивали искры – но не ярко-жёлтые, а тусклые, кроваво-красные, будто камень истекал огненной кровью. Воздух пах пылью. Камень под ударами тихо «стонал» – низкой, едва уловимой вибрацией, от которой звенели зубы.
Бьёрн заметил мой взгляд в дверном проёме. Он не прекратил работу, только кивнул подбородком.
– Не стой столбом, заходи. Только не мешай, а то отвлекусь – и палец отобью. А тебе потом со мной возиться.
Я зашла, прикрыв за собой дверь. В сарае было прохладно, но от работы Бьёрна и от самого камня исходил скудный жар. Я осмотрелась. Помещение было заставлено инструментами и ящиками, пахло маслом, деревом и потом.
– Решила сбежать? – спросил Бьёрн, не глядя на меня, сосредоточенно выравнивая край клинка.
– Куда? – мои собственные слова прозвучали устало и глухо. – Я уже увязла во всём этом по уши. Сбегать поздно.
– Я не об этом, – он нанёс ещё один удар, и красная искра отлетела почти к моим ногам. – Я про то, что ты решила выбраться из дома и никого не видеть. Понятное дело.
Я удивлённо посмотрела на него.
– Как ты...?
Бьёрн наконец остановился, положил отбойник, выпрямился и потянулся, хрустнув позвонками. Он вытер лоб грязным рукавом и посмотрел на меня своими бледно-серыми, пронзительными глазами.
– Я вижу по твоим глазам, девонька. Пустые они. И бегающие. Среди нас ты чувствуешь себя потерянным щенком, которого бросили в стаю волков. Знакомое чувство.
Я молча присела на невысокий ящик у стены. Дерево было заледенелым, но от близости верстака и камня здесь было не так промозгло.
– Думаю, это ещё слабо сказано, – пробормотала я.
Бьёрн хмыкнул, взял другой инструмент – с медным наконечником. Он упёр его в край камня и начал не бить, а давить, с титаническим усилием вгоняя наконечник в поверхность. Под давлением на камне проступали углубления, складываясь в знак.
– Не кисни, – сказал он, тяжело дыша от усилия. – Я тоже, знаешь, был не в восторге, когда моя семья посвятила меня во все тонкости нашего... ремесла.
– Но тебе хотя бы сказали, – возразила я, глядя, как его огромные руки работают с пугающей точностью. – Ты не жил в неведении всю жизнь, не понимая, что с тобой происходит.
– Мне тоже можно сказать не сказали, – проскрипел он, и в его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. – Точнее, я знал своё предназначение. Что я охотник на нечесть. Как и вся моя семья. И поверь мне, я выполнял своё дело без сучка, без задоринки. Пока... пока не узнал о себе правду.
Я вспомнила слова Фенрира о крови тролля.
– И что ты узнал?
Бьёрн на секунду остановился, посмотрел на меня. В его глазах плескалась целая буря – ярость, обида, циничная усмешка.
– Что я тоже блядская нечесть! – выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. – Ты представляешь, какое лицемерие? Я охотился на нечесть, имея в крови, как и вся моя гребанная семья, кровь тролля! И мне насрать, что моя прапрабабка была против, что её похитили! Они не убили выродка, который у неё родился, и позволили ему продолжить род! И всё это время мы, чистые такие, праведные охотники, презирали тех, на кого охотились, считая себя выше!
– Бьёрн, это был ребёнок, – тихо сказала я. – Нельзя же было так поступать...
– Тогда зачем было продолжать заниматься этим? – он перебил меня, и его голос стал глухим, опасным. – Наше ремесло, Элинор, было грязным. Мы не чурались всякого. И порой были очень, очень жестоки. Я не горжусь тем, что делал. Особенно после того, как встретил Скади и других... да, они все меня бесят. Особенно Казимир – он та ещё тварь, и я бы без раздумий убил его при других обстоятельствах. Но, оглядываясь назад... я понимаю, что поступал неправильно. Даже нечесть нельзя всю под одну гребёнку мести. Среди них есть... неплохие ребята.
Он говорил это больше себе, чем мне, снова погружаясь в работу. Знак на камне становился чётче – острый, угловатый символ, напоминающий шип или наконечник молота. Я не могла разобрать.
