Текст книги "Йоль (СИ)"
Автор книги: Гидеон Торн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
32
Метель, захлестывая двор и нарастая, заваливала охотников снегом, превращая их в зловещие подобия снеговиков. Мартин, отвернувшись от меня, двинулся в сторону леса, бросив через плечо приказ:
– Тут делать больше нечего. Идём.
Один из охотников, коренастый мужик с обмороженными щеками, который держал на мушкете Скади, неуверенно кашлянул и ткнул стволом в её сторону:
– А с этой что делать?
Мартин медленно повернул голову, окинул Скади беглым взглядом.
– Нечестью больше, нечестью меньше. Уведите и… сам знаешь, что сделай.
Он произнёс это, косясь на Марка, который стоял надо мной, – видимо, не желал при нём сболтнуть лишнего. Но эта сдержанность была страшнее откровенной жестокости. В ней сквозила привычка решать судьбы одним полунамёком.
Охотник кивнул, лицо его стало сосредоточенным и пустым. Он поднял ружьё, не целясь, просто направил в сторону Скади и сделал пару неуверенных шагов к ней. Снег хрустел под его тяжёлыми ботинками.
А мой собственный муж в это же время наступал на меня.
Снегопад снова усилился, словно почувствовав накал. Он валил с ещё большей силой, плотными колючими хлопьями, которые слепили глаза и резали кожу. Ветер завыл на новой ноте – протяжной, угрожающей. Марк, не обращая внимания на разворачивающуюся рядом расправу, уже тянул ко мне руки.
Охотник уже был рядом со Скади. Она попыталась снова стать угрожающей, как у чёрного входа, где нас подстерег Ганс, но у неё это плохо получилось. Охотник просто стукнул её прикладом в живот, заставив согнуться, и тут же протянул свободную руку, чтобы схватить её за волосы.
Но в этот момент снегопад будто отступил, замедлился возле нас. И я смогла увидеть, как из белой круговерти метели вышла Перхильда.
Она шла медленно, но прямо, не спотыкаясь, будто снег под её ногами был твёрдым паркетом. Держалась за бок, где на её светлом зимнем пальто расползалось тёмное, мокрое пятно. Даже на расстоянии было видно, как оно растёт.
Все охотники разом насторожились, будто почуяв волка. Мартин остановился, его рука непроизвольно потянулась к заткнутому за пояс топорику.
– Не ожидал, – голос Мартина прозвучал почти с уважением. – Ты оказалась крепче, чем я думал.
Перхильда остановилась примерно в десяти шагах от него. Медленно, с усилием выпрямилась во весь рост, убрав руку от раны. Затем сплюнула и утерла лицо рукой.
– Думал, подкравшись и выстрелив в женщину со спины, разберёшься с ней? – её голос звучал громко, как раскат грома, перекрывая вой ветра. – Тогда я тебя удивлю, Мартин. Я намного крепче, чем ты думаешь.
Он покачал головой.
– Лучше бы ушла, пока была возможность. Посмотри на нас. – Он широко обвёл рукой, указывая на своих людей, сгрудившихся полукругом. – Нас больше. А ты ранена. Думаешь, у тебя есть шансы?
Перхильда устало рассмеялась.
– Я достаточно стара, чтобы почувствовать приближение своей смерти, Мартин. И я почувствовала её, когда в этом году переступила порог этого дома. Я не боюсь умереть. – Она сделала паузу. – А вот вам стоило бы бояться. Потому что перед смертью я заберу с собой столько твоих людей, сколько смогу.
Казалось, стало ещё холоднее – если это вообще было возможно. Ночная мгла вокруг Перхильды сгустилась, стала осязаемой, как чёрная вуаль, и будто вобралась в неё – тень стекала к её ногам, поднималась по рукам, обвивая фигуру. Метель ответила ей: снег повалил с удвоенной силой, ветер засвистал в голых ветвях деревьев, окружавших двор, сливаясь в единый рёв.
Я увидела, как Мартин инстинктивно, против воли отступил на шаг. Его охотники зашевелились: кто-то перехватил ружьё, кто-то откашлялся, пытаясь скрыть нарастающую панику.
И тут начался хаос.
Я не видела, что сделала Перхильда, но ощутила, как воздух вокруг нас содрогнулся, будто от удара гигантского колокола. Ледяной ветер, до этого дувший хаотично, вдруг закрутился в чёткие, яростные вихри. Они сорвали с земли тучи снега, смешали с мраком и обрушили на охотников. Послышались крики – ужаса и боли. Снег слепил глаза, бил в лицо острыми кристаллами, сбивал с ног.
Раздался первый выстрел – глухой, беспомощный. Потом второй. И крик – пронзительный, мужской, полный такой агонии, что у меня сжалось всё внутри. Кто-то кричал, что не видит, кто-то – что не чувствует лица…
Марк, уже успевший схватить меня за ноги, отвлёкся на этот звук. Его хватка ослабла на долю секунды – но мне хватило и этого. Собрав все силы и всё отчаяние, я пнула его со всей дури в грудь.
Удар пришёлся точно. Он ахнул, потерял равновесие и откатился в сугроб, выпустив мои ноги. Я поднялась сначала на колени, потом на ноги – они дрожали, но слушались. Не оглядываясь, я побежала к открытой двери дома, в спасительный полумрак прихожей.
Тепло – относительное, но всё же тепло – обняло меня, как старый друг. Здесь не слепило снегом, не резало лицо ледяными иглами. Я сделала несколько шагов вглубь, опираясь о стену, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться.
Но тяжёлые, быстрые шаги преследовали меня, я услышала их за спиной.
Я бросилась вперёд, в коридор, ведущий вглубь дома. Бежала бесцельно, на одних инстинктах, петляя между знакомыми комнатами. Но он был быстрее. Сильнее. Лучше знал, как преследовать.
Крепкие руки сцепились на моей талии сзади, подхватили и прижали к груди так сильно, что у меня вырвался хриплый выдох. Я громко закричала, словно меня резали без ножа.
– Оставь меня в покое!
Марк не отпускал. Его дыхание было горячим у меня над ухом.
– Хватит, Элинор, – его голос звучал сдавленно, с усталым, раздражённым терпением. – Я устал потакать твоим капризам. Сколько ты уже не пьёшь лекарства? Сколько ещё будешь отрицать очевидное?
Я выгнулась, пытаясь вырваться, – благо, его хватка была не такой железной, как у Казимира.
– Я здорова! – выкрикнула я. – И никогда не была больна! Это ты сводил меня с ума! Своей жестокостью, своими изменами!
Он резко развернул меня и швырнул на пол. Я ударилась спиной о край узкого декоративного стола, боль пронзила позвоночник. Воздух вырвался из лёгких. Я лежала, задыхаясь, глядя на него снизу вверх. Он стоял надо мной, расставив ноги, и смотрел с тем же знакомым выражением – смесью разочарования, превосходства и какой-то извращённой заботы.
– Изменами? Серьёзно? – он фыркнул. – Ты хочешь поговорить об изменах?
– Не делай вид! – я попыталась подняться на локти. – Я видела тебя! С этой… рыжей. В нашей постели. Я вернулась раньше от психотерапевта, а ты… Может, ты и к ней меня записывал, чтобы иметь возможность этим заниматься? Чтобы я была «больна», а ты – свободен?
Лживая, сладкая заботливость на его лице дала трещину. Под ней проступило что-то холодное и расчётливое.
– А что мне было ещё делать? – спросил он тихо, почти задумчиво. – Когда моя собственная жена не способна родить мне ребёнка? Когда она не может даже удержаться в рамках простого человеческого поведения?
Слова ударили, как всегда, точно в самое больное. Но теперь сквозь боль пробилась ярость. Чистая, неразбавленная.
– И поэтому ты трахался с другими? – прорычала я. – Так себе объяснение, Марк. Прекрасное оправдание. А если бы кто-то из них забеременел? Тебе пришлось бы развестись со мной. Или нет?
Он ничего не ответил. Только смотрел. Его молчание было красноречивее любых слов.
– Ты что, хотел жить на две семьи? – продолжала я, поднимаясь на колени. Голова кружилась, но я цеплялась за гнев, как за спасательный круг. – В одной – любовница с ребёнком, а в другой – я, твоя законная сумасшедшая жена, за которой нужно ухаживать?
– А что в этом такого? – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он действительно не понимал. – Не я один так живу. Вполне неплохое решение, раз уж ты оказалась… бесплодна.
– Это нечестно! – крикнула я. – Я не заслуживаю такого! Почему ты просто не можешь меня отпустить?
– Отпустить? – он рассмеялся коротко, сухо. – Это исключено. Ты – моя жена. И ты не в порядке. Без меня ты пропадёшь, Элинор. Ты же сама это знаешь.
– Не нужно мнить из себя спасителя! – я встала, шатаясь. – Ты не он! Ты издевался надо мной все эти годы! И морально, и физически! Я постоянно была в синяках! Ты бил меня!
Он снова рассмеялся. Этот смех был другим – тихим, мерзким, полным какого-то грязного торжества. От него по спине побежали мурашки.
– Моя дорогая, горячо любимая Элинор, – протянул он, делая шаг ко мне. – Я тебя бил? Ну да, поколачивал. Но только тогда, когда у тебя случались твои… приступы. Ты кричала о призраках, о мёртвых, буянила, кидалась вещами, а потом впадала в неистовство. Ты была опасна. Для себя. Для меня. Не помнишь?
Он говорил так убедительно – с лёгкой, печальной интонацией человека, вынужденного совершать тяжёлые, но необходимые поступки. И в глубине сознания что-то дрогнуло. Какая-то тёмная, запертая дверь приоткрылась.
Пока он говорил, то расстегнул куртку, затем приподнял свитер и футболку под ней. На боку, чуть ниже рёбер, я увидела шрам. Длинный, неаккуратный, белесый. Шрам от ножа.
– Помнишь этот? – спросил он мягко. – Ты занесла на меня кухонный нож. Кричала, что я демон, что пришёл забрать твою душу. Ещё немного – и ты бы попала в сердце. Я не врал тогда при Мартине. Ты действительно меня ранила. Пока я пытался тебя успокоить.
Меня затрясло от внутреннего холода, который оказался страшнее любого мороза. Воспоминания… они были смазанными, будто сквозь туман. Я помнила ссору, помнила свой страх и ярость. Помнила, как схватила нож… но в моей памяти он уже был в его руке. Он заносил его надо мной. Я защищалась.
А что, если…
После выкидыша я ненавидела себя. Но ещё больше ненавидела Марка – за его взгляд, полный жалости, за тихий, спокойный голос, когда он говорил с врачами, за то, что он оставался «нормальным», пока мой мир рушился. А потом вернулись голоса. Вернулись тени. И тьма, жившая во мне с детства, просочилась наружу. Эти сводящие с ума шёпоты подталкивали меня, шептали, что он враг, что хочет меня изолировать, сломать, уничтожить.
Я не помнила того, о чём говорил Марк. Но лишь потому, что не хотела помнить. Я винила в своих проблемах кого угодно – его, мир, судьбу – но только не себя. Вся моя память, вся реальность последних лет оказалась искажённой, перекрученной болью и страхом. То, что казалось придирками, могло быть заботой. То, что я считала избиениями, могло быть отчаянной попыткой защититься от моей собственной неконтролируемой злости.
Я была не в порядке. Всю свою жизнь. Я и правда была… сумасшедшей.
Но.
Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде не сострадание и не боль. Я увидела удовлетворение. Тихое, глубинное, упивающееся собой удовольствие от того, что он оказался прав, что я сломлена, что я наконец вижу его «истинным спасителем».
Это осознание обрушилось на меня с новой силой. Да, я была больна. Но и он был безумен – ничем не лучше меня. Ему доставляло удовольствие моё бессилие, зависимость от него и возможность играть роль благодетеля, контролирующего бедную, невменяемую жену. Всё это было его извращённым способом самоутверждения.
Пока в голове проносились эти мысли, между нами шла тихая, отчаянная борьба. Он пытался взять меня за запястья, я вырывалась, царапалась, отбивалась локтями. Мы свалились на пол, он навалился сверху, пытаясь прижать мои руки.
– Не вынуждай меня бить тебя, – прошипел он, и в его глазах мелькнуло знакомое раздражение. Терпение кончалось.
Но тьма уже настигла меня. Я больше не сопротивлялась. Наоборот – перестала бороться с внутренними голосами, с этим шёпотом из глубины. Я обратилась к ним мысленно, отчаянно, как к последнему союзнику:
Если вы есть… если вы меня слышите… ПОМОГИТЕ!
В ответ не было тишины. Шёпот стал громче, превратился в настойчивый, многоголосый гул. И за спиной Марка воздух заколебался, сгустился.
Она вышла из тени под лестницей. Горничная. Её светлые волосы, скрывавшие лицо, развевались, словно от несуществующего в доме ветра. Под ними – пустота, которая уже не пугала меня так сильно. Руки, тонкие и слишком длинные, были протянуты вперёд. Она двигалась к нам медленно, неестественно выгибаясь, будто кости в её теле были сломаны и срослись неправильно.
Я перестала бороться с Марком. Вместо этого, изловчившись, я схватила его за лицо и с силой развернула его голову в ту же сторону, куда смотрела сама. Наполнив голос всей накопленной болью и странной, леденящей силой, поднимавшейся из глубины, я прошептала ему прямо в лицо:
– Ты никогда не верил мне. Ну так поверь сейчас.
Сначала он не понял. Моргнул, пытаясь разглядеть что-то в полумраке. Потом его глаза расширились. Дыхание застряло в горле. Он рассмотрел её – бледное свечение, пустоту вместо лица, эти тянущиеся к нему ледяные руки.
– Это… невозможно… – выдохнул он, и в его голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый ужас.
Он отпустил мои запястья и отпрянул, пытаясь встать. Но горничная была уже рядом. Её пальцы коснулись его плеча. Он вскрикнул – высоко, по-детски – и попытался отбиться, замахнулся. Его рука прошла сквозь неё, оставив в воздухе лишь слабую рябь, будто от брошенного в воду камня. Но её хватка была ощутимой. Она вцепилась в него, тянула к себе, словно желая заключить в леденящие объятия.
Марк кричал, боролся, твердил, что этого не может быть. Его крики смешивались с завыванием ветра снаружи и хаотичными выстрелами, доносившимися из метели. Я лежала на полу, смотрела на эту сцену и не знала, что она с ним сделает. Удержит, пока я сбегу? Заберёт с собой в иной мир? Убьёт?
Мне было всё равно. В тот миг – абсолютно всё равно. Внутри оставалась лишь опустошающая тьма.
Я встала, пошатываясь, и направилась к входной двери. Та с силой распахнулась в тот момент, когда я к ней подошла, впустив вихрь снега и ледяного ветра.
В дом ворвалась Скади. Её одежда была порвана в нескольких местах, на щеке алела свежая царапина. Волосы, обычно такие ухоженные, растрепались и покрылись инеем. В зелёных глазах горела смесь гнева и шока.
Увидев меня, она метнулась через прихожую и схватила меня за руку.
– Перхильда… – начала я, но она резко мотнула головой.
– Нет. Она спасла меня, отвлекла их. Но мы не сможем помочь ей.
– Мы не можем её бросить! – мой голос сорвался.
Скади сжала мою руку так, что кости хрустнули. Её лицо было напряжённым, но в нём не было привычной надменности – только суровая серьёзность.
– Её судьба была предопределена, Элинор. Разве ты не слышала её слова? Ведьмы чувствуют свою смерть лучше, чем кто-либо. Она вышла не для того, чтобы выжить. Она вышла, чтобы дать нам время. – Скади бросила взгляд через плечо, в белую круговерть метели за дверью. Там уже почти не было слышно выстрелов – только вой стихии. – Нельзя позволить её жертве оказаться напрасной. Нам нужно воспользоваться этим временем. Закончить то, что начали. Пока не стало слишком поздно для всех.
Она потянула меня за собой вглубь дома, прочь от прихожей, прочь от криков Марка, которые уже стихали, растворяясь в леденящем шёпоте горничной. И мы побежали по тёмному коридору к кухне, надеясь, что в этот раз нам удастся проскользнуть в лес.
33
Мы выскочили через чёрный вход, и на этот раз перед нами была лишь слепая белая стена метели. Никого. Ни Ганса, ни других охотников. Только вой ветра и колючий снег, хлеставший по лицу.
– Бежим! – крикнула Скади, хватая меня за руку.
Мы помчались к лесу. Ноги проваливались в сугробы, дыхание сбивалось, но страх придавал сил. Я даже не думала о том, где остальные – Мартин, его люди, Ганс… Мысли были только о том, чтобы добежать. Чтобы успеть.
И лес… лес словно ждал нас. В прошлый раз, когда я бежала здесь с Фенриром, ветви хватали меня за одежду, корни подставлялись под ноги, будто сама чаща не хотела меня отпускать. Теперь всё было иначе. Деревья будто расступались перед нами – еловые лапы отводились в стороны, обнажая узкую тропинку, припорошенную снегом. Корни не выскакивали из-под земли, чтобы споткнуть. Даже снег, казалось, ложился плотнее под ногами, создавая хоть какую-то опору.
Мы пробежали, наверное, пару сотен метров, прежде чем силы начали сдавать. Скади первой остановилась, упёршись руками в колени и тяжело дыша. Я прислонилась к стволу старой ели, чувствуя, как сердце колотится в груди. В ушах звенело.
– Думаешь… они не пойдут за нами? – выдохнула я, едва ловя воздух.
Скади выпрямилась, откинув с лица мокрые пряди волос. Её зелёные глаза метнулись в сторону, откуда мы прибежали.
– Вряд ли. Если кто-то из них остался жив… то пойдут они явно не за нами. – Голос её звучал хрипло, но твёрдо. – Уж Перхильда об этом позаботилась.
Я кивнула, сглотнув комок в горле. Мысль о Перхильде – раненой, одинокой против толпы охотников – заставляла сжиматься всё внутри. Но Скади была права: мы не могли ей помочь. Мы могли только не позволить её жертве оказаться напрасной.
– Что будем делать дальше? – спросила я, оглядываясь вокруг. Лес стоял тихий, почти мирный, если не считать завывания ветра в кронах. Но эта тишина была обманчивой – я чувствовала, как что-то тяжёлое и древнее висит в воздухе, словно напряжение перед грозой.
– Найти Крампуса, – ответила Скади просто, как о чём-то само собой разумеющемся.
– Фенрир и Бьёрн уже охотятся на него. Думаешь, они его ещё не убили?
Скади усмехнулась – коротко, беззвучно, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало холодно.
– Как бы мне ни хотелось верить в них… это самоубийство. Они не убьют его. Не смогут. – Она повернулась ко мне со странным блеском в глазах. – Единственное, что мы можем сделать, чтобы спасти их жизни – это опередить их.
– Допустим, найдём раньше. Но какой у тебя план? – Я развела руками. – Ты говорила, что хочешь очистить его.
– Я помогу ему вспомнить.
– Но он же не будет просто тебя слушать, Скади! Он одержим ненавистью! Он хочет всех нас растерзать!
Она смотрела на меня, не мигая, и вдруг в её взгляде промелькнуло что-то неуловимое – древнее и глубокое, как корни окружающих нас деревьев.
– Он когда-то знал голоса деревьев, – тихо сказала она. – Слушал шум ручьёв. Отвечал на зов ветра. Я была молода тогда… очень молода. Но помню. – Она отвернулась, проводя ладонью по шершавой коре сосны. – Если я смогу достучаться до той части его, что ещё осталась… до того, чем он был до этой истории с жертвами, до проклятия… может, удастся разбудить не злость, а память.
– А если нет? – спросила я, не слишком веря в этот план.
Скади сжала кулаки. Её тонкие пальцы побелели.
– Тогда мы потеряем всё. И лес, и твоего волка, и… всех нас.
Мы стояли молча несколько секунд, и в этой тишине был слышен только наш неровный пульс и далёкий вой стихии.
– Есть идеи, как его удержать? – наконец спросила я. – Пока ты будешь… достукиваться.
Скади безнадёжно мотнула головой.
– Пока никаких. Но… – она сделала паузу, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. – Будем импровизировать?
Я не сдержала короткого, нервного смешка. Звук получился хриплым, скомканным.
– Отличный план. Просто блестящий.
В этот момент раздался хруст – чёткий, сухой, непохожий на звук падающей ветки. Мы обернулись одновременно.
Из-за густых зарослей молодых елей вышел Ганс. Он шёл медленно, уверенно, не спуская с нас своих свиных, похотливых глаз. В руках он держал ружьё, ствол которого был направлен прямо на нас. На его лице расплылась мерзкая, самодовольная ухмылка.
– Ну что, сучки, попались? – просипел он, останавливаясь в паре метров. – Думали, скроетесь тут в лесу? А я-то вас сразу приметил!
Мы попятились назад. Я инстинктивно шагнула вперёд, прикрывая собой Скади. Голова гудела, но сквозь шум в ушах я снова уловила тот самый шёпот – тихий, многоголосый, будто доносящийся из-под земли. Он звучал настойчивее, тревожнее. Кулон на моей шее, что дала мне Перхильда, внезапно словно раскалился. В присутствии Мартина и других он лишь слегка теплел – словно предупреждал. Сейчас же он горел, будто пытаясь сказать: «Этот человек хочет тебе зла. Сейчас. Здесь».
Защитит ли магия дома здесь, в лесу? Сработает ли она против Ганса? Против Марка она не сработала… Но Марк был… другим. Чужим для этих мест. Ганс же был частью этого мира. Его зло было здешним, укоренённым, как болезнь.
– Без лишних движений, дамы, – протянул Ганс, пошевелив стволом. – Иначе всажу пулю вам в лицо. А я бы не хотел портить такие личики.
Он говорил это, видя, что мы продолжаем пятиться. Я вглядывалась в его лицо – капюшон был откинут, и я видела всё: мелкие, близко посаженные глаза, прыщавую кожу, кривую усмешку. Лицо насильника. В нём не было даже намёка на сомнение или жалость – только тупое, животное желание и злорадство.
– Сейчас мы с вами немного позабавимся, – продолжал он, облизывая обветренные губы. – Ты, – он ткнул стволом в мою сторону, – будешь делать то, что я скажу. Если не хочешь, чтобы твоя подружка пострадала.
У меня пересохло во рту. Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя хоть слово.
– Чего ты хочешь?
– А чего может хотеть мужчина? – Он ухмыльнулся ещё шире, и его взгляд скользнул по мне сверху вниз, задерживаясь на груди и бёдрах, видных из-под расстёгнутой куртки. – Чтобы его немного приласкала такая красивая барышня, как ты.
– И что… потом ты нас отпустишь? – спросила я, уже зная ответ.
Он мерзко рассмеялся, и смех его был похож на лай больной собаки.
– Это от вас зависит. Если будете ласковыми и послушными, как присуще женщине, то, может, и пощажу. Девок таких видных – грех губить.
На меня накатила волна гнева – горячая, слепая. Но она тут же схлынула, как только Ганс увереннее перехватил ружьё, прицелившись прямо мне в грудь. Палец лежал на спусковом крючке.
– Ну, я жду, – сказал он, и в его голосе прозвучало нетерпение.
– Я бы сделала это вместо неё.
Мы оба вздрогнули. Скади вышла из-за моей спины, сделав маленький, плавный шаг вперёд. Её голос звучал тихо, но чётко.
Ганс недоверчиво покосился на неё.
– Ты, нечесть, зубы мне не заговаривай. Я тебе не доверяю.
– Я всего лишь хочу выжить, – сказала Скади, и её голос вдруг стал другим – мягче, ниже, с мёдовым оттенком. Она сбросила с плеч грубую куртку, и та упала в снег. Под ней было её обычное платье – простое, но красиво облегающее фигуру. Оно, хоть и не было откровенным, подчёркивало каждую линию её тела – тонкую талию, округлость бёдер, грудь. То, чего у меня, тощей и угловатой, никогда не было и в помине. – Хочу, чтобы ты отпустил меня обратно в лес.
Ганс облизнулся. Его глаза забегали по её фигуре, и в них вспыхнул огонёк.
– С чего это я должен это делать? Мартин хотел избавиться от тебя.
– С того, что я буду очень, очень благодарна, – протянула Скади, сделав ещё шаг. Воздух вокруг неё будто заколыхался, запахло цветами – не зимними, а весенними, тёплыми. Это было обманчиво, нереально, но Ганс, похоже, чувствовал то же. Его дыхание участилось. – И уйду далеко-далеко, где Мартин не сможет меня найти. Мы все теперь свободны, мне нет нужды тут оставаться.
Ганс задумался. В его тупом, жестоком лице шла борьба – желание против осторожности. Он не доверял ей, это было ясно. Но похоть уже брала верх – это было видно по тому, как выпирало его достоинство из штанов.
– Ладно, – выдохнул он наконец. – Но без лишних движений. Я буду держать твою подругу на мушке. Если ты хоть что-то сделаешь не так – выстрелю.
Скади сладко улыбнулась. Она подошла ещё ближе, и её покорный, опущенный взгляд, казалось, окончательно убедил Ганса.
– На колени, – скомандовал он, и голос его дрогнул от возбуждения.
– Ты отпустишь же меня? – спросила она, притворно робко.
– Смотря как сосать будешь. На колени, не люблю повторять!
Скади медленно опустилась на колени в снег перед ним. Её длинное платье расползлось вокруг, как тёмный цветок. Ганс перевёл ружьё на меня, но его взгляд уже прилип к ней. Он пялился на её грудь, губы, длинные ресницы, бегая глазами, между нами, но всё реже глядя в мою сторону.
Когда она потянулась к нему и мягко, почти нежно, провела ладонью по его брюкам в районе паха, из его груди вырвался сдавленный, удовлетворённый стон.
– Будь аккуратна и нежна с ним, женщина, – прохрипел он, уже забыв о всякой осторожности.
Её пальцы потянулись к пряжке ремня, к пуговице на штанах. Ганс задышал чаще, его лицо раскраснелось. Он совсем перестал смотреть на меня, полностью поглощённый происходящим прямо перед ним.
Но тут я заметила то, чего не видел Ганс.
Из-под подола платья Скади, медленно, словно змея, выскользнул хвост – длинный, покрытый густой шерстью, с пушистым кончиком. Он бесшумно скользил по снегу, оставляя едва заметный след. Ганс ничего не замечал. Он видел теперь только Скади, её руки, её губы.
В тот миг, когда она освободила его вздыбившуюся плоть, её хвост рванулся вперёд с невероятной, пружинистой силой. Он обвился вокруг ствола ружья, сжимая его, как удав. Ганс вскрикнул от неожиданности и боли – хватка была железной. Он попытался дёрнуться, но было поздно. Скади дёрнула ружьё на себя, вырвала его из его рук и швырнула в сторону. Оружие улетело в сугроб и исчезло в белой мгле.
– Ах, ты сука! – взревел Ганс и набросился на неё.
Он повалил её на спину, вцепился в волосы, прижал к снегу. Его лицо, искажённое гневом и обманутым ожиданием, было прямо над её.
– Я тебя, тварь лесная…
Я бросилась вперёд, чтобы помочь, но замерла на полшага. Меня опередил лес.
Корни – толстые, узловатые, чёрные, как смоль, – выползли из-под снега вокруг них. Они потянулись к Гансу неспешно, но неотвратимо, будто живые щупальца. Первый обвил его лодыжку. Ганс вскрикнул, попытался дёрнуть ногой, но корень лишь туже затянулся. Второй опутал запястье, третий – вторую ногу.
– Что это? Мать твою, что за ёбаное волшебство?! – заорал он, выпустив Скади и пытаясь бороться. Но он был как муха в паутине – чем больше дёргался, тем сильнее опутывался.
Скади откатилась в сторону и встала на ноги. Даже взъерошенной она не была. Стояла прямо, с высоко поднятой головой, и смотрела на него с холодным, безразличным презрением.
– Ты зашёл не в тот лес, парень, – тихо сказала она, и её голос снова приобрёл странный, многослойный оттенок – шум ветра, скрип веток, шёпот листьев. – Я тебе не просто лесной дух,а хульдра. Я – хозяйка этого леса. Его душа. И ты пожалеешь, что поднял на меня руку.
Глаза Ганса округлились от чистого, животного ужаса.
– Отпустите! Я уйду! Я больше никогда!.. – его крик оборвался, когда корни потащили его к земле.
Вниз. К тёмной, промёрзшей земле, из которой они выползли. Снег вокруг него зашевелился, будто закипая. Земля поддалась, образовав тёмную, сырую яму. Ганс кричал, выл, умолял, бился в истерике. Но лес молчал. И тянул.
Я стояла, заворожённая и парализованная, глядя, как его тело, скрученное и обвитое чёрными корнями, медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в землю. Снег осыпался за ним, хлопья падали на его искажённое лицо, на открытый в беззвучном крике рот. Потом он исчез. Совсем. Земля сомкнулась над ним, будто его и не было. Снег тут же затянул это место, сровняв его с остальной поверхностью. Лишь едва заметная вмятина да несколько оборванных травинок торчали наружу, словно памятник.
Тишина.
Ко мне вернулось ощущение тела – я дрожала. Мелкой, частой дрожью, от которой стучали зубы. В желудке стоял холодный ком.
Скади подошла ко мне. Она взяла меня за подбородок, заставила отвести взгляд от того страшного места и посмотреть на неё.
– Он больше не навредит никому, – сказала она просто.
– Ты… ты убила его, – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим.
– Лес взял своё. Он был частью зла, которое отравляло это место. Теперь он стал частью земли. Удобрением. – Она отпустила меня и наклонилась, чтобы подобрать свою куртку. Отряхнула снег. – Не думай об этом, Элинор. Не сейчас.
Я промолчала. Меня не тошнило, но внутри оставалась пустота. Да, он был мерзавцем. Да, он хотел нас обесчестить, возможно, убить. Но такое… к такому я не была готова; мне не хотелось причинять людям боль. Хотя я и сама оставила Марка наедине с призраком. Оставалось лишь надеяться, что он жив.
– Пойдём, – сказала Скади, уже надевая куртку и прерывая мои мысли. – Делать здесь больше нечего.
И она была права.
