Текст книги "В таежной стороне"

Автор книги: Георгий Лезгинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Глава четырнадцатая
НЕ ПО ПУТИ

Зима еще только пришла, а в тайге уже лег непролазный снег – без лыж не ступить и шагу. Мрачная, седая тайга приоделась во все белое, помолодела, сразу стала неузнаваемой.

Завернули морозы. В тиши звонко потрескивал лес, и каждый звук и шорох тайги был слышен далеко-далеко…

У замерзшего ручья стоял шалаш, накрытый сухими пихтовыми ветками. Подле него горел костер, сизый дым поднимался дрожащим столбиком и таял в голубом небе. Над костром на суковатой палке висело ведро, из которого валил пар. Вдоль ручья желтели породой открытые шурфы. На дальнем из них был установлен ручной, колодезного типа вороток. Дымов, в овчинном полушубке и драных валенках с калошами, натужно крутил ручку, поднимая бадью, груженную талой породой. Высыпав песок в палубок, Дымов надел на плечи лямку из толстой, связанной узлами пеньковой воровины и по-бурлачьи потянул палубок к ручью. У проруби на деревянной колоде Захарыч железным скребком протирал пески, то и дело обдавая горячей водой обледенелые доски. Тяжело дыша и покрякивая, Дымов дотащил до колоды на лубок и опрокинул его.

– Видать золотишко? – спросил он Захарыча.

Захарыч медленно разогнул спину и отрицательно мотнул головой.

– Опять пусто, якорь ему в глотку, – простуженным голосом ответил он, расстегивая полы черной собачьей дошки.

– Съемку еще не делали, а ты – «пусто». Пошоркай, и попадется, – с надеждой проговорил Дымов и поплелся обратно с пустым палубком.

– Михайла, подбирай забой – и шабаш! – крикнул он в узкий незакрепленный шурф, где Михайла кайлил пески.

Вскоре Дымов поднял в бадье измазанного в глине Михайлу в куцем, не по росту ватнике, и старатели приступили к съемке золота. Захарыч отмыл на колоде пустую породу и, поддев черный шлих на совочек, пошел с ним к костру.

Грязные, ободранные люди молча присели к дымящему огню. Захарыч поворошил веточкой угли и поставил на них совочек для отпарки золота.

– Угости морским табачком с восьмой гряды от бани, – попросил его Дымов.

Старатели закурили, и Захарыч, поглядывая на почти пустой совочек, сказал:

– Мало толку в твоей, Граф, делянке, не больше, чем в моей мутенке.

– Весь свой отпуск за пшик угробил, – пробурчал угрюмый Михайла.

– Я и забыл, что ты завсегда в отпуск на курорт ездишь, – едко ухмыльнулся Прохор.

– Здесь больше нечего делать, – мрачно отозвался Захарыч.

– Вот бы штольню нам найти, где порешился мой сродственник дядя Митяй. Значит, тогда бы я сказал: плевал в нужду, все куплю и выкуплю. Райские вечера вам с феями в натуральном виде устраивал бы, – жадно поблескивая глазами, размечтался Дымов.

– После райских вечеров, паря, адовы дни приходят, – отдувая шлихи, пробормотал Захарыч.

Прохор обдул костяные чашечки аптекарских весов и ссыпал на одну из них добычу – щепотку желтого песка. На вторую чашечку он положил три двухкопеечные монетки и пять спичек, поднял весы – они уравновесились.

– Девять с половиной, – сказал Прохор.

– Откуда? Три монетки – шесть граммов, да пять спичек – пятьсот миллиграммов, значит, шесть с половиной, – возразил Захарыч.

– Верно! А я думал – трехкопеечные. – Дымов сорвал с головы шапку и с руганью бросил в снег. – В старину с Сонькой Золотой Пуп такой добычей не рассчитаться бы, – кричал он, продолжая ругаться.

– Пропади оно пропадом, такое золото, одни слезы, – вздохнул Михайла.

– Лопухи мы, братцы. Попали в ярмо. Будь он проклят, этот самородок, лучше бы ты его, Михайла, и не подымал, – огорчался Захарыч.

– Ну! – согласился Михайла.

– А когда же рассчитается за самородок твой «хозяин»? – спросил Захарыч обозленного Дымова.

– Рассчитается. Только не много тебе, настырному, придется: небось гулял у меня не задарма.

– Ты мне, Прошка, покажи этого «хозяина», я с ним сам, с хапугой, поразговариваю по-морскому. Разве можно так обдирать православных! Экой самородок за понюшку табаку! – возмущался Захарыч.

– Кто «хозяин», знать тебе не обязательно. Сколько дал, и на том ему спасибо. А шуметь тебе, старик, резону нет, дело-то не совсем чистое, Рудакову не расскажешь, – огрызнулся Дымов и нагло улыбнулся.

– Одной веревочкой связаны, сроднились, – пробурчал Ми-хайла.

– Родня, нашему забору двоюродный плетень, – нашелся Захарыч.

Сейчас он окончательно понял, что против своего желания, из-за стариковского упрямства оказался в одной компании с Дымовым и Михайлой, а через них, как догадывался Захарыч, и с Филькой Красновым. Захарычу стало душно, он расстегнул ворот дошки. С кем связался? Вспомнился разговор о красновском шраме, который Захарыч слышал от стариков.

Давно, еще до работы десятником разведки у мистера Смита, Краснов старался на дальних северных приисках. Воровства тогда в тайге не было, про замки и запоры таежники не ведали. Золотоискатели все жили в одной землянке и достояние свое, включая золото, не таили друг от друга.

Но в семье не без урода. Однажды Краснов притворился больным и остался в землянке. Заботливые товарищи пришли днем его проведать, попоить медком и нежданно поймали на месте преступления – он рылся в мешке соседа. По закону тайги Краснова изгнали. На сборы дали один час – так решили всем миром. Этот закон был нерушим. Если по истечении срока изгнанник не уходил, он становился вне закона, его мог и должен был убить любой. Золотоискатели молча поделились с Красновым продуктами, и через полчаса он уже пробирался глухой тайгой к югу.

Когда Краснов вышел к жилью, на его виске красовался шрам. Вскоре в одном зимовье нашли заколотого старика золотоношу; имени убитого никто не знал, подозревать было некого. Тайга скрыла и эту тайну…

Дымов вернул Захарыча к действительности.

– Что слюни-то распустил? Найдем еще золотишко. Куда ему деваться! – Прохор примирительно похлопал по плечу Захарыча.

– Хватит, Граф, слыхали. Найдем или нет – про это попытай у гадалки. А честь я с вами потеряю – и гадать нечего.

– Почему это, Захарыч?

– А потому, что с пчелкой водиться – в медку находиться, а с жуком связаться – в навозе оказаться. Уйду я от вас. Не по пути, – решительно объявил Захарыч.

– А где тебя ждут? Может, на руднике? – громко засмеялся Дымов.

Захарыч не ответил и стал укладывать в мешок свои вещички.

– Иди, иди… Только не проболтайся, а то не ровен час с борта разреза сорвется камешек на твою или Наташкину голову. Это бывает, – прошипел Прохор, подкрепляя угрозу выразительным жестом.

Глава пятнадцатая
СТРОИТЬ НЕМЕДЛЕННО!

С наступлением зимы гидравлики замерзали, а с ними замирала и жизнь на Южном прииске – он погружался в зимнюю спячку, улицы его пустели, народ прятался по избам.

Только небольшая часть старателей добывала зимой золото на заброшенных участках старого Миллионного увала, другие же пропадали в тайге на лесозаготовках, возили в обозах товары для Золотопродснаба или брали отпуска за страдную пору.

Трудно было собрать приисковый народ в зимний вечер, не один раз обегали посыльные избы, стучали в окно, вызывая старателей на сходку. Но сегодня все оказалось иначе…

В клубном зале, переполненном празднично одетыми людьми, было шумно. Сюда пришли не только члены старательской артели, но и все золотничники-одиночки, или, как их называли, допускники, и почти все жители поселка. В ожидании подтрунивали друг над другом, смеялись. Кое-кто из стариков пришел навеселе – по случаю большого дела и выпить не грешно.

В дверях показался Вася Егоров с большим в перламутровой оправе баяном. Наташа, заметив его, крикнула на весь зал:

– Ребята, открывайте шире двери, Вася на паре едет!

Бушуев не понял:

– Как так?

Наташа залилась звонким смехом.

– Он сегодня в вечерней школе двойку получил!

– Старо, старо, Наташа! – не обижаясь, ответил Вася.

– И у тебя не ново. Разве «пара» у тебя в диковинку? Опять всю ночь песни за околицей с девчатами распевал, не до уроков тебе. Смотри у меня, двоечник! Придется разбирать твое поведение на комсомольском собрании, – строго сказала Наташа.

– Избрали мы тебя секретарем, так задаваться стала? Опять ведешь разъяснительную работу? Обшипела всего. Где вам понять моей души высокие порывы! – вздернув курносый нос, важно продекламировал паренек и, не обернувшись, прошел мимо нее.

Наташа удивилась. Такое миролюбие было не в его правилах. Вихрастый и непоседливый, чем-то похожий на взъерошенного воробья, он обычно никому не прощал насмешек.

Вася устроился у стены, убранной пихтовыми ветками. Заиграл на баяне, покачиваясь в такт музыке. Ему вторил на аккордеоне Иван Кравченко.

По залу сразу же закружились парни и девушки.

Музыкантов наперебой просили сыграть вальс, краковяк, польку, цыганочку.

А когда музыканты рванули мехи, зачастили пальцами по клавишам и завели русскую, в круг вышла Наташа.

– Таежная красавица! – с гордостью проговорил Бушуев.

– Такой и Москва позавидует, – поддержал его Турбин. – Пава, как есть она! – И покосился на Ваню Кравченко, который сбился с такта.

Наташа игриво посмотрела вокруг, отвела подол серого шерстяного платья и на мгновение застыла с шелковым платочком в поднятой руке.

Круг уменьшался, со всех сторон напирали зрители, не спускавшие с Наташи любопытных взоров. Горделивая, величавая осанка, густые брови, тугая темно-русая коса, пышной короной лежащая на голове, синие глубокие глаза…

Несколько раз притопнув ногой, Наташа широко развела руки и плавно обошла круг. Остановилась против музыкантов, вскинула голову, широко и открыто улыбнулась Ване Кравченко и шутливо запела высоким грудным голосом:

 
Паря, чё, да, паря, чё?
Или сердишься на чё?
Или люди чё сказали?
Или сам приметил чё?
 

Потом еще раз медленно обошла круг и, став против Виталия Петровича, церемонно поклонилась, приглашая танцевать.

– Ой, Наташа, куда мне, старику? – взмолился Виталий Петрович. – Я совсем разучился!

Но его дружно подтолкнули, он очутился в кругу и пустился в пляс. Виталий Петрович плясал легко и задорно, с огоньком, четко и громко притоптывая каблуками.

– Смотрите, смотрите! Как заправский чалдон, отплясывает, не смотри, что питерский! – восхищался Захарыч.

– А он и есть чалдон, небось сибиряком стал. Смотри, всех молодых перепляшет! – хлопая в ладоши, кричал Бушуев.

А Степанов и Наташа не уступали друг другу. Виталий Петрович раскраснелся, ноги его выплясывали замысловатые коленца, он высоко подпрыгивал, в такт бил ладонями по голенищам сапог. А когда пошел вприсядку, зрители не выдержали и дружно наградили его шумными аплодисментами.

Громче всех хлопал в ладоши Захарыч. За эту удаль Степанова Захарыч готов был простить ему свою обиду. Старик притоптывал ногой, чуть приседая, и вдруг, озорно гикнув, вбежал в круг.

– Вот и я, вот и я, вот и выходка моя! – скороговоркой выпалил он, сменяя Степанова.

Тяжело дыша, Виталий Петрович остановился и, опустив до полу руку, поклонился Наташе.

– Спасибо, красавица, но больше с тобой плясать не буду – хочу еще пожить на белом свете.

Баянисты перестали играть и в окружении молодых людей пошли в буфет.

Наташа поговорила с подругами и стала разыскивать отца. У буфетной стойки она увидела Захарыча и обоих Кравченко. Захарыч спорил с Иваном.

– Пихтачев великий дока по части золота, тут и говорить нечего, – возражал сыну Кравченко.

– Да поймите, на руднике мастера будут нужны, свои Серафимы Ивановны понадобятся, – запальчиво доказывал Иван.

– Погоди, Иван, слова, как грибы из лукошка, сыпать, – прервал его Захарыч. – По-твоему, выходит – на руднике будет, как в раю: машина за тебя работать будет, а ты только денежки получай. Так, что ли, дочка? – обратился он к подошедшей Наташе.

– В раю, кажется, не так, – засмеялась она.

– Это в старом не так было, а теперь и у них середина двадцатого века, перестроились небось. Одним словом, не быть мне в раю – грехи не пускают, – кипятился Захарыч.

Наташа взяла его под руку и отвела в сторону.

– Стыдно мне за тебя, отец, вижу, что все наши разговоры впустую.

– Мы, Дубравины, старинного приискательского рода и своей фамилии никогда не стыдились. – Глаза Захарыча налились кровью, он был взбешен замечанием дочери.

– Что же ты собираешься делать? Опять с Дымовым по тайге шляться? – осведомилась Наташа.

– И в тайгу не пойду, и на рудник не собираюсь. И говорить с тобой не хочу. Тебя Рудаков завел, словно шарманку.

Наташа очень любила своего отца, оберегала, почти никогда не перечила ему, терпела его стариковские причуды, но сейчас пошла на крайность.

– Тогда слушай мое последнее слово: если ты сегодня же не пойдешь с нами, то я уйду от тебя в общежитие, а ты живи один, – резко бросила она и ушла в зрительный зал, где уже началось артельное собрание.

Фойе скоро опустело, и обозленный Захарыч пошел домой. Но его окликнул звонкий голос Егорова:

– Захарыч, куда же ты?

– Мне здесь нечего делать, я не артельщик, – буркнул старик.

– Об чем речь, Захарыч? Я сегодня артельщик, завтра буду государственный рабочий, горняк. Так и ты. Угощаю лимонадом, помогает от нервов. Небось дочка обрабатывала? – сочувственно спросил Вася, но Захарыч ему ничего не ответил. – Напористая она у тебя, за что возьмется – не отстанет, пока не добьется своего. За это ее и комсоргом избрали, сам Сергей Иванович предложил.

– Верно, кровь-то наша, дубравинская, – гордо заявил Захарыч.

Как ни уговаривал Вася пройти его в зал, старик не согласился, сказал, что ни артель, ни рудник его не касаются, и Егоров ушел один. Захарыч вышел на улицу, потоптался у освещенного крыльца клуба, покурил и, замерзнув, решил пойти обратно. «Погреться», – хитрил он сам с собой.

В фойе встретился старик Кравченко – торопился со стулом в зал.

– Степан, как там, штиль или буря?

– Бурно. Поначалу выступил Виталий Петрович и все, значит, по порядку обсказал. Насчет проекта – скоро его закончат. И рудник объяснил: горный цех, гидростанция и фабрика будет, это первая очередь. А как главные запасы руды найдут – такой рудник отгрохают, что никому во сне не снился. В общем, государственные работы скоро начнут, старателю податься некуда.

– А Пихтачев как?

– Здо́рово говорил. Башковитый он и старательское нутро знает. Уцепился за самое больное. Старики за него горой стоят, а молодежь… как наши дети.

Кравченко коротко рассказал о речи Пихтачева: старатели век прожили на россыпях и рудником не интересуются, артель может по договору кое-какие работы вести, если люди свободны будут, но ярмо на себя надеть не даст. Кравченко попросил Захарыча пойти на собрание, чтобы поддержать председателя, и Захарыч больше не сопротивлялся.

Они вошли в длинный, переполненный людьми зал, когда к деревянной трибуне подошла Наташа. На клубной сцене за столом, накрытым красной скатертью, сидели Рудаков, Степанов, Пихтачев и Бушуев.

Пихтачев приподнялся над стулом и нехотя объявил.

– Говорить будет комсомольский секретарь Дубравина.

По рядам пробежал шепот. Все притихли – и в зале и на сцене, в президиуме. Наташа уловила настороженное внимание зала, растерялась. Перелистывая дрожащей рукой записную книжку, долго не могла вымолвить слова.

– Смелей, смелей, Наташа! – услышала она сзади спокойный голос Рудакова и, откашлявшись, начала:

– Я недавно вместе со Степаном Ивановичем была на прииске Новом. «Как в сказке», – сказал там Степан Иванович. Давайте, товарищи, сделаем эту сказку и нашей былью, тогда мы забудем про кайло, лопату, тачку. О чем нам спорить? Новая жизнь стоит у нашего порога, так шире откроем ей дверь…

– Научили вас языком трепать на нашу шею! – выкрикнул Дымов.

Но Егоров оборвал его:

– Замолчи, подонок, а то вынесем из зала!

– Только попробуй, сосунок, вылетишь первым… – угрожающе прошипел Михайла и показал огромный кулак.

Пихтачев безучастно тряс школьный колокольчик, водворяя тишину.

Наташа наспех перелистала записную книжку, в ней мелькали записи о пятилетке, соревновании, производительности труда, но говорить об этом не стала и, все более волнуясь, закончила коротко:

– От имени всей приисковой молодежи говорю. – Наташа ударила рукой по трибуне. – Мы за то, чтобы строить рудник немедленно! Комсомольцы объявляют себя ударниками стройки!

В зале вновь загудели. Кто-то свистнул. Обстановка накалялась с каждой минутой.

– Строить рудник мы, хоть и не комсомольцы, тоже не отказываемся, – сказал Краснов, боком, без вызова проскочивший на трибуну. – Но появляется вопрос: на чем оборудование возить будем? От железной дороги до предгорья трансконтора, может быть, и довезет. А дальше как? А дальше-то дороги нет. Придется топтать ее на лошаденках. И опять появляется вопрос: где взять столько лошадок? И зачем торопиться? На дворе зима, а умные люди строят летом.

Степанов побагровел, он еле сдержался, чтобы не оборвать Краснова.

А Краснов, бегая узкими, припухшими глазками по рядам слушателей, частил:

– И насчет денег подумать надо, правильно сказал товарищ Пихтачев, ведь они по́том-кровью заработаны. Не знаю, как другие, а меня на золотую удочку не поймать, я сейчас за стройку не берусь! Пусть государство думает, а наше дело сторона. Мы люди темные, нам бы только грошей побольше! – хихикнул довольный собой Краснов.

В зале зашумели.

«А Рудаков прав: пока один пьяница и сукин сын Краснов поддержал меня. Эх, Павел Алексеевич, кто на тебя ссылается?» – с досадой думал Пихтачев, постукивая карандашом по графину.

На трибуне появился молодой Кравченко. Иван даже забыл попросить слова и, подняв руку, прокричал:

– Краснов на всю артель тень наводит! Я вас спрашиваю: кто из нас, членов артели, на строительство денег жалеет?

Приискатели сразу затихли.

– Что нам, одеться, обуться не на что? Это, может, Краснову на выпивку не хватает, так ему хоть все артельные фонды отдай – пропьет!

Тишина в зале сменилась веселым оживлением. Краснов поднялся с лавки и тоже закричал:

– Выходит, не спросив нас, и прямо в ярмо? Старатель – птица вольная, его не смеришь на общий аршин. А выпить нам сам бог велел, работа наша хуже каторжной.

С места послышались выкрики:

– Верно!

– Долой пьяницу!

– Мошенство – артель решать!

– Правильно, Ваня! Так ему, кержаку, и надо!

– Нечего рюмки считать!

– Ко всем чертям Краснова!

Завхоз, как затравленный зверь, огрызнулся:

– Оболванят вас, вспомните Краснова, да поздно будет.

Рудаков посмотрел на Степанова: «Каково?»

С места поднялся старик Кравченко, он спокойно ждал, когда настанет тишина.

Старого таежника знал и уважал весь прииск. Дальний потомок ссыльного украинца, он сохранил от своего предка только мягкий, певучий говорок да длинные запорожские усы. Во всем остальном это был сибиряк, старатель. Так же как и Турбин, Степан Иванович свято хранил старательские традиции. Был Кравченко не особенно словоохотлив. Больше думал, чем говорил, но уж если говорил, то веско и твердо.

Старик рассказал, как, побывав на Новом, он потерял душевный покой, убедился, что дальше по-старому жить нельзя. А как жить по-новому, он не знал. Тяжело было ему видеть закат старательской жизни, но правду утаить он не мог.

– Лебединую песню запевать нам, старателям, пора. А рудника я боюсь, – в заключение сознался он и тяжело вздохнул.

– А ты, батя, с сына пример бери и не будь в сомнении! – зычно крикнул кто-то из зала.

– И ты, Степан, с чужого голоса запел! – крикнул Дымов.

Кравченко насупился, расправил пальцами усы и сел на скамью. Ссориться со стариками он не хотел.

– В артели заработки не густы, а на руднике будут совсем пусты! – закричала веснушчатая, рыжая, в яркой шали Ксюша. Она сидела рядом с дядей Кузей, но все время переглядывалась с Борисом Робертовичем, стоявшим у стены в проходе.

Дядя Кузя раздраженно постукивал по полу культяпкой, дергал Ксюшу за руку и, не выдержав, прошептал:

– Что зенки пялишь на старого кобеля, людей не стыдно?

– Мово забрали, значит, могу чужими пользоваться. Маштегер холостой, а от твоей бабы скандалов не оберешься, – фыркнула в кулак Ксюша и нахально улыбнулась Борису Робертовичу.

Ее ответ взорвал дядю Кузю.

– Эх ты, подстилка! – прошипел он, поднялся и стал пробираться к выходу.

Собрание шло по-прежнему бурно, артельщики яростно спорили, а Михайлу при попытке схватить за грудки Егорова пришлось удалить из зала.

Поведение Краснова и его подручных возмущало Захарыча, ему хотелось назло им выступить за рудник. И вдруг Рудаков, как бы читая его мысли, попросил Захарыча высказаться.

Когда его белая голова поднялась над рядами, зал притих.

– Ничего у вас не выйдет с фабрикой! Не построить ее зимой, говорю, – помимо своего намерения выпалил старик.

– А это почему же, батя? – задорно вскинулась дочь.

– Чё там! – прохрипел старик простуженным голосом. – Народ больно хлипкий пошел. Раньше мы без шапок и рукавиц на морозе работали, а вам спецуру подавай, когда вы в избе торчите. А на фабрике я работал, еще при старом режиме, у купца-золотопромышленника. Знаю ее. Потому и говорю: ничего у вас с такой фабрикой не получится, как у купца.

– Верно, Захарыч. Забыли мы, что про чужие сани сказано, – поддержал его Пихтачев.

Захарыч досадливо отмахнулся.

– Мы фабрику чин по чину отгрохали, а золота не видали. Оказалось, руда больно кислая, сульфидная, что ль, зовется. Фабрика – штука хитрая, в ней понимать надо! А еще скажу: на прииске, кроме меня да еще одного-двух, и мастеров-то плотников нет. А без мастеров какая работа? Не то дорого, что красного золота, а то дорого, что доброго мастерства.

– Мастера найдутся! – бросил со сцены Рудаков. – Вот тебя, Захарыч, пригласим в бригадиры.

Захарыч еще раз поднялся.

– Стар уж я стал для такого дела. Да и зачем меня? Намываю не меньше артельщиков, золотишко всегда сыщу – оно меня любит. Мы с ним дружим без малого полвека!

Но Сергей Иванович заметил: приглашение в бригадиры польстило старику.

– Ему видней, но построим и без него, – нарочито громко сказал Иван.

– Не трави, Иван, якорь тебе в глотку! Посмотрим, как вы обойдетесь без Захарыча!

– Выше шум поднимай, Захарыч, – подшутил Турбин.

Это вызвало взрыв смеха.

Рудаков заметил в зале Федота и Машу Иптешевых. «Значит, о руднике и в тайге известно», – подумал он.

Петро Бушуев, поднимаясь на трибуну, тоже увидел гостей из тайги. На несколько секунд он замешкался, потом чуть заметно улыбнулся и принялся рассказывать об одной встрече.

В Отечественную войну он дошел до Эльбы и там встретился с американцами. Один из них, аптекарь, предложил ему на память обменяться деньгами: доллар на червонец. Вручая доллар, американец сказал: «Это самая крепкая валюта в мире, на нее везде и все можно купить». Бушуев ответил, что пока крепкая, но скоро рубль будет крепче. Американец засмеялся: «Америка завоюет мир не солдатом, а долларом».

– И почему, думаете, я сюда вернулся, когда у меня здесь из родни никого не осталось? – спросил он, обращаясь к собранию. – Потому, что разговор тот у меня из головы не выходит. И решил я доказать, чья валюта будет крепче.

– Эка куда загнул, паря! Доллар нашим золотом бить… – Захарыч покачал головой.

Поднялся Рудаков, и в зале стало тихо.

Сергей Иванович говорил не торопясь, глуховатым баритоном, как бы беседуя с друзьями. Изредка он бросал взгляд на лежащую перед ним бумагу с тезисами выступления.

– Мы с вами бойцы валютного фронта. Сейчас наша главная задача – выиграть сражение за рудник. Можем мы отказаться или хотя бы отложить это сражение? Я думаю, что ответ должен быть ясен для каждого из вас.

В зале захлопали в ладоши, зашумели. С трибуны выступать больше никто не стал, но перекинуться словцом с соседями хотелось каждому.

Рудаков присел к столу и молча выжидал. Он видел, как кипятился Захарыч, как возбужденно спорили молодые старатели, повторяя выражение «бойцы валютного фронта», как отрицательно качал головой мрачный Степан Кравченко.

Рудаков пошептался со Степановым, снова поднялся.

– Для постройки рудника наша артель сразу стала мала. Что будем делать? Как ты на это смотришь? – неожиданно обратился он к Степану Ивановичу.

Кравченко поднял голову, растерянно огляделся, встал.

– Я-то? – переспросил он. – Я смотрю так: уж ежели решаем строить рудник, так надо собрать на стройку весь народ. Не будем прутиками, будем веником!

– А как остальные думают? – Рудаков слегка наклонился над столом и выжидательно посмотрел в зал.

– Как общество, так и мы.

– А рудник строить немедленно! – громко сказала Наташа.

– Голосовать надо, Павел Алексеевич! – глядя в упор на растерянного Пихтачева, сказал Рудаков.

Пихтачев встал и упавшим голосом произнес:

– Так, выходит, поступило одно предложение: рудник строить – и немедленно. Другие будут?

– Нет! Какие там еще предложения! Голосуй!

– Краснов, у тебя будет предложение? – спросил Пихтачев и с горечью подумал: «За кого цепляюсь!»

– Воздержусь, – ответил тот под общий смех.

– А у тебя, Павел Алексеевич, не будет другого предложения? – полушутя-полусерьезно задал вопрос Рудаков.

Председатель смутился.

– Нет.

– Тогда голосуй, – подсказал секретарь партбюро, – не теряй времени.

Большинство старателей голосовало уверенно, дружно. Воздержались немногие. И лишь несколько человек проголосовало против.

Пихтачев был поражен. Он до последней минуты надеялся, что за рудник проголосуют в порядке партийной дисциплины только коммунисты, а большинство старателей пойдет за ним.

– О чем задумался? – прервал его размышления Рудаков. – Командуй. Ты же председатель.

– Конечно, – спохватился Павел Алексеевич и взял себя в руки. – Открываю запись на стройку. Кто самый удалой, подходи первый.

Но желающих не было. Наступило неловкое молчание.

Кто-то крикнул:

– Проголосовали – и по домам, дураков нынче нету!

В ответ засмеялись и зацыкали.

Борис Робертович, заняв место дяди Кузи, бесцеремонно нажимал на бедро соседки, пытаясь заставить ее подняться со скамейки.

– Пойдем в бильярдную, все ясно: степановская затея с рудником лопнет как мыльный пузырь.

Ксюша, опустив голову, тяжело дышала, с силой отталкивала от себя его проворную руку и глупо улыбалась.

А собрание все еще было в замешательстве, ни один человек не записался на стройку.

Рудаков вопросительно посмотрел на Захарыча.

Старик рассеянно теребил бородку и вдруг решительно направился к Пихтачеву.

– Пиши меня добровольцем на валютный фронт, если по годам в бойцы подхожу.

– Переметная сума, – прохрипел Краснов, направляясь к выходу.

– Подходишь, Захарыч! Рады иметь такого сверхсрочника. А насчет работы не сомневайся, инструктором у нас будешь! – ответил за председателя Рудаков, шагнул со сцены и крепко пожал старику руку.

Захарыч повернулся лицом к залу и по старой привычке поклонился в пояс приискателям.

– Песок сыплется, а туда же, – зло смеялся Дымов.

– Песок в строительстве тоже нужен, – отшутился Захарыч, – стройматериал.

Пихтачев посмотрел на него со страхом – старик не иначе как рехнулся. Его в артель сколько лет заманить не могли, а тут сам в петлю лезет. Светопреставление началось!

К Захарычу подошла Наташа.

– Поздравляю, батя!

– Спасибо, дочка! Втянула в дело – теперь от меня не отставай. Пока есть силы, потягаюсь и с тобой, – бойко ответил польщенный общим вниманием старик.

Вслед за ним к столу подошли Федот и Маша Иптешевы, одетые в одинаковые черные полушубки, отороченные замысловатой вышивкой. Их сопровождала толпа взрослых парней. Брата и сестру хорошо знали и любили на прииске.

К Маше протиснулся Бушуев, поздравил ее.