Текст книги "В таежной стороне"
Автор книги: Георгий Лезгинцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
Глава двадцать девятая
ПЕРЕВАЛКА
Лежа на лавке в избушке лесника и прислушиваясь к реву бушевавшей тайги, Степанов долго не мог поверить, что избежал гибели.
– Виталий Петрович! – донесся с печи ноющий голос Краснова. – Побойся ты бога! Не губи ты мою и свою душу. Вчерась сам спасся и мне пособил, а завтра, может, нам преставиться придется. Едем обратно, как буран стихнет, а?
Степанов встал и подошел к тусклому, словно забитому ватой, окошку. «Что придумать? Как выбраться из этого снежного плена?..»
– Молчишь? – подвывал Краснов. – Нечего сказать человеку?
В избу вбежал мужик с керосиновым фонарем в руках. На миг в дом ворвался рев неистово бушующей пурги, а через обледенелый порог хлынул белый пар. Степанов почувствовал, как по телу пробежали мурашки, и он зябко сунул под мышки обмороженные кисти рук.
– Коня напоил, овса засыпал, – загундосил лесник, отдирая с реденькой бороды белые сосульки. – От стайки до избы еле пробился. Дюже убродно.
– А что говорит колдун? – Степанов взглянул на сучок лозы, воткнутый в стену, который показывал, как барометр, перемену погоды: к ненастью опускался, к хорошей погоде поднимался выше условной черты.
– Пошел на вёдро.
Сняв дубленый полушубок и сибирский малахай – беличью шапку с длинными ушами, – лесник долго счищал голиком снег с мохнатых, из собачьего меха, унтов. Не торопясь пригладил руками растрепанные волосы и подсел к столу.
– Не курили? – с беспокойством спросил он и принюхался.
– Нет, соблюдали уговор. А почему все же нельзя? – поинтересовался Степанов, прикладывая платок к обмороженному лбу.
– У нас, кержаков, староверов значит, это за великий грех почитается. Молебен служить тогда надобно. А где я здесь кержацкого попа возьму? – ответил лесник.
– Может, покормишь чем? – спросил Степанов негостеприимного хозяина; тот за день даже воды не предложил.
– Возьми медвежатину, муку да и сам стряпай. Я посуду тебе не дам: лишней нету, а свою грешно. – И, перекрестившись, лесник полез на печь.
«Ну и чудище ископаемое», – удивлялся Степанов. Он достал из кармана ватника завернутый в бумагу и превратившийся в крошки кусок пирога, что впопыхах сунула ему Лида.
Только на третий день к вечеру добрались Степанов с Красновым до перевалки. Вдоль берега широкой реки Сибирки стояли темные деревянные здания баз и складов, небольшие домики, в которых зимой размещались заезжие дворы для транспортных рабочих. По гладкому льду Сибирки каждую зиму прокладывалась автомобильная дорога к ближайшей железнодорожной станции. По ней и доставляли на склады перевалки годовой запас продуктов и материалов. Здесь грузы хранились до отправки их гужевым транспортом на прииски.
Но склады оказались пустыми, ни одна машина не смогла пробраться к перевалке.
– Грузить-то здесь нечего, поеду с вами в город, до станции, – скрывая радость, заявил Степанову Краснов.
Виталий Петрович зашел в контору перевалочной базы. В грязной, давно не беленной комнате дремал над старой газетой заведующий перевалкой – толстяк с бульдожьей головой, а напротив него сидел худощавый счетовод. Откинувшись на спинку стула, он сосредоточенно выпускал изо рта кольца табачного дыма. Степанов поздоровался и уселся за свободный стол.
Иван Иванович, заведующий перевалкой, поминутно позевывая, нудно рассказывал Степанову о плачевном положении: дорог нет, товары не поступают, перевалка пуста.
– Я написал много докладных о буранах и о своем освобождении от работы и подшил к делу, – закончил Иван Иванович, потирая пальцем пятна на засаленном пиджаке.
– И это все? – недоумевал Степанов.
– Если я ничего не могу сделать для прииска, то обязан подумать хоть о себе. За срыв грузоперевозок не с господа бога спросят.
Вошедший Краснов дружески поздоровался с заведующим.
– Хозяин, пусти переночевать, дай напиться, шибко есть охота… А ты сальдо с бульдой сводишь? – подмигнув, приветствовал он счетовода.
Степанов коротко поведал о нуждах Южного, но его рассказ не тронул Ивана Ивановича.
– Меня рудник не касается, а что продукты кончаются, так я не виноват. Не привезли на перевалку.
– И что же вы думаете делать дальше? – повысил голос Степанов. Умиротворенность Ивана Ивановича сразу вывела его из себя.
– Напишу еще одно заявление. А что еще делать-то?
Степанов смотрел на него с несказанным удивлением.
– А вы в окрестных колхозах не просили муки взаймы?
– Мы не можем, это не наше дело, Виталий Петрович, а работать за других я не буду.
– Поймите, Иван Иванович, нужно сейчас принимать срочные меры, а не скрываться за докладными записками.
– Я делаю, Виталий Петрович, что могу. А меры пусть принимает начальство. Мы не можем.
– Мы не можем самовольничать, – вставил счетовод.
– Схватились, когда с горы скатились. А в колхозах дураков не найдешь, чтобы вам взаймы дали, – поддержал заведующего Краснов и вышел из комнаты.
Иван Иванович вытащил какую-то докладную записку, положил ее перед собой. Громко откашлявшись, он передвинул чернильницу, потрогал пресс-папье и, взяв с письменного прибора деревянную ручку, положил ее на бумажку. Подумал и написал: «Вследствие пошатнувшегося здоровья…» – и отложил ручку.
Счетовод прилежно щелкал на счетах, переворачивая бумажки в пухлой замусоленной папке.
Степанов понял, что разговаривать дальше бесполезно, но и перебоев в снабжении хлебом прииска он не мог допустить. Так и не отдохнув, Виталий Петрович выехал в ближайший колхоз.
В сумерки он подъезжал к освещенному электрическими огнями селу артели «Светлый путь».
«Действительно «Светлый путь»!» – подумал Степанов, любуясь добротными домами.
Остановив коня у большого дома с широкими окнами и резным крыльцом, спросил старика, спускавшегося по ступенькам:
– Сергеев у себя?
Старик, опиравшийся на суковатую палку, горделиво выпрямился.
– Он у нас в конторе не задерживается. – И показал палкой в сторону новой постройки: – На мельнице сейчас.
Степанов знал председателя колхоза. Их познакомил Рудаков, служивший с Сергеевым в одной дивизии. После войны, встретившись случайно на совещании партийного актива, боевые друзья узнали, что работают по соседству: в тайге сотня-другая километров – невелик путь.
– Здорово, приискатель! Каким ветром занесло? – спросил грузный, медлительный Сергеев.
– Бураном забросило. За помощью, друг, за помощью! Без дела не стал бы беспокоить тебя. – Виталий Петрович пожал протянутую руку и, разминая побелевшие от рукопожатия пальцы, поежился: – Ох, и силен!
– У тебя она в двух руках, а у меня, брат, в одной. – Сергеев кивнул на пустой левый рукав полушубка. – Чем помочь-то?
– Хлебом. И расчистить дороги.
– Ничего себе! – Председатель покачал головой. – Хлебом поможем, подводы дадим. А людей нет. Где их взять?
Степанов уловил в его голосе нотки не жалобы, а гордости.
– А почему так, спросишь? – Сергеев сделал паузу. – Да потому, что растем! Посчитай: молочные фермы строим, свинарники, маслоделку. Слышишь? Потому и людей мало.
Степанов на миг представил себе, что делается сейчас на приисковом строительстве.
– И мы, брат, строим. Целый рудник! А тут бураны поперек горла. Выручай с расчисткой дороги, без нее ничего не привезем. Сам понимаешь, золото не нам, а стране нужно…
– Понимать-то я понимаю… Ладно. Завтра снимем кого можно с постройки кошары. Выручим.
Не мешкая, председатель собрал правление колхоза с необычной повесткой дня – о помощи колхоза шефам.
– У старателей могут быть перебои с хлебом, – рассказывал Степанов на заседании правления колхоза. – Выручайте и вы нас, не все нам вас.
Колхозники, слушая Степанова, не сводили глаз с его давно не бритого лица, и им без слов многое было понятно.
– Скоро на нашей перевалке будет хлеб, будут другие продукты. Но нам нужна помощь. Я прошу у вас муки. Через неделю вернем… – И Виталий Петрович замолчал.
Сергеев исподлобья оглядел колхозников и сказал не громко, но веско:
– Долго тут нам толковать не о чем. Приискатели помогали нам и в посевную, и в уборочную. Значит, должны и мы им помочь. Правильно, товарищи правленцы?
Виталий Петрович сидел как на иголках. Знает ли Сергеев о том, что осенью он, Степанов, отказал в помощи колхозу «Вперед»? Как отнесутся к этому колхозники? У них тоже свой план, свои заботы и к тому же нехватка людей. Они вправе поступить по-степановски.
Услышав легкий гул одобрения, председатель добавил:
– Муку дадим. Свои люди – сочтемся. С расчисткой дороги и транспортом тоже подможем. Мы понимаем, что к впередовцам дорога вам теперь заказана.
Пожилая колхозница, поправив у очков веревочные заушники, откашлялась и сказала:
– Степанову помогать не след, он к нашему брату, колхознику, барское отношение имеет. Но мы понимаем, что на прииске люди живут, стройка ведется.
– Мы-то понимаем, а он – ученый человек, а не знает, чей хлеб жрет, – вставил старик с суковатой палкой, с которым Виталий Петрович повстречался у конторы.
Степанов сидел красный, словно после бани, часто вытирал платком лоб и думал: «Высекли за дело. Терпи, брат Виталий, тебе причитается. Выходит, партийный выговор заработал ты по-честному…»
На перевалку он вернулся, однако, в приподнятом настроении: помощь обещана.
С рассветом Виталий Петрович отправился снова в дальний путь – на станцию, а Краснову поручил отгрузить колхозную муку.
Дорога по льду реки Сибирки испортилась, двигаться по ней стало опасно. На перекатах вода промерзла до дна, образовала большие серые наледи, переходящие в глубокие промоины, скрытые от глаз снежной порошей. К тому же конь Степанова напорол ногу и теперь, хромая, с трудом передвигался по льду.
Ехать было скучно: ни попутчиков, ни встречных, и не у кого узнать, сколько еще осталось до станции, – лишь снег да ветер. Пристально всматриваясь вдаль, он заметил черную точку. Она на глазах росла, и Степанов сообразил, что видит лошадь. Обрадовавшись предстоящей встрече с человеком, он остановил Серка, распахнул доху и, достав портсигар, стал дожидаться.
Тощая, облезлая кобылка трусцой тащила старые, с обломанными обводьями сани, в которых, завернувшись в овчинный тулуп, спал возница. За санями рысил тонконогий жеребенок, встретивший Серка испуганным ржанием.
– Эй, приятель! – крикнул Степанов.
Возница вскочил на коленки.
Кобыла остановилась. Степанов протянул открытый портсигар.
– Давай покурим! Сколько километров осталось до станции?
– Ох, и испужал ты меня, лиходей! – сказал старик и взял папиросу.
Помяв ее грязными пальцами, он спросонья оглядел Серка, потом, утерев нос рукавом тулупа, недовольно пробурчал:
– На твоем коне – не более полсотни, а на моей кляче – верная сотня верстов. Ну, покедова! Торопиться надобно, – И, заложив папиросу за ухо, поднял торчком большущий воротник тулупа, скрывший его с головой, и улегся в розвальни.
Видя, что старик не расположен продолжать разговор, Степанов сел в сани и погнал коня. Чтобы разогнать тоску, он запел старую ямщицкую песню…
Только на третий день среди бескрайнего снежного моря увидел он круглую водозаборную башню железнодорожной станции и паровоз с кудрявой шевелюрой красного дыма, окрашенного светом семафора. Оставив коня на заезжем дворе до прибытия Краснова, Виталий Петрович поздним вечером сел в поезд.
Глава тридцатая
У «ДАНТИСТА»
Отправив первый обоз с колхозной мукой, Краснов улизнул в город Подгорный. Вечером, когда стемнело, он отправился на дом к знакомому «дантисту».
Домик-особняк стоял в глухом тупиковом переулке. Подойдя к палисаднику с надписью «Во дворе злые собаки», Краснов в нерешительности остановился. К забору, почуяв чужого, бросилась с лаем огромная лохматая собака, со скрежетом протащила железное кольцо по натянутой проволоке. Краснов выжидал. Вскоре на злобный лай вышла укутанная в белый шерстяной платок женщина и, узнав гостя, отогнала собаку.
Краснов поздоровался и, опасливо поглядывая на рычавшего пса, прошел в дом.
Хозяйка провела его в зубоврачебный кабинет и попросила немного подождать.
Кабинет блестел масляной краской, стальными инструментами, фарфоровой и стеклянной посудой. Краснов снял с себя тяжелый брезентовый пояс с зашитым внутри золотом и сел на диван, разглядывая мокрые следы, оставленные им на новеньком блестящем линолеуме.
Вошел пожилой, но крепкий мужчина в белом халате, круглой шапочке и, приветливо улыбаясь, пожал гостю руку.
Хозяин дома «дантист Иванов» не был зубным врачом, так же не был он и Ивановым, но все окружающие считали его доктором. Ссылаясь на неважное здоровье, он давно нигде не служил, и его не беспокоили: в шестьдесят лет человек может спокойно отдыхать. Но Дмитрию Дымову было не до спокойного отдыха – он делал деньги.
Судьба его не баловала. С тех пор как удрал он с хозяином Южных приисков мистером Смитом, так и пошла жизнь кувырком, по-собачьи. Сначала отступали с Колчаком, потом с японцами и вскоре докатились до Владивостока. Здесь мистер Смит пытался распродать по дешевке свои золотые прииски, утверждая, что красные будут скоро уничтожены, но покупателей не нашлось.
Перед занятием Владивостока Красной Армией мистер Смит сделал красивый жест: выдал Дымову доверенность на управление приисками сроком на двадцать пять лет, по истечении которых Дымов становится их хозяином. Облагодетельствовав Дымова, мистер Смит поспешно отбыл на американском пароходе на родину.
Дымову же дальше отступать было некуда, возвращаться на родной прииск боязно: могли заинтересоваться историей штольни и погибших людей, – поэтому он превратился в Иванова и занялся привычным ему делом – скупкой золота.
На одной сделке Дымов провалился, был арестован и за спекуляцию угодил в исправительный лагерь. Во время войны его выпустили досрочно, и он, женившись на вдове, поселился в Подгорном. Зажил тихо, по-стариковски. Диплом зубного врача, к тому же пенсионера, отводил от него всякие подозрения. «Дантист» ворочал большими делами. Скупая ворованное на приисках золото, он переправлял его на черные рынки, зарабатывая на этих операциях сотни тысяч рублей. Дела велись осторожно. «Дантист» никогда не выходил за ограду своего особняка, привозили добычу его клиенты, увозила жена. Корпорация спекулянтов золотом работала без провалов.
Хозяин и гость дружески поболтали о всяких пустяках и вскоре перешли к делу.
– Живу теперь с петлей на шее, каждую минуту жду, что она вот-вот и затянется, – докладывал Краснов, держа в руках тяжелый пояс. – Новые хозяева Степанов и Рудаков – будь они трижды прокляты! – и работу, и людей взяли в железные руки. Пока не поздно, мне нужно тикать.
«Дантист» с безучастным видом взвесил на аптекарских весах золотой песок.
– Четыреста граммов. На этот раз ты привез маловато.
– Думается, последний раз привез. Артель свой век кончает, а у казны не разживешься. Цену придется накинуть. Сегодня не то, что прежде-то.
«Дантист» отрицательно покачал головой, ссыпал золото в фарфоровую банку и аккуратно отсчитал деньги. По сумрачному лицу Краснова хозяин понял, что тот недоволен ценой и, пожалуй, больше к нему не придет. Потеря верного человека на своем прииске – а Дмитрий Дымов уже несколько лет считал Южный своим, так как срок, установленный мистером Смитом, истек – испугала хозяина, и, помедлив, он все же отсчитал Краснову еще тысячу рублей.
– Премного благодарен, по гроб жизни молиться за тебя буду, как за отца родного, – низко кланяясь, чуть ли не запричитал Краснов, поспешно рассовывая по карманам деньги.
– Что новенького у вас? Цела ли еще та богатая жила? – выспрашивал хозяин, наливая гостю в фарфоровый стаканчик спирта.
– Недавно нашли. «Товарищи» всю тайгу, обшарили, даже в ней не скроешься теперь, – со злобой ответил Краснов и опрокинул стаканчик. Толстый рубец шрама на его виске побагровел, налился кровью.
– А что еще нашли у вас хорошего? – сняв круглую докторскую шапочку и поглаживая широкую плешину, выпытывал хозяин.
– Много золотой руды открыли на Медвежьей горе и еще какие-то металлы, да о том только начальство знает.
– Я хозяин Южного прииска и тоже должен знать обо всем, ты посматривай за моим добром, – подливая еще спирта, поучал хозяин.
Он подробно инструктировал гостя, как лучше организовать хищение золота, обещал еще повысить цепу за грамм.
– У тебя должны быть свои люди. Кто они? – интересовался «дантист».
– Прошка Дымов, твой племяш. Пытал меня о тебе, да я не выдал. И еще один бывший кулак, Михайла.
При упоминании о Прохоре Дымове хозяин дважды качнул головой и улыбнулся – дымовская порода стойкая, кряжевая.
«Дантист» включил радиоприемник, долго настраивал его, избегая оглушительных шумов, и, наконец, поймал глуховатый, раздававшийся словно из подземелья голос:
– В мире сейчас идет игра не на живот, а на смерть, и игру ведут титаны. Совсем еще недавно игроков было много, а ставки мелкие – кусочки африканских колоний, Эльзасская провинция в Европе, какие-нибудь Филиппины в Азии. Теперь же играют только двое: Америка и Советы, а ставка – наш старый земной шарик. Американизм или коммунизм – игра ва-банк. Советы готовят новую войну, мы же американскую эру в истории мира утвердим долларом и библией.
– Это голос Америки! Слышал, на что золото нужно? – сказал хозяин и выключил радио.
Развалившись в зубоврачебном кресле и постукивая ногой об пол, он продолжал поучать Краснова:
– Вербуй нужных людей, приглядывайся, за что человека уцепить легче. Я вскоре буду у вас, помогу… Требуется действовать, дружище, а не только прятаться в тайге. – Он нервно постукивал ногой. – Настало время озолотиться и затаиться…
Краснов не хуже хозяина понимал, что пора выходить из рискованной игры. Но как это сделать?
Глава тридцать первая
В МОСКВЕ
Самолет прилетел в Москву в сумерках, и она встретила Степанова океаном огней. Выйдя из самолета, Виталий Петрович зажмурился от яркого света прожектора, бившего прямо в глаза. Шел мокрый мартовский снег, по всему аэродрому темнели лужи. Даже не верилось, что в Сибири крепкие морозы и бураны. Заметив у вокзала зеленый глазок свободного такси, Степанов направился к машине.
Промелькнула Смоленская площадь, поехали по Арбату, и Степанову чудилось, будто он и не покидал этого города ни на один день. Даже новые дома были ему знакомы, ведь он их знал хотя бы по фотографиям в журналах.
Оставив чемодан в номере гостиницы «Москва», Виталий Петрович, не задерживаясь, пошел прогуляться по городу. Его тянуло пройти по улице Горького, подышать московским воздухом, затеряться в шумной толпе вечно куда-то бегущих москвичей.
В мокром асфальте отражались матовые шары фонарей, а разноцветные огни реклам усиливали и без того яркое освещение столичной магистрали. У здания Центрального телеграфа с голубым, медленно вращающимся земным шаром Степанов остановился.
Редкие в этот поздний час легковые машины стремительно спускались к Охотному ряду, их светящиеся фары вспыхивали, снова гасли и казались Виталию Петровичу быстрыми яркоглазыми жуками. Степанов поймал себя на этом сравнении и улыбнулся; нет, все-таки, видно, стал провинциалом.
На Красной площади Виталий Петрович долго стоял перед Мавзолеем. Не раз он видел его строгие гранитные линии, голубые, припорошенные снегом ели у подножия узорчатой Кремлевской стены и каждый раз по-новому волновался. Степанов вздрогнул, услышав знакомую колокольную мелодию, и поднял голову. На Спасской башне, ярко освещенной прожекторами, били Кремлевские куранты, и тысячи белых снежинок кружились под их музыку.
Наутро он встал рано и принялся звонить в главк. С начальником главка поговорить не удалось, у него с утра было совещание. Секретарь посоветовала позвонить в отдел кадров, оттуда уже не один раз справлялись о его приезде. Инспектор отдела кадров разговаривал с ним сухо, тоном, не допускающим возражений, предложил немедленно явиться в главк и, сказав, что пропуск будет заказан, оборвал разговор.
Степанов понял, что в главке назревает что-то для него неладное, и невольно вспомнил шутливые слова Рудакова: «Настроение кадровика – это барометр твоего служебного положения».
В такси по дороге в главк Степанов сосредоточенно думал о том, что ему могут поставить в вину. Срыв плана золотодобычи? Самовольное строительство рудника? Доносы Плюща?
В темной комнатке бюро пропусков у закрытого окошечка толпились люди, ожидавшие своей очереди. Степанов протиснулся к окошечку в тот момент, когда оно со скрипом открылось и властный голос дежурного выкрикнул фамилию очередного посетителя.
Заявки на пропуск Степанову, как объяснил дежурный, не было, и Виталий Петрович стал в очередь к телефону, чтобы позвонить инспектору. Минут через двадцать он, наконец, дозвонился, но ему сообщили, что инспектор ушел обедать.
Только через час, обозленный и взвинченный, Степанов вошел в отдел кадров, без приглашения сел на стул у стола инспектора и с раздражением бросил:
– Жду вас больше часа, плохой подаете пример нам, местным работникам.
Убирая со стола газету, инспектор ответил:
– Что поделаешь, дела! Это у вас, на ваших… разработках, сейчас зимняя спячка.
– Вы имеете совершенно точное представление о наших делах, – с усмешкой ответил Степанов.
Звеня связкой ключей самой различной формы, инспектор открыл тяжелую дверцу металлического сейфа и, достав из него папку-скоросшиватель, с важным видом уселся за стол.
– Мы знаем о ваших делах больше, чем вы сами знаете о себе, – торжествующе заявил он, прижав кулаками папку.
Инспектор позвонил по телефону начальнику отдела и попросил принять его со Степановым.
Начальник отдела встретил Виталия Петровича приветливой улыбкой, любезно предложил стул, справился, хорошо ли он устроился, объявил, что имеет специальное поручение начальника главка разобраться в материалах, поступивших на Степанова. Разговор начался с вопроса, за что Степанов получил партийный выговор, потом перешел на приисковые дела, и по характеру вопросов Степанов понял, что начальник отдела мягко стелет, но спать будет жестковато. Через пять минут Виталию Петровичу было ясно, что на него имеется «дело». Начальник отдела в разговоре пользовался выражениями: «срыв плана», «развал работы», «зажим критики», «травля честных людей», «преступная затея с рудником», что не оставляло сомнений в его отношении к степановскому «делу». В заключение разговора начальник отдела потребовал от Степанова письменного объяснения по всем обсуждавшимся вопросам и сказал, что доложит начальнику главка.
Весь следующий день Виталий Петрович сидел в гостинице, писал объяснения. Как он был убежден, дело возникло по доносу маркшейдера Плюща. Предвзятые вопросы начальника отдела доводили Виталия Петровича до бешенства, а тут телефонные звонки какой-то дамы, несколько раз просившей к телефону Самуила Яковлевича и сразу предлагавшей Степанову завести с ней знакомство.
Шли дни. Степанов все время проводил в главке. Он переходил из отдела в отдел, составляя различные заявки для Южного прииска. Их у него принимали, но ничего определенного не обещали.
Начальник отдела кадров сообщил, что его «дело» рассматривается у руководства, нужно подождать. Несколько раз Степанов просил приема у начальника главка, но тот передавал через секретаря, что занят, и откладывал прием на неопределенный срок.
Каждый день в главке Виталий Петрович встречал Матильду, девушку из отдела кадров, она охотно заговаривала с ним, шутила и однажды высказала желание встретиться.
Вечером на площади Маяковского, у метро, они встретились. Виталий Петрович предложил посмотреть оперетту: театр рядом, и есть билеты, – но Матильда хотела пойти в ресторан, потанцевать. Поехали в гостиницу «Москва», но в гардеробе ресторана не раздевали, он был переполнен, и Степанов пригласил раздеться у него в номере. Бесшумный лифт поднял их на девятый этаж, они разделись и спустились на третий, в ресторан, заказали ужин. Гремел джаз, что-то пошептывала в микрофон ресторанная певичка. Матильда была счастлива, Она не пропускала ни одного танца, заставляя танцевать и Виталия Петровича. В двенадцатом часу они поднялись в номер, Матильде нужно было одеться. Виталий Петрович решил проводить ее домой. С высоты птичьего полета Матильда залюбовалась огнями ночной Москвы и, внезапно повернувшись к Степанову, поцеловала его в губы. Раздался телефонный звонок, дежурная по этажу просила Виталия Петровича погасить задолженность за номер. Извинившись перед гостьей и предложив ей одеться, он вышел к дежурной, а когда вернулся, то в темном номере не увидел девушки, хотя пальто ее по-прежнему висело в коридорчике. Оглядев номер, он заметил белевшую на спинке стула блузку и услышал громкий храп, сразу перешедший в приглушенный смех. Степанов опешил, потом громко рассмеялся.
– А вы, оказывается, большая шутница. Собирайтесь, Матильда, я жду вас у лифта.
Надевая пальто, он вдруг услышал, как всхлипнула Матильда. Через минут пятнадцать она подошла к лифту и зло объявила:
– Не провожайте меня, святоша. Завтра, когда вас выгонят с работы, вам будет хуже, чем сейчас мне. А это будет, я сама видела проект приказа. – И Матильда, гордо подняв голову, вошла в кабину лифта.
Виталий Петрович долго не мог заснуть, тревожная новость взбудоражила его.
Утром он был в министерстве у помощника министра, которому поведал о своих мытарствах, просил защиты. Тот выслушал его внимательно и, посоветовав подождать, вышел.
Степанов ждал долго, зная крутой характер министра, нервничал. Помощник вернулся только через час и объявил Степанову, что министр заинтересовался делами Южного и примет Виталия Петровича сегодня вечером. Порекомендовав ему подготовиться к подробной информации, помощник о личных делах не сказал ни слова, будто о них и разговора не было.
Виталий Петрович поблагодарил за совет и ушел, так и не спросив о судьбе коварного главковского приказа. Он был обрадован и в то же время озадачен. В гостинице его ждала неприятность – тревожная телеграмма Рудакова. Снежный обвал разрушил обогатительную фабрику. Строительство рудника приостановлено. Новость сама по себе была крайне тревожной, особенно волновала мысль о возможных несчастных случаях.
Позвонил начальник главка и очень любезно предупредил о приеме у министра, намекнув, что этот прием организован им. Он даже пожурил Степанова за то, что он не заходит к своему непосредственному начальству, но тут же сказал, что он не в обиде, так как все равно принять бы его не смог – занят рассмотрением годовых планов.
Из этого дипломатического разговора Степанов понял одно: погода для него меняется, ветер подул в другую сторону.
Совещание закончилось, участники его, сдержанно разговаривая, поочередно выходили из кабинета. Сложив бумаги в папку, поднялся и Степанов, но министр жестом руки предложил ему сесть, а сам вышел в смежную комнату.
Пользуясь отсутствием министра, Виталий Петрович закурил и с интересом стал разглядывать оригинальную пепельницу – подарок министру от рабочих-металлургов. Металлическая пепельница высилась в центре зеленого стола, изображая собой гору с рудником и фабрикой, искусно вылитыми уральскими умельцами.
Степанов подошел к широкому окну и плечом прислонился к дубовой панели, покрывавшей стены кабинета.
Зачем его задержал министр?
Казалось, на совещании были рассмотрены все вопросы освоения нового золоторудного района тайги и решены именно так, как предлагал Степанов. Больше того, министр отмел и обвинения личного порядка, высказанные начальником главка в адрес Виталия Петровича. Министр с присущей ему резкостью и прямотой, за которую его недолюбливали в министерстве, пробрал начальника главка за мышиную возню с «делом» Степанова. Он призвал побольше верить людям, а не бумагам. Деловитость министра внушала Степанову уважение. Министр с полуслова схватывал главное, дотошными вопросами добирался до сути дела, свободно ориентировался в сложных технических проблемах. Принятым решениям немедля давал практический ход, определял точные поручения своим заместителям, договаривался по телефону с заинтересованным министром, диктовал стенографистке распоряжения Главснабу, сам редактировал написанное его помощником письмо в правительство.
Неслышно ступая по толстому ворсистому ковру, министр вошел в кабинет, о чем-то сосредоточенно думая. Полистав настольный календарь, он тяжело опустился в кресло у большого письменного стола и включил настольную лампу.
Степанов только сейчас заметил, что министр очень устал, но глаза были удивительно чистыми и смотрели доброжелательно. Слегка наклонив влево голову и подавшись вперед, министр остановил взгляд на Степанове.
– Медленно строите рудник, – сказал он глуховатым голосом.
– Можно было сделать больше, но нам, Павел Федорович, мешали.
– Знаю, рудник не куст – сам не вырастет. Управляющий вашим трестом получил от меня хорошую нахлобучку. По ряду приисков он завалил подготовительные работы, и мы его крепко предупредили. Как живут ваши старатели? – неожиданно спросил министр.
– По-разному, Павел Федорович. Кто по-настоящему работает на золоте, а кто прикрывается званием старателя, а сам больше в личном хозяйстве копается. Кое-кто от избытка приторговывает на базаре, а кое-кто зубами щелкает, ожидая фартового золота.
Из приемной в кабинет вошла пожилая секретарша и сказала, что звонят из дому. Министр повернулся влево, к небольшому столику, на котором чернели телефонные аппараты, поднял с одного из них трубку.
– А врачи что говорят? Опять ничего? Передай сыну, что постараюсь быть дома пораньше, будем рисовать с ним.
Положив трубку, министр озабоченно сказал:
– Болеет парнишка-то… – Помолчал. – Да, вернемся к нашей беседе. Итак, вознаграждение не по труду, вроде картежной игры? А вы не думали, во что обходится государству старательское золото? Сравнивали стоимость грамма у вас и у соседей?
– Сравнивал. Наше золото дороже вдвое.
– Золото дороже золота получается. А почему? Производительность труда ваших старателей во сколько раз меньше, чем на Новом? На каком содержании золота в песках вы работаете? – задавал вопросы министр, внимательно поглядывая на инженера.
Степанов ответил, что на Новом производительность значительно выше за счет механизации. Содержание золота в песках на Южном беднее.
– Но что поделаешь, – он развел руками, – людей где-то использовать надо!
– Живете вы пока по принципу: «Богат я, казны не считаю…» Да, да, не качай головой. Правильно сделали, что за постройку рудника взялись. Стране нужно дешевое золото, значит, следует широко развивать механизированную добычу. Кроме того, помни о людях, добывающих золото, о золотых людях! Да, да! – повторил министр.
Он встал и несколько раз прошелся по кабинету. Встал и Степанов, но министр махнул ему рукой:
