Текст книги "В таежной стороне"
Автор книги: Георгий Лезгинцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
Глава сорок четвертая
СВОИМИ РУКАМИ
Из штольни то и дело появлялись лошади с гружеными вагонетками. Они останавливались над большим деревянным бункером; коногон опрокидывал вагонетки и, разгрузив их, сейчас же поворачивал обратно.
На рельсовых путях у штольни стояли три шахтных электровоза. Один из них Вася Егоров потянул на паре коней в подземное электровозное депо. Он размахивал бичом и кричал:
– Но, сивки! Полный вперед!
Лошади, привычные к подземным работам, спокойно вошли в освещенную множеством лампочек штольню.
– Эй, электрокучер, подвези-ка меня, обезножел я, – раздался высокий тенорок.
Обернувшись, Вася с трудом узнал Пихтачева. Фибровая каска с яркой аккумуляторной лампой, широкая брезентовая куртка и такие же брюки поверх кирзовых сапог совсем изменили его.
– Шибко ехал, пятки сбил, должно… А тебя, Павел Алексеевич, теперь и не узнать! – Вася подвинулся, и Пихтачев сел рядом.
– Не все время мне белой вороной быть, – ответил Пихтачев, словно невзначай проведя рукой по гладко выбритому подбородку.
– Полный вперед, сивки-Сурки, вещие каурки! – покрикивал Вася на флегматичных лошадок, еле тащивших электровоз.
– Далеко ли едешь на паре гнедых? – полюбопытствовал Пихтачев.
– Лошадизация предшествовала технике повсюду, даю тебе научную справку. А еду я на двух лошадиных силах в депо, везу жеребца своего на ревизию, – объяснял Вася, хлопая рукой по железному корпусу электровоза.
К ним по подвесному рельсу легко подкатилась и ушла дальше металлическая серповидная люлька, груженная крепежными бревнами. Люльку подталкивала худенькая девушка.
– Хороша в работе моя подвесная лесотаска? Лесодоставщик Пихтачев завалил гору лесом, – говорил Павел Алексеевич. – Лесотаски эти и при электровозах жить будут. В тупиковые забои лес доставлять ими способно.
Вася прищелкнул языком и спросил:
– Что новенького в твоей удалой жизни?
– На хозяйственную работу Степанов звал, а я пока отказался. Зачем? Мне и рабочим неплохо, я отличник. В прошлом месяце с прогрессивкой почти две тысячи получил, и голова ни за кого не болит, только за себя одного отвечаю. Обратно – образование низшее, два класса церковноприходского училища пройти не успел.
– Верно! А перейдешь на хозяйственную работу – начнут опять бить, да наверняка крепче, чем раньше, – в шутку поддакнул ему парень.
– И я Степанову то же сказал, а он хитро ответил: «И золото не золото, не быв под молотом». Приступаем, говорит, к постройке большого кирпичного и известкового заводов, требуются миллионы штук кирпича, сотни тонн известки, много строительного песка, гравия. Предлагал заведовать всеми этими цехами, помощником его быть. Видал?
– Да, должность министерская. Только чем выше лестница, тем больше она качается… Но, мертвые! И когда вы только доплететесь! – махая бичом, завопил Вася. – Отказался? Зря, Павел Алексеевич, зря! Не замечал я раньше, что ты того… – подзуживал он.
– Это я-то трусоват? – вспылил Пихтачев. – Ты, Васька, просто воробей безмозглый!
– Ну и заводной ты, с пол-оборота заводишься! – оправдывался парень.
Но беседа их закончилась в примирительном тоне:
– Подумать надо, посоветоваться с Рудаковым… А по совести скажу: не усидеть мне на этой должности. Могу сделать больше и сделаю.
– С тебя приходится, Павел Алексеевич!
– Ну, спасибо, что подвез! – соскакивая с электровоза, крикнул Пихтачев и скрылся в темной рассечке.
Кони, подгоняемые залихватским Васиным свистом, наконец, доплелись до электровозного депо. Строительство его, как и компрессорной, подходило к концу. В широком туннеле под параллельно уложенными рельсовыми путями шло бетонирование смотровых ям; стены, сводчатый потолок были выбелены.
Вася осмотрел депо.
– Ого! Конюшня, считай, готова. Принимай на ревизию мою лошадку! – крикнул он дежурному электрику.
– Васька! Быкова записку прислала, велит тебе зайти по важному делу, – сказал электрик.
– Конечно! Важные дела без Василия Николаевича не решаются, это вполне закономерно, – солидно согласился Егоров и, подумав: «Зачем это она?» – побежал к парикмахеру.
Вскоре к светлому забою вразвалку, заложив руки в карманы куртки, подошел преображенный Вася. Волосы его были необычно прилизаны, и от него на версту разило одеколоном. Поздоровавшись со всеми небрежным кивком головы, он выжидающе посмотрел на Катю.
– Здорово, царь природы – орел с воробьиными крыльями! – усмехаясь, сказал Федот.
– Привет мыслителю! – улыбнулся Иван.
– Васька-то подчепурился как, красавчик! – фыркнула молодая краснощекая накладчица.
– Будьте здоровы, ребятёшки! – не удостаивая их взглядом, ответил Вася и обратился к Быковой: – Вы, Катерина Васильевна, мне писали? Не отпирайтесь, я прочел.
– Да, Вася, ты мне нужен.
Катя сдерживала невольную улыбку.
– К нему теперь просто обращаться нельзя, – сказал Кате Иван. – Как вывесили его портрет для всеобщего обозрения, так он к себе только на «вы» стал обращаться.
Все засмеялись, кроме Васи. Он, как всегда, сдержался и снова спросил Катю:
– Так зачем вы приглашали?
– Сейчас подойдет Наташа, и мы начнем собрание. Прошу всех сюда! – крикнула Катя.
– Так вы на собрание меня… – упавшим голосом пробормотал Вася и взмахом руки взъерошил волосы.
Подошли молодые рабочие и с ними Наташа.
– Комсомольская группа горного цеха в сборе, – сказала она. – Рассаживайтесь, ребята. Разговор у нас недолгий, про обязательство пустить Медвежий рудник досрочно – первого августа. Мы не выполним его, если не организуем скоростные проходки по всему руднику.
– Можем показать класс и в этом, нам не впервой, – перебил Наташу Вася и выразительно посмотрел на Быкову.
– Ты, классик, лучше бы помолчал! Почему до сих пор на одном молотке работаешь, а буровая каретка в твою смену простаивает? А? Почему Иван бурит с каретки сразу тремя молотками? – наступала на опешившего Васю Наташа.
– А потому, что Ивану весь рудник помогает, героя из него делают, а Егорова не замечают. Я пластаюсь на работе, все думаю, как лучше. А что получается?
– Чем же ты обижен? – не выдержала Катя и улыбнулась.
– Порожняк весь Ивану гонят, а мне не дают, у меня простои. Но Василий Николаевич все равно горняцкий авангард, – разведя руками в стороны, ответил Вася.
– Почему, товарищи, в смене Егорова погрузочная машина не работает, а руду грузят вручную? – спросила Наташа краснощекую накладчицу.
– Зачем с машиной возиться? От одного молотка я и вручную погружу, да еще и орешки пощелкаю, когда вагонеток нет, – ответила та.
Катя возразила:
– Погрузочная машина на Южном обслуживает поочередно пять забоев. Кроме того, бурильщики наши по примеру Ивана скоро будут работать тремя-четырьмя молотками одновременно.
– Я не волшебник, у меня одна разборка да сборка их почти полсмены отнимает. С одним-то забурился, а то – четыре! – рассердился Вася.
– Тебя, классик, буровая каретка вторую неделю дожидается, – стыдила Наташа.
– Почему меня? И в общем, я на днях перехожу на электровоз, можете меня не прорабатывать, – обиделся Вася.
– Мы прорабатываем решение партийного собрания. Рудник наш имеет теперь оборудование для комплексной механизации. А как мы используем технику? Вручную грузим и на себе таскаем молотки, а рядом простаивают прекрасные машины! – возмущалась Наташа.
– Смехота! Вроде Василий Николаевич хвостистом стал… Нормы я выполняю, иногда с превышением, расту культурно, играю на баяне. И вдруг отстал. Разве я виноват, что Иван симпатичней меня и кое-кому больше нравится? – паясничал Вася.
– Егоров просто безобразничает, его нужно обсудить на бюро, – ограждая подругу от двусмысленных намеков, возмутилась Катя.
– Критики не любите, сразу – разбирать, – тоном ниже продолжал Вася. – Верно, в моем сознании иногда проступают родимые пятна, значит, вы должны больше надо мной работать, а не понуждать, – под дружный смех товарищей закончил он.
– Пятнистый ты, Вася. Будем сообща выводить на тебе эти пятнышки, – ответила Наташа. – Только ты иной раз здорово преувеличиваешь. Хочешь покрасоваться родимыми пятнами, а это просто веснушки…
Решение приняли короткое: комсомольцы должны стать шефами новой техники, хорошо освоить машины.
– А сейчас пошли обедать, а потом на субботник, – заключила Наташа.
– Как это обедать? Я должен высказаться по затронутому предыдущим оратором вопросу, – выступая вперед, заявил Вася.
– К сожалению, у нас нет времени слушать тебя, резинщика. Ведь ты меньше двух часов не выступаешь, – перебил его Иван и первым пошел из забоя.
– А что? Могу два часа и о технике говорить, пожалуйста! Мой культурный горизонт достаточно широк и разносторонен. – И Вася под общий хохот тоже зашагал к выходу.
– Ребята! – крикнула Катя, и все обернулись к ней. – Я получила в новом доме квартиру. В субботу приглашаю всех на новоселье.
– Спасибо. Придем! Готовь пельмени! – раздались в ответ голоса.
Вася пошел рядом с Быковой. Они двигались медленно и отстали от ребят. Вася вытащил из-за пазухи бумажку и, отвернувшись в сторону, вручил ее Кате.
Прочитав, Катя изумилась:
– Что ты, Вася? Уходить с рудника, когда только настоящую жизнь начинаем? Да в чем дело? Неужели обиделся на критику?
Вася, не поворачиваясь, незаметно утер пальцем глаза.
– Здесь моя жизнь, Катерина Васильевна, искалечена. Душевный обвал произошел. Вместе нам теперь работать невозможно, решил я перевестись на другой рудник, подальше от вас. Уже говорил со Степановым, он сочувствует. Пройдут года, и на далекой сторонке, может, и забуду вас.
Губы Васи тряслись, он часто дергал носом и по-прежнему не оглядывался. Растроганная Катя не знала, что делать, и вдруг поцеловала его в соленую от слез щеку.
– Извини меня, Вася, но я не виновата. Я очень ценю тебя как работника, товарища, люблю как друга и… все. Разве ты можешь обижаться на меня?
Вася молча погладил рукой щеку, которую только что поцеловала девушка.
Катя взяла его за руку и тихо проговорила:
– Я думаю, что подобные несчастья люди даже при коммунизме будут переживать. Не огорчайся, не у тебя одного неразделенная любовь. – Глаза девушки затуманились, она закусила губу.
Вася неловким движением пожал Катину опущенную руку, низко нахлобучил кепку на растрепанные волосы и почти бегом бросился прочь…
Последними с субботника ушли Иван и Наташа. Пока Иван собирал раскиданные по полю стадиона лопаты, Наташа спустилась к реке и села на корму лодки, наполовину вытащенной на песчаный берег. Дно лодки серебрилось от белой чешуи, пахло свежей рыбой и водорослями. На реке было спокойно. С шумом пролетел жук. Спасаясь от какого-то хищника, выпрыгнула из воды сонная рыбешка, оставив на поверхности медленно расходящиеся круги. Перистые облака закрыли луну, но она, словно сквозь марлю, посылала свет ночной тайге.
Наташа не слышала, как сзади подошел Иван. Он нежно обнял ее за плечи.
– А кто это тебе разрешил обниматься? – строго спросила она и, вдруг резко повернувшись, сама обняла его за шею.
– Наташенька, ведь скоро уезжать нам. А как же свадьба? – поцеловав ее, спросил Иван.
Девушка выпрыгнула из лодки и отбежала к стволу толстого кедра.
– Вот все время так мучаешь за любовь мою, – пытаясь поймать ее руку, говорил парень.
– И себя мучаю. Но теперь решилась: завтра же распишемся и до отъезда сыграем свадьбу.
Иван обнял Наташу, а набежавший с реки густой туман скрыл их от любопытной луны…
Глава сорок пятая
САЛИК
После длительной болезни Степанов впервые вышел на работу. В кабинете Рудакова он рассматривал висящий на стене план Медвежьего рудника.
– Горноподготовительные работы выполнены больше чем на две трети. – Он обвел пальцем сплошные линии, покрывшие во многих местах пунктир. – Нужна повсеместная скоростная проходка…
Степанов прочитал лежащую на столе радиограмму.
– Еще новость: буровой стали нам не дают. Запланирована только на третий квартал. Конечно, выходит, мы сами виноваты: зачем досрочно пускаем рудник!
Сергей Иванович поднялся и открыл окно. На улице шел проливной дождь, воздух в комнате сразу посвежел.
Зазвонил телефон. Рудаков снял трубку.
– Разрешите доложить? – зазвенело в трубке.
– Екатерина Васильевна? Чем порадуете? – спросил Рудаков и весело улыбнулся Степанову. – Дали четыре цикла на разведке? Хорошо! Нет буров? Сваривайте обурки. До свидания!
Рудаков положил трубку и, все еще улыбаясь, сказал Степанову:
– Шесть циклов будет скоро. Да! На днях обсуждаем «художественные произведения» Плюща, ты подготовься, Виталий.
– Хорошо. – Степанов попрощался.
Рудаков собрался тоже уходить, но зашла Наташа с планом комсомольской работы, и он задержался.
Следом за Наташей появился Захарыч. По выражению его лица было видно, что он не рассчитывал встретиться с дочкой. Старик в нерешительности остановился у порога.
Рудаков, не зная, в чем дело, выжидательно смотрел на старика, а тот мялся, усиленно дымя папиросой.
Захарыч покосился в сторону дочки и, наконец, промолвил:
– Пришел я к тебе, Иваныч, на исповедь, грешен…
Наташа поднялась и хотела уйти, но отец жестом остановил ее.
Рудаков молчал, ожидая, что скажет старик.
– Бают, Прошка Дымов объявился. Тралить будем? – неожиданно задал вопрос Захарыч.
– Конечно, только пока не можем найти, где он скрывается, – ответил Рудаков, не догадываясь, что предложит Захарыч.
– Я придумал, где его нужно искать. Алешка, меньшой Степана, на его след напал. Небось прячется в зимовье за старой смолокуркой, на своем ключике, – убежденно сказал старик.
– А что это за ключик?
– Я прошлой осенью с ними в компании мыл там золотишко, пока он не обобрал меня. Хлебнул я соленого, стыдно вспомнить.
– А почему ты раньше не сказал об этом? – спросил Сергей Иванович.
– По таежным законам о таких делах отцу родному только перед смертью можно сказывать. Думал я, думал – и вот перед тобой открылся, – ответил старик и с облегчением вздохнул.
Установилась жаркая летняя погода. Новый лес для стройки заготовляли в верховьях Кедровки, но сплав шел медленно: река с каждым днем мелела и мелела. Нужно было принимать срочные меры.
Степанов послал на место сплава Турбина, хорошо знавшего реку. Вскоре к Степанову пришел рабочий с Кедровки и принес записку. Турбин писал, что весь заготовленный лес спущен на воду, но ниже заводи создался затор, и просил срочно прислать взрывников.
Виталий Петрович направил на лесосплав Наташу, Ивана, Федота и молодых Бушуевых.
В новой лодке-долбленке разместились все пятеро. На дно уложили мешки со взрывчаткой, двуствольную централку, берестяной туес и походный рюкзак.
Кедровка сильно обмелела. Из воды торчали мшистые валуны, издали похожие на медведей.
Плыли осторожно, держась берега. Федот, стоя на носу лодки, шестом толкал ее против течения. Иван сел на весла, но вскоре тоже взял шест: лодка днищем скрежетала о камни. И все-таки частенько приходилось брести по воде, сталкивая лодку с перекатов.
Километра через два перекаты кончились, и русло стало глубоким. Вечернее солнце опускалось за гору, золотило ровную, зеркальную гладь реки.
– Хорошо! – оглядываясь по сторонам, шептала Наташа. – Вода, тайга, горы… Нет на свете ничего краше!
Девушка была счастлива: школа вечерняя позади, на днях свадьба, и после пуска рудника вместе с Иваном в институт.
Наташа, ударив по воде маленьким веслом-лопаткой, обрызгала Ивана.
В ответ он размахнулся шестом и окатил всех. Наташа и Маша завизжали, ребята засмеялись, их смех гулким эхом отдавался в уснувших горах.
Послышалось отчетливое постукивание мотора, скрип железа и глухой шум падающей земли.
– Кто шумит? – спросила Маша.
– Шайтан!.. – засмеялся муж. – Не бойся. Это экскаватор канал роет, вода Кедровки на гидравлики пойдет.
Проплыли мимо зеленого, густо заросшего острова и за небольшим поворотом увидали экскаватор.
– Как гусь из воды пищу хватает! – проговорил Федот, наблюдая за его работой.
Машинист опускал раму, и ковш пропадал под водой, врезался в грунт, со скрежетом скользил по валунам. Экскаватор пятился, поднимая ковш, и, развернувшись, высыпал мокрый грунт на борт канала.
– Этот «гусек» сразу три тонны заглатывает и выплевывает в сторону, – сказал Иван.
На реке темнело. В глубокой долине ночь наступала медленно. Лучи солнца в последний раз скользнули по дальней снежной вершине, и долго стоял полумрак короткой летней ночи.
Вдруг у берега закачалась осока, послышался легкий свист крыльев. Маша вскинула ружье. Один за другим ахнули два выстрела. Раздался всплеск воды и крик подраненной птицы.
– Жарево есть, а на варево, на уху, мы забыли взять рыбных консервов, – объявила Наташа под дружный смех товарищей.
Поймав подранка, поплыли дальше. Река здесь текла медленно, и Иван греб без напряжения. Вскоре над тайгой показалась луна, стало светло, будто зажгли большой электрический фонарь.
Широка страна моя родная…
Много в ней лесов, полей и рек… —
тихо запела Наташа, и песня вольно полилась по реке.
– А вот и затор, – прервал песню Петро. – Иван, правь к левому берегу.
Впереди поперек реки виднелась баррикада из беспорядочно нагроможденных друг на друга бревен. Река, озаренная холодным лунным светом, с шумом прорывалась сквозь них.
– Наташа! Иван! – раздался с берега знакомый бас Максимыча. – Причаливай к левому!
Через минуту Турбин вытягивал на берег лодку, глухо зашуршавшую днищем о песок.
– Здравствуй, Максимыч! Так у затора и живешь? – спросил Бушуев.
– Нет, в шалаше, с полкилометра выше. А сегодня тут караулю. Людей по домам отпустил. Лес-то на воде! Подорвем затор, и лес спустится до нижних перекатов, а там до фабрики рукой подать.
– Взрывать когда будем? – спросил Федот Наташу.
– Сейчас, при луне все видно. Рудаков велел подорвать для осенней навигации и перекаты.
– Правильно! – одобрил Иван и стал таскать мешки со взрывчаткой.
Наташа принялась готовить заряды.
– Что нового на руднике? – спросил Турбин.
– Есть новости, – ответил Бушуев. – Дня два назад прилетал какой-то чин из министерства. Проверял строительство.
– Смотри, какая рыбеха плещется! – перебил его Турбин, показывая на большие круги по воде, переливающиеся в лунном свете.
– Да, уплыла щерба… Много москвич возился с Плющом, – продолжал Бушуев.
– Душно́й он, вонь от него аж до самой Москвы идет, – с досадой бросил Турбин.
С реки внезапно донесся шум обвала. Бушуев прислушался, недоуменно поглядел на Турбина.
– На баррикаде бревно сорвалось, – спокойно объяснил тот.
– Чин этот велел Степанову срочно готовить жилье для новых строительных рабочих рудника-гиганта. Скоро начнут прибывать. Чувствуешь размах?!
– Иван профессором назначен, лекцию о скоростной проходке читать будет, – объявил Федот.
Когда заряды были готовы, Иван пошел осматривать баррикаду, а Наташа достала из лодки карбидку, заправила ее водой и, прочистив иглой форсунку, зажгла. Продолговатый белый язычок, поминутно вздрагивая, разгорелся ярким пламенем.
Вскоре вернулся Иван.
– Решил пока подорвать три заряда, – сказал он Наташе. – Давай мешки.
Наташа протянула ему два мешка, один взяла сама и пошла к реке.
Иван и Федот зажгли два дальних заряда, Наташа подожгла свой, и они вместе бросились к берегу, спрятались за колючей пихтой.
Раздались три глухих подводных взрыва. Затор в трех местах был прорван, вниз по течению реки понеслись десятки бревен. Однако баррикада еще держалась.
Рвали на перекатах и второй, и третий раз, пока река не стала чистой от бревен.
– Утром весь лес будет у фабрики. – Турбин уселся в лодку и посмотрел на часы. – Сейчас одиннадцать.
Плыли тихо. Длинные неуклюжие весла, ритмично опускаясь, глухо хлюпали и жалобно скрипели в уключинах.
Где-то неподалеку крякнула утка, с другого берега, как бы ей в ответ, разлилась соловьиная трель, и опять наступила звенящая тишина. На темной глади реки плыла кверху белым брюхом большая рыба.
– Какой тайменище! – забасил Турбин. Он наклонился с лодки и поймал проплывающую мимо рыбу. – Имай, Петро! – закричал он. – Взрывом оглушило.
Лодка медленно двигалась вверх по реке. На берегу темнел шалашик, сбоку освещенный луной.
– Вот и дом мой рыбачий! – пробасил Егор Максимыч, направляя лодку к берегу.
У шалашика, накрытого с трех сторон пихтовыми ветками, весело запылал костер. Женщины принялись готовить ужин, а Иван, Петро и Федот уплыли ставить сеть.
На носу лодки зажгли берестяной факел. У черной скалы Петро привязал конец сети к палке, заостренной с одного конца, а затем эту палку топором забил в речное дно. Иван медленно заводил весла и бесшумно греб к противоположному берегу, а Федот осторожно опускал в воду сеть.
– Быстрей, быстрей, – поторапливал Петро. – Здесь глубоко, дно чистое.
Из-за тучи снова вырвалась луна и разостлала наискось по реке тусклую дорожку, на ней полукругом закачались пробковые поплавки. Пахло тиной и водорослями.
Время ползло для рыбаков медленно, а воздух становился все холоднее. Над рекой разорванными клочьями плыл белый туман, поглощая ночь, реку, берестяной факел.
Лодка села на мель. Только тогда рыбаки поняли, что свернули с протоки в старицу, и, столкнув шестом лодку, повернули обратно.
– Я продрог, давайте смотреть сети, – предложил Петро, лязгая зубами.
Тихо подплыли к сети, она заметно дергалась на спокойной глади воды. Ежась от холода, Иван приподнял с лодки верхнюю веревку.
– Смотрите, как поплавки пляшут. Будет добыча.
Федот тоже попытался поднять сеть, но она, как живая, рванулась в сторону.
Иван посветил ярким берестяным факелом, и темная вода стала сразу прозрачной.
– Полно рыбы! Утром увезем в нашу горняцкую столовку, ребята спасибо скажут.
Поймав, наконец, веревку, Федот возбужденно сказал:
– Рыба-то какая! Не упустить бы.
Петро вынимал из сети щук и тайменей, чебаков, хариусов и бросал на дно лодки. Рыбы трепыхались, пытаясь выпрыгнуть за борт, шлепались друг на друга…
– Долгонько вы, друзья, пропадали! – встретил рыбаков Максимыч, покуривая у костра.
Иван, ни слова не говоря, протянул Маше метровую щуку и двух тайменей.
– Добрый улов, – похвалил Максимыч.
Маша подбросила в огонь пихтовых веток, опустила ложку в висящее над огнем ведро и попробовала варево. Уха была готова.
С аппетитом поужинали. Костер догорал, а сухих веток больше не было. Максимыч огляделся и, позевывая, сказал:
– Кто молодой, сходите за ветками. А то место здесь потное.
Наташа встала, Иван тоже поднялся и пошел за ней. Максимыч поглядел им вслед и лукаво подмигнул Бушуеву.
На свет костра налетела туча комаров и мошкары. Комары нудно пищали над ухом, кусали шею, лицо, руки; мошкара мельтешила перед глазами. Турбин подбросил в костер трухлявых гнилушек. Теперь дым выедал глаза, мешал дышать, но все же стало легче – гнус исчез.
– Теперь часок-другой сосните, ребята, а я подежурю, – предложил Турбин.
…Хвороста пришлось ждать долго. Турбин сам два раза набирал его, а когда Иван и Наташа появились, то в шалаше, плотно прижавшись друг к другу, уже спали Федот, Петро и Маша. Максимыч дремал у груды серого пепла, все еще излучавшего тепло.
– Вас только за смертью посылать. Так и знал, что не дождаться хвороста, – по-стариковски пробурчал он.
Раздался треск сучьев, и к шалашу молча приблизились трое. Первым с ружьем шел Захарыч, а за ним двое мужчин. Сбоку под их ватниками Наташа заметила кожаные кобуры.
Захарыч и его спутники поздоровались, подсели к потухшему костру и закурили.
Максимыч пригласил отведать ухи, но знакомый по степановскому делу следователь, посмотрев на часы, сказал:
– Спасибо, мы торопимся.
– Может, помочь вам? Мы тайгу хорошо знаем, – предложил Турбин.
– Да, да! – вставила Наташа.
– Не девичье это дело, а вас, двоих мужчин, я попрошу со мной, – поднимаясь, ответил следователь.
Турбин и Иван быстро собрались, и все вместе ушли в ночную таежную чащу.
Наташа попыталась уснуть, но, несмотря на усталость, сон не приходил, а сидеть одиноко у костра она не могла. Наташа колебалась недолго. Пока на росе видны следы, решила догнать отца и Ивана, и, не будя спящих, она тихо пошла в том направлении, где недавно скрылись мужчины.
Вначале тропы не было, а следы нередко расходились в разные стороны, и Наташа часто сомневалась в выбранном пути.
Шла она долго. Наконец, вышла к безлесной балке и увидала петлявшую по тайге реку, а около нее – покосившуюся избушку.
Над зимовьем висела черная туча, надвигалась гроза. Среди дня сразу завечерело. Река, взбудораженная набегами ветра, торопливо толкала к берегу взмыленные волны. Вокруг ни души. Неужели она сбилась с дороги и вышла не к той заимке? Куда же идти еще? Подошла к воде и стала обмывать забрызганные грязью ноги.
Под кустом, склонившимся над рекой, она увидела качающийся на воде салик – маленький плотик из трех коротких, но толстых бревен с подгребным веслом. – Значит, здесь есть люди, – подумала Наташа.
Поднявшись на пригорок, она стала наблюдать из высокой травы за зимовьем.
Внезапно раскатились выстрелы, и снова все смолкло, только слышался протяжный шум леса. Выстрелы повторились, но глуше: стрелявшие удалялись от Наташи. Но вот девушка услышала топот и поняла, что кто-то бежит в ее сторону.
Наташа схватила толстую палку и приготовилась к встрече. Неожиданно за кустами мелькнула оборванная, в заплатах куртка бегущего человека. Он круто свернул в сторону, к реке.
«К салику, удирает – значит, враг», – решила девушка и бросилась к воде.
Все произошло мгновенно. Наташа с силой оттолкнула салик в бурный поток. Острый ожог в спине перевернул в глазах девушки горы и берег, и она, качнувшись, упала в воду…
Салик, заливаемый гребешками волн, толчками уплывал вдаль.
Неподалеку вспыхнула молния, и прокатился гром.
Следом за оборванцем к реке выбежал Захарыч и навел на него ружье:
– Эй, сберун, руки вверх! Бросай пистолет, не то застрелю как собаку..
Беглец вытащил из ручки пистолета пустую обойму, бросил на траву пистолет и обернулся.
Горбоносый «нищий» с широкой, во всю голову, плешиной показался Захарычу знакомым. Вспомнил и остолбенел от неожиданности.
– Так, значит, это ты, Митяй?
– Я, Захарыч, опусти ружье.
Захарыч опустил ружье.
– Живой, подлец, а тебя в старой штольне похоронили…
«Дантист» сделал шаг к Захарычу, но тот вновь вскинул ружье и крикнул:
– Стой, ни с места!
«Дантист» остановился, с опаской поглядывая на дуло ружья.
– А ну идем, покойничек! – грозно закричал Захарыч.
«Дантист» опустил голову и тихо сказал:
– Отпусти меня, озолочу. Уйду – и никто знать не будет.
– Из меня тоже подлеца хочешь сделать?.. Пошли! – громко скомандовал Захарыч.
Но «дантист» бросился к дереву и, петляя, побежал.
Захарыч вскинул ружье, помедлил секунду и, прижмурясь, выстрелил дуплетом.
Беглец упал, примяв высокую траву…
Гибель Наташи потрясла весь поселок. После долгих поисков ее нашли на длинной узкой отмели, уходящей от берега острием в темную воду реки. Она лежала, широко раскинув руки, прижавшись щекой к золотистому песку, и словно слушала, о чем говорит земля…
Печальная весть подкосила Захарыча, он занемог, впал в беспамятство, и его увезли в городскую больницу.
Проводить Наташу в последний путь вышли все жители поселка. Похоронили ее почти на самой вершине Медвежьей горы, под могучей одинокой сосной.
Следствие распутало темную историю преступления. На берегу реки, у того места, где Захарыч схватил Дымова, были обнаружены и нож «дантиста», и следы его сапог с подковками, и пестрый Наташин платок. Неопровержимые факты заставили «дантиста» рассказать все о смерти Наташи.
В большом зале нового клуба собрались рабочие прииска и потребовали от органов правосудия вынести «дантисту» смертный приговор.
Иван Кравченко будто одержимый взваливал на себя все новые и новые заботы. К нему тянулись люди, и он отдавал им себя всего, всю нерастраченную доброту и щедрость сердца. Только не появлялась у него улыбка, глаза стали строже, да и люди понимали, что нет ничего горше для человека, как потерять то, что потерял их новый вожак молодежи.
