Текст книги "В таежной стороне"
Автор книги: Георгий Лезгинцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
– Сиди, сиди! Как только приедешь на Южный, расскажи старателям, что настало время отказаться от тяжелого, очень тяжелого физического труда. А заработки ваши сравнивал с Новым?
– В среднем раза в два с половиной у нас ниже.
– То-то! С организацией государственных работ на Южном часть артельщиков сразу же перейдет к вам, создайте им хорошие условия. Ни один человек не должен уехать с Южного. Помни: рудник первой очереди придется строить вам самим, за него персонально с тебя спросим. – Министр сел в кресло, спросил: – В каком состоянии жилые дома старателей?
– В плохом, за редким исключением, – ответил Виталий Петрович.
– Это повсюду. Прямо беда!
Степанов сказал, что старатель никогда не был уверен в завтрашнем дне. Найденную россыпь отрабатывали, и ему приходилось опять идти на новое место, и добротный дом строить расчета не было, все равно придется бросать: в тайге его не продашь. Строит старатель избушку на курьих ножках: «Скоро все равно пойду дальше». Эта старательская традиция осталась и по сей день.
– Такие традиции у них живучи: серьезных работ не начинать, механизацию не вводить, хищнически вырывать золото побогаче, – согласился министр. – А наши рудники будут строиться на десятки лет. Значит, и народ должен обосноваться на Южном надолго, навсегда. Мы вам поможем, дадим ссуды на жилищное строительство. Приступайте к нему…
Глубоко вздохнув, Павел Федорович подошел к столу.
– Сердце шалит. В Москве оно амортизируется скорее, чем в твоем медвежьем углу. Да… И по производству вам поможем, и кадрами специалистов, и техникой? Теперь запомни главное: Медвежий рудник, даже первой очереди, будет с комплексной механизацией. Мозолистые руки должны отойти вместе с профессией старателя в область предания и у вас в тайге… – улыбаясь, закончил министр.
– Так будет, но сейчас пока это кажется мечтой, – сказал Степанов.
– А ты мечтай, мечта у нас первая стадия проектирования.
Министр особо предупредил его: все затраты артели по руднику полностью учесть и оплатить артели. Он подчеркнул, что перевод на государственные работы надо проводить только по принципу добровольности.
– Только без перегибов! О них мне уже известно… А как у тебя с кандидатской диссертацией? Пишешь?
Степанов был крайне удивлен, что министр знает обо всем, и растерялся.
– Пишу, половина уже готова… – с запинкой ответил он.
– Имей в виду, что твоей работой мы интересуемся. Решения правительства о строительстве Медвежьего рудника не дожидайся, пройдет немало времени, пока оно выйдет, а мне решать такие вопросы не положено, хотя я и министр, – недовольно сказал он и добавил: – Будут трудности – обращайся прямо ко мне. Будь здоров, желаю успеха!
Глава тридцать вторая
ВРЕМЯ ПРИШЛО
На Южный Степанов прилетел сразу же по окончании сильных буранов, и первое, что он увидел с воздуха, – развалины недостроенной обогатительной фабрики. Снежный оползень был страшным. Здание фабрики отнесло на добрую сотню метров от места строительства, стены сжало в лепешку, покореженные бревна одиноко торчали из-под снега.
Аэродром оказался плохо расчищенным, и летчик, сделав круг, повернул было обратно, но Степанов настоял на посадке. Приземляясь, самолет сломал лыжу, и начальник прииска заполучил на лоб шишку.
Встретившись, Рудаков посмеялся над ретивостью начальника.
– Ты, конечно, герой, но зачем же лыжи ломать? От этого только убыток казне.
– Казне убытка не будет, ремонт произведут за мой личный счет, – с мальчишеским задором ответил Степанов, растирая ладонью ушибленный лоб.
Позавтракали они у Степанова. Виталий Петрович уверял Лиду, что вкуснее не ел даже в самых первоклассных ресторанах столицы. Вкратце рассказал о московских новостях.
– Теперь понятно, почему нас неожиданно стали торопить с рудником, трест тоже повернулся по ветру, уже обвиняет в срыве и тому подобное, а дела у нас идут действительно туго, – согласился Рудаков и добавил, что ураган натворил много бед: сорвал со многих дворов тесовые крыши, унес и разбросал по тайге стога сена, порвал электрические и телефонные провода, повалил столбы высоковольтной линии, опрокинул и засыпал снегом конный обоз. Здание обогатительной фабрики теперь нужно строить заново. Целую неделю старатели заняты на восстановлении разрушенного стихией, и стройка рудника приостановилась.
Хозяин и гость поблагодарили Лиду за вкусный завтрак и вместе собрались уходить.
– Ты хоть вечером приди пораньше, ведь Светланки не видел, в школе она. Все ждет тебя, чтобы вместе пойти на лыжах. Хорошо, Виталий? – попросила Лида, мало веря тому, что просьба будет исполнена.
По дороге на конный двор Рудаков остановился у ветхого дома, в котором квартировал Пихтачев.
– Я зайду к Павлу Алексеевичу. После урагана он заболел и до сих пор не поднялся.
– Профилактика? – засмеялся Степанов.
– Нет, профилактику он бросил, лечат его наши врачи. При спасении людей вел себя героем и сильно простудился. Я вызывал из области профессора, боялся за него.
– Зайди, зайди к нему. Передай привет…
И они разошлись.
Дня не хватило для осмотра всех объектов строящегося рудника, и только под вечер Степанов добрался до нового горного цеха.
В чисто выбеленной комнате раскомандировки толпились в ожидании сменных нарядов старатели. Через всю стену висел лозунг: «Построить рудник к 1 августа – дело нашей горняцкой чести». В раскомандировке было накурено, шумно. У окна на тумбочке стоял радиоприемник, и голос диктора словно пытался перекричать многоголосный гул.
– Тише, ребята, чё раскудахтались, радио не слышно! – в сердцах закричал дядя Кузя и ударил в пол культяпкой.
Но передача в это время уже закончилась.
Заметив у окна Михайлу, дядя Кузя приковылял к нему.
– Здорово, старик, слыхал, бобовина какая! Гаврила учудил со своей штольней, обскакал москвичей.
– С перепугу, что они сами найдут, и наш Гаврила храбрый стал, даже к шайтану в логово полез. Теперь большую премию отхватит, – с завистью проговорил Михайла, завязывая бинт на больной руке.
– Говорят, на курорту после поправки собирается; будет, язви его, ванны принимать из нарзану со сладким сиропом. Это верно. У кого большие деньги, завсегда с сиропом, – тоном знатока сообщил дядя Кузя.
В углу комнаты, где за столом сидела группа старателей, Иван Кравченко громко говорил Бушуеву:
– Не веришь, что Гаврила Иптешев работника держит?
– Нашел кулака! – засмеялся Бушуев.
– Нашел, не перебивай. Ходил я сегодня в тайгу зайцев пугать. Дорога торная, ну и свернул к иптешевской заимке. Гляжу – Гаврила, а перед ним медвежонок, что Федот привел ему в последний раз. Гаврила разговаривает с ним, ровно с человеком. «Ваша, говорит, мамаша моего мохнатого друга разорвала, значит, ты должен служить мне».
– Дюже заливаешь, охотник!
– И дает, значит, Гаврила медвежонку коромысло с ведрами, а медвежонок коромысло как брякнет о землю, оно пополам, – весело закончил Иван.
В наступившей на миг тишине со скрипом открылась дверь из ламповой и появился Степанов.
– Ну и начадили! – сказал он, переступая порог задымленной комнаты.
К инженеру подошел Бушуев:
– Здравствуйте, Виталий Петрович! С приездом!
Старатели окружили Степанова, шумно здоровались с ним.
– Присаживайтесь к нам, Виталий Петрович, – пригласил Бушуев начальника к столу, на котором лежали газеты и журналы. – Мы тут беседу про наши обязательства ведем, послушайте. Говори, Иван! – обратился он к Кравченко.
Иван смущенно отказался:
– Чего мне говорить? Попроси лучше Виталия Петровича о Москве рассказать.
Степанов охотно рассказал о московских новостях и в заключение добавил:
– На днях от артели примем все работы по руднику, полностью оплатим их и поведем строительство государственным способом.
– А что будет с артелью? – спросил Бушуев.
– Это дело самих артельщиков. Кто хочет – останется в артели, а кто перейдет на государственные работы.
Несколько минут все говорили наперебой, радостно поздравляя друг друга. Хотели было качать Виталия Петровича, да помешал низкий потолок. Все время молчавший Степан Кравченко громко крикнул:
– Что раскричались да распрыгались, будто сто тысяч по облигациям выиграли? Хоронить артель скоро будем, не до веселья!
– Ах, батя, нашел о чем жалеть! Веселые похороны устроим… Не себя, а дряхлую старательскую добычу похороним! – воскликнул, Иван.
Его дружно поддержали. Когда стало потише, дядя Кузя ехидно сказал Ивану:
– Торопишься отпевать артель. Помирать нам рановато, есть у нас на гидравликах дела. На хозяйские работы не торопимся.
– А куда вы подадитесь? Отработаете весну, вода кончится – и все равно к нам придете! – посмеивался Иван.
Дядя Кузя, растолкав локтями любопытных, протиснулся к Степанову и, солидно откашлявшись, спросил:
– А как насчет заработка и льгот на казенных работах?
– Как поработаешь. А вообще-то будут выше.
– Значит, и усадьба, и огороды, и насчет коровки и чушки, там курей, утей разных – все как было? – не унимался дядя Кузя.
– Да, это все как было.
Степанов поднялся. Проходчики, громко переговариваясь, с шутками направились к огням штольни, сверкающим на темном склоне горы.
По вырубленным в горе ступенькам Степанов со старшим Кравченко вышли на узкоколейный путь, слегка запорошенный снегом. В подземелье было тепло и тихо, туннель переливался мягким электрическим светом. Лампочки под сводами слились в одну яркую нить. И где-то у конца этой нити неожиданно появлялись шахтные вагонетки. Спереди на кузовах подвешены карбидные лампы, откатчиц скрывают кузова, и кажется, что вагонетки ползут сами. До Виталия Петровича долетел задорный оклик:
– Берегись!
Этот оклик уже чудился Степанову гудком электровоза, что скоро заменит откатчиц. Посторонившись, Степанов пропустил вагонетчицу Ксюшу, о которой слышал мало хорошего.
– Что пишет муж? – Степанов умышленно задал этот вопрос.
Не останавливаясь, продолжая толкать руками железный кузов, она нехотя ответила:
– Не пишет, видать, не до меня. Известное дело – все мужики кобели, только под старость святыми становятся, когда грешить уже не могут. – И Ксюша отвернулась.
Степанов только покачал головой. Остановил вагонетку, взял два куска породы и подбросил их на руке.
– Вместе с рудой и пустую породу выдаете? Думаете, о качестве лишь в газетах пишут?
Степан Иванович растерянно молчал, исподтишка грозя кулаком Ксюше. Но Ксюша беззаботно улыбнулась и толкнула вагонетку.
Сама любила, сама забыла,
Сама отскочь ему дала… —
донесся уже из глубины штрека ее залихватский голос.
– Не серчай, Петрович, мы – старатели, с нас и спрос должен быть другой, – попробовал было отшутиться Кравченко, но, заметив досаду во взгляде начальника, замолчал и смущенно откашлялся.
Прошли в передовую выработку. Она была заметно искривлена: Борис Робертович неверно задал направление проходки. Здесь Федот кувалдой вбивал в грудь забоя короткий бур.
– Выработка имени нашего маркшейдера виляет, как пьяная, придется перекреплять вновь, – сердито сказал Степанов и добавил, обращаясь к Федоту: – Как золотишко?
– Большой золото, жила хороший, – тяжело дыша, ответил Федот.
Степанов взял у забойщика бур, осмотрел затупившуюся головку.
– Сколько времени «обуриваете»? – иронически спросил он.
– Второй сутки, ни черта не берет! Сама Катерина Васильевна целыми сменами здесь сидит, только перед вами ушла – расстроилась шибко. – Федот вытер руками куртки катящийся по лицу пот.
Виталий Петрович сел на валявшееся бревно крепежника.
– Вот она, старательская техника, Степан Иванович, с которой тебе жалко расставаться!
– Разве о ней речь, Виталий Петрович. Вечному старателю нашу жизнь жалко, хотя и трудная она бывала.
– А что жалеть, когда лучше будет? – сказал Федот.
– Ты без году неделя старатель – и помалкивай. А у меня дед полжизни, отец всю жизнь, да и я всю жизнь мыкался на старанке – и вдруг сразу конец! – Степан Иванович развел руками.
К ним подошла Наташа.
– Комсорг, здравствуй! Как дела?
Она привычным жестом сдвинула каску на затылок, и на ее высокий лоб скользнула прядка русых волос.
– Здравствуйте, Виталий Петрович. Дела неважные. А здесь особенно.
Кравченко разгладил длинные усы, насторожился.
– Руду не возим, говорят – вагонеток нет. А вагонетки под отвалом валяются да в ремонте. В нашем хозцехе не торопятся. Говоришь Краснову, а он только матерится.
– А ты, дочка, откуда все знаешь? – спросил Степан Иванович и с раздражением подумал: «Везде-то Наташка нос сует».
– По совету Сергея Ивановича провели комсомольский рейд, – ответила Наташа, поправляя на плече ремень кожаной сумки.
– Ну и что же? – спросил Степанов.
Наташа только безнадежно махнула рукой.
– Занеси-ка мне завтра весь материал по рейду, обсудим, кое-кому на хвост наступим! – прощаясь с Наташей, сказал Степанов и посмотрел на часы:
– Батюшки мои, второй час! Ох и достанется мне, Степан Иванович, от жены за эту ночную прогулочку!
– Не бойся, свидетелей много, защитим, – улыбнулся Кравченко. – Хорошие вести с иптешевской штольни, проходят ее дальше разведчики. Золотишко есть. Глаз не оторвешь! Недавно сам оттуда, – поглаживая усы, докладывал Степан Иванович.
Направились в соседнюю выработку, где Иптешева рулеткой замеряла забой.
– Маша! Передай отцу, что ему большая премия причитается за найденную жилу, уже получен приказ, – сказал Степанов.
– Вот спасибо! – негромко ответила Маша. – Он, пожалуй, теперь сразу здоровый будет.
– Значит, нынче есть на что и свадьбу справлять… «перестарка»? – подшутил Кравченко.
– У вас занимать не станем, – гордо ответила Маша и скорчила смешную гримасу.
Степанов предложил Кравченко завтра же создать смешанную комиссию – от прииска и артели – и начать оценивать работы. Тянуть с приемкой дольше нельзя, пришло время. Надо готовить и артельное собрание.
– Да уж считай, Петрович, что оно готово. Народ узнал, гудит, как в пчельниках. Задело крепко: дескать, и почету больше, и достатку.
Некоторое время шли молча. Степанов придирчиво осматривал выработки, мелом отмечал стойки, требовал их замены.
– А жаль мне артель нашу, – вновь вздохнул Степан Иванович. – До нее все старатели горемыками были. Артель нам силу дала, большие дела мы совершали обчеством, народом, значит.
У самого выхода из штольни, в которую с любопытством заглядывали яркие звезды, Степанов обнял старика за плечи и ласково спросил:
– А ты сам как думаешь поступать?
– Сам-то? Подумать надо, Виталий Петрович… Может, весну и в артели на гидравликах отработаю. Как начинал я здесь с артельной гидравлики, видать, и кончу ею, – ответил старик.
– Смотри, тебе жить. А сейчас по домам поехали, – заключил разговор Степанов, глубоко вдыхая смолистый запах кедрача.
Голос начальника прииска спугнул две тени, они шарахнулись и пропали в темной рассечке.
– Не хочу я с ним встречаться, хорошо, что не заметили, – с облегчением сказал Борис Робертович.
– Что с ним, что с Рудаковым всю бы жизнь не виделся, нужен он мне как гвоздь в голову, – с ненавистью прошептал завхоз. – А вчера Степаниха в лавке две пол-литры брала, написать можно и о пьянке.
– Так вот, я и говорю: писать надо чаще и от разных лиц, и вверху сразу насторожатся. Но в заявлении должен быть хоть один факт, а выводы ты делай, какие тебе угодно, дескать, дыма без огня не бывает. Обвал на Миллионном был? Факт? Факт. Ураган снес здание? Снес! А вывод я сам сделаю. Комиссия приедет и не согласится со мною – ее дело, я буду писать дальше, так сказать, искать правды. Демократия у нас для всех. Чаще повторяй ложь, она и покажется правдой. Надоест, наконец, и главку, и обкому – и уберут наших голубчиков, – излагал свою программу Борис Робертович.
– Надысь мы с Пихтачевым усидели литру, и он выложил мне про степановского батьку: сцапали его. Выходит, начальник – вражий сын, – подняв палец, сказал Краснов.
– Выходит, – охотно согласился Борис Робертович.
Краснов и Плющ замолчали, однако думали об одном – как озолотиться. Плющ догадывался, что Краснов скупает по дешевке ворованное золото, но не знал у кого. У Краснова тоже были виды на маркшейдера – тот знал все материалы разведки, мог указать, где следует пройти рассечки. Вспомнив разговор с «дантистом» Дымовым, Краснов решил не откладывать далее объяснение с маркшейдером и обдумывал, как получше подступиться к этому хапуге.
– Как с сеном-то, Борис Робертович? – спросил он, хорошо зная его историю с покосом.
– Покупаю за свои, а эти хамы еще прогрессивки лишили.
– Пока что не ликвиднули артель, пришлю тебе стожок. А овсеца для боровка подбросить?
– Сделай такое одолжение. Только чем же я с тобой рассчитаюсь?
– Рассчитаешься, и с выгодой для себя. Скажи, где можно рассекаться на алтарь, мои люди втихую добротно черпнут и с тобой поделятся.
– Сколько?
– Твоя четвертая доля.
– Подумаю. А где можно купить золотишка на зубы?
– Вот надумаешь – и в этом пособлю, для тебя ничего не пожалею. Дроле на зубок, имай, – передавая маленький мешочек с золотым песком, шептал Краснов.
– Это аванс?
– Нет, подарок.
– Я не возьму.
– Бери, его все берут, только один магнит его не берет, – хихикнул Краснов.
Борис Робертович пробормотал:
– Зачем же это? Не надо, не надо, – и сунул мешочек в карман.
Глава тридцать третья
ТАИНСТВЕННЫЙ ШУРФ
На Южный начало поступать новое оборудование. Получили буровые молотки и передвижной компрессор, их передали на проходку разведочных выработок, и Быкова целыми днями бегала по руднику, помогая своим ученикам монтировать первые механические установки.
Без конца надоедала она начальнику прииска, и Степанов был уже не рад, что поручил эту работу слишком энергичной женщине, уверявшей всех, что самое главное на свете – разведочные работы. Степанов даже не подозревал, сколько кипучей энергии таилось в этой маленькой и хрупкой на вид девушке, а Рудаков в шутку называл ее «атомная энергия».
Отношения у Сергея Ивановича с Катей установились дружеские, все шло хорошо… до сегодняшнего разговора. Теперь же Катя не находила себе места и ничего не могла делать.
Наташа, зайдя в ее маленький кабинет, удивилась. Красная от волнения, Катя стояла посреди комнаты. Увидев Наташу, она с горечью выкрикнула:
– Что я наделала!
– Что случилось? – испугалась Наташа.
Катя долго молчала, не решаясь выдать свою тайну, но в конце концов порывисто призналась:
– Ляпнула, не подумав, а теперь готова сгореть со стыда.
– Да в чем дело?
– Вчера пришла ко мне домой Варвара Сергеевна и стала жаловаться на внука: грубит он, самовольничает, она с ним справиться не может, а отцу некогда. Я сегодня и напустилась на него: «Подумайте о сыне, о себе. Вы заслуживаете счастья куда больше, чем многие…» Я говорила это искренне, мне очень жаль Сергея Ивановича. А он посмотрел на меня так тепло и в то же время грустно. «Поздно мне думать о таком счастье», – ответил и сразу же вышел. И вот, когда он ушел, я только и поняла, что он мог обо мне подумать…
– Объясни при случае, что у тебя роман с Васей, – засмеялась Наташа. – Этот курносый мыслитель мне все уши прожужжал…
Катя посмотрела на Наташу безучастным взглядом, не думая о смысле ее слов, потом прошептала:
– Он поймет меня правильно, он поймет…
Наташа обняла ее.
– Я пойду, – тихо сказала она и направилась к двери.
– Подожди, Наташа! Я что-то хотела тебе сказать… Да! Сергей Иванович просил тебя обследовать разведочный шурф над нашей штольней, ты когда-то в нем работала.
– Зачем? – поинтересовалась Наташа.
– Его будем опробовать еще раз. Содержание золота в штольне значительно выше разведочного, и мы хотим проверить и шурф, тогда запасы золота увеличатся еще больше. Сергей Иванович просил тебя провести показательную отпалку в бригаде Кравченко.
– Твой Сергей Иванович найдет всем работу, – Наташа сделала ударение на первом слове и этим заставила подругу покраснеть.
Выйдя от Кати, Наташа направилась в штольню. У входа в нее на опрокинутом в снег кузове вагонетки сидели, покуривая, Краснов и Михайла. Наташа мимоходом поздоровалась с ними. Михайла ответил, а Краснов демонстративно сплюнул и процедил сквозь зубы:
– «Легкая кавалерия». Чтоб ты пропала! Недостачу у меня нашли, Наташка акты стряпает. Артели конец, и всему конец, сматываться надо. Только нужно на дорожку руки в штольне погреть. Теперь мы точно знаем, где «шалое» золотишко и где его шарить. Все по науке, паря, айда промышлять! – И самодовольный Краснов громко засмеялся. – Дела идут неплохо, «дантист» будет доволен.
Михайла безучастно слушал Краснова.
– Будешь катать вагонетки – сортируй руду в забое, в меченую клади только богатейшую. И должна у тебя эта вагонетка в пути случайно сходить с рельсов и опрокидываться, – Краснов подмигнул. – А ночью подберем.
– Нет, Пижон, не путай меня больше, я крест поставил на эти дела, – твердо сказал Михайла и поднялся.
– Погоди! Куда? – забеспокоился Краснов. – Может, ты запамятовал, как на Миллионном золотишко воровал… – зло глядя на Михайлу, прошептал он.
Тот покачал головой.
– То было на старанке, а у казны – не буду.
– А что же делать будешь? В кулаки опять запишешься? – шипел Краснов.
– А их уже двадцать лет как нету. На золоте робить буду, как все прочие. Теперь я инвалид, меня не выгонят.
Краснов усмехнулся.
– Артели не будет, значит, батрачить на казну решил. Эх ты, недопеченный!
– Не дражнись, Филька, и не бреши. Ничего отбирать не будут, я у самого Степанова пытал.
– Не хочешь с нами уходить – недолго поработаешь на воле, – угрожал Краснов.
– С тобой уходить? А куда? Ты меня оберешь да и выбросишь, как бутылку выпитую… А здесь задумаешь выдать – так я тебя первый. Ну! – схватив его за грудь и замахиваясь рукой в гипсе, предупредил Михайла.
Бывшие друзья обменялись злобными взглядами и молча разошлись в разные стороны…
Наташа нашла Степана Кравченко у ярко освещенного передового забоя. Он в раздумье стоял перед новеньким передвижным компрессором. В забое бурил Иван, а Дымов грузил руду, рассматривая каждый ее кусок. Вагонетка с меловым крестом наполнялась отборной рудой, другая – навалом.
– Последнюю смену бурим вручную, завтра затарахтят молотки, – заметил Степан Иванович.
– Отстаем от графика, а первое августа не за горами. Как с отпалкой? – деловито спросила Наташа.
– Взрывчатка плохая, а шкварец что твой алмаз, – объяснил Степан Иванович.
– Как шпуры располагаете? – поинтересовалась Наташа.
– Как? На глаз, он у нас наметан, не ошибемся, чай не первый раз рвем, – недовольно ответил старик.
Наташа взялась за расчеты. Степан Иванович недоверчиво посмотрел на ее вычисления и подмигнул сыну. «Считай, считай, только взрыв от этого лучше не будет».
Иван подошел к Наташе и, присев рядом на корточки, прошептал:
– Приходил вечор к вам, увидал на крыльце Захарыча и ушел. А как хотелось повидаться…
– Я тоже собиралась к твоей мамаше за шелковыми нитками, кисет вышиваю тебе, а узнала, что тебя нет дома, и не пошла. – Девушка улыбнулась.
Вместе с Иваном Наташа наметила на забое схему расположения шпуров уступами и, когда их пробурили, сама зарядила и отпалила.
Издали прислушиваясь к взрыву, Степан Кравченко уловил его необычную силу, а когда вернулись в забой, то нашли большую груду подорванной породы.
– Вот это вруб! Ни одного стакана, – похвалил подошедший Иван.
Степан Иванович одобрительно крякнул и расправил усы.
– Спасибо, дочка! Оторвала породы больше, а взрывчатки потратила меньше нас. А ну-ка, нарисуй мне все на бумажке. По расчету-то лучше получается – не зря ты училась на курсах.
Наташа набросала чертеж расположения шпуров по забою и, передав его Кравченко, попросила:
– Пойду шурф разыскивать, дайте мне помощника.
– Это по заданию Рудакова? Знаю. Эй, Дымов, пойдешь подсобишь Наташе, – распорядился Степан Кравченко.
– Подмогнуть можно. Только отвезу вагонетку и догоню, – согласился Дымов и, удаляясь, хрипло затянул:
А молодого коногона
Несут с разбитой головой.
Прощай, Маруся-стволовая,
Тебя мне больше не видать…
Наташа взяла деревянную лопату, веревку, карбидную лампу, вышла из штольни, надела лыжи и поднялась на пригорок. Увидела, как у Дымова сошла с рельсов вагонетка и сползла под откос. Дымов, помахав ей рукой, закричал:
– Соскочила, язви ее! Подниму и приду. Дожидайся!
Наташа осмотрелась, нашла знакомую, дугой изогнутую березу. Рядом с ней, помнилось, был разведочный шурф. Развернула план, увидела на нем условный знак – березу. Да, здесь.
Сняв лыжи, Наташа прорыла в снегу две глубокие траншеи и действительно обнаружила шурф. Но он был доверху завален породой. Постояла немного, отдохнула. Снова взялась за лопату. «Через десять метров должен быть другой».
Лопата глухо ударилась о бревна накатника, накрывавшие шурф. «Значит, не завален!» Девушка отбросила в сторону короткие бревна. Взглянула вниз. Свет карбидки вырвал из мрака несколько перекладин крепления. Но на глубине трех метров было совсем темно. Наташа бросила в шурф небольшой камень. Он ударился где-то совсем близко.
– Кажется, обрушен, – подумала вслух.
Спустила на веревке зажженную карбидку. Метрах в пяти от поверхности лампа осветила поломанную крепь и стукнулась обо что-то. Опять неудача! «Наверное, выше должен быть еще один шурф».
Наташа сбросила полушубок, пуховую шаль и начала копать траншею. Случайно взглянула за ближайший пригорок. По нему шли запорошенные снегом лыжные следы, обрываясь у третьего шурфа, накатник которого был почти без снега.
Наташа удивилась. Кто-то здесь недавно был.
Шурф этот оказался хорошо закрепленным, да еще с ходовой лестницей. Девушка бросила камень. Стук донесся издалека.
Девушка прочно привязала один конец веревки за ближайшую пихту, а другой бросила в шурф. Минуту нерешительно глядела в черный провал. Спускаться одной нельзя – запрещено правилами, но любопытство все же взяло верх.
Осторожно, с карбидкой в левой руке начала Наташа спускаться по лестнице. В шурфе было тепло. Пахло гнилью и сыростью.
И вдруг – как это случилось, Наташа поняла позже – надломленная и незакрепленная лестница с грохотом полетела вниз. Руки мгновенно впились в канат. Наташа зажмурилась…
– Помогите! – вырвалось у девушки, но крик, казалось, потонул где-то в глубине шурфа.
Оглядевшись, увидала глубоко внизу каким-то чудом не погасшую карбидку. Сверху она казалась светящейся каплей.
Немного придя в себя, девушка попробовала подтянуться на руках. Вначале это показалось нетрудным. Но прошло несколько секунд, и Наташа почувствовала, что руки перестают слушаться, а тело наливается свинцовой тяжестью. И чем выше поднималась Наташа, тем больнее становилось рукам. Когда она была метрах в трех от поверхности и уже ясно видела квадрат голубого неба, руки ее начали скользить по обледенелой веревке.
Посмотрев на дно шурфа, Наташа не увидела огонька. «Потух… Наверно, в шурфе газы. Оборвусь, и если не расшибусь, то задохнусь». С порезанных ледяной коркой ладоней закапала кровь. «Нет! Не вырваться! Сейчас упаду – и конец!» – лихорадочно билась мысль.
Наташа из последних сил качнулась на канате – и уперлась ногами в крепь. Бросив канат, ухватилась руками за крепежное бревно. Нога нащупала выступ, и Наташа очутилась в темной нише.
Достала спички, зажгла – и ахнула: в нише кучей лежали куски руды с золотыми блестками, чугунная ступка, бутылка с ртутью, промывальный лоток.
«Воруют руду, здесь толкут и золото извлекают, как на фабрике. Кто же это они?» – Наташа настороженно замерла, в шурфе задергался канат.
Девушка торопливо потушила спичку, взяла в руки чугунный пест и отодвинулась в глубь ниши.
По канату кто-то спускался, беспрерывно повторяя ее имя:
– Наташа! Наташенька!
Поняв, что это Иван, девушка закричала:
– Сюда, сюда!
Иван протиснулся в нишу, и, словно сквозь сон, девушка почувствовала его поцелуй.
– Жива, жива, моя любимая. Как ты себя чувствуешь? Газов не наглоталась?
Наташа вздрогнула, щеки ее загорелись.
– Как ты себя чувствуешь? – повторил Иван, перевязывая носовым платком ее порезанные в кровь руки.
– Ни-че-го… – с трудом выговорила она.
– Ждал, ждал я тебя да вовремя прибежал!
Наташа доверчиво прижалась к Ивану и, закрыв глаза, глубоко вздохнула.
Катя сидела в столовой у Рудаковых и взволнованно рассказывала о Наташиной находке. Дело ведь серьезное, и Катю никто не мог осудить за неурочное появление. Правда, можно было позвонить по телефону и вызвать Сергея Ивановича в кабинет, но Катя решила зайти к нему домой.
Немного сгорбившись и заложив назад руки, Сергей Иванович неторопливо ходил по комнате, обдумывая новость. Рядом с Катей сидела на диване Варвара Сергеевна и только молча качала головой: «Что нужно людям?» Она ловко вязала стальными спицами детский свитер, на полу играл мотком пряжи пушистый котенок.
Варвара Сергеевна отложила вязанье и стала собирать на стол. Достала из буфета фигурные вазочки с разносортным вареньем. Ей хотелось получше угостить дорогую гостью… Кто знает, и у Сережи сердце не камень, а лучшей невестки и нечего искать.
Слушал Катин рассказ и поставленный в угол Валя. Сегодня он дважды провинился, и отец по настоянию бабушки решил наказать его. На последнем уроке Валя привязал к валенкам коньки, но, на беду, учитель вызвал его. Пришлось к доске идти на коньках. Учитель рассердился, поставил за поведение двойку. Бабушка, не поняв, за что внуку поставили такую оценку, завела свое: «Лень-то вперед нас родилась…» Валя не сдержался, нагрубил ей – и вот теперь угодил в угол. Ему было очень стыдно перед тетей Катей, но один раз он все же взглянул на нее и улыбнулся. Неудобно чувствовала себя и гостья. Она попросила Рудакова простить сына. Бабушка поддержала ее, и отец сразу же согласился, он сам тяготился учиненной над ребенком «экзекуцией».
– Что же делать с шурфом? – спросила Катя Сергея Ивановича.
– Установить наблюдение. Психика преступника приведет его вновь на место преступления. А вы кого-нибудь подозреваете?
Катя задумалась. Молодые горняки вне подозрений, пример этому Вася Егоров. Старики? И против них она не могла сказать ничего плохого.
– Нет. Но кто-то все же воровал?
Сергей Иванович продолжал разговор о делах и думал, что он, наверно, стал очень скучен, если даже не может как следует занять молодую девушку.
– Стойкая вы. Выдерживаете такие беседы и не подаете виду, что устали, – подшутил над собой хозяин.
– Я к пустой трескотне не привыкла. – Ее большие, карие, немного грустные глаза выжидающе смотрели на него: неужели он все еще ничего не понимает?
Несколько дней подряд за «Наташиным» шурфом велись негласные наблюдения. Возможные подходы к таинственному шурфу хорошо просматривались с невысокого взлобка, на котором торчал распочатый оденок сена. Внутри оденка сено было выбрано и в нем устроен охотничий балаган, где помещался наблюдательный пункт – секрет. Пункт этот возник стихийно, по личной инициативе дяди Кузи, добровольно пожелавшего изловить, как он их называл, преступников-бандитов.
