Текст книги "В таежной стороне"

Автор книги: Георгий Лезгинцев

Глава пятая
ВОЗМОЖНЫЙ ВЫХОД

Степанов любил подъезжать к Южному в поздние сумерки, когда поселок преображался и принимал таинственный вид.

Широко раскинувшись по огромной горе, он светился огнями, сливаясь на горизонте с яркозвездным небом. Кони, почуяв близость дома, пошли быстрее, гулко стучали по булыжнику подкованными копытами, засыпая дорогу искрами.

Слабые порывы ветерка доносили неясный шум селения, среди которого выделялись надсадный женский голос: «Буренка! Буренка!» – и ответное глухое: «Му-у, му-у!»

Большинство строений поселка – старательские дома, покосившиеся от времени, с полутемными окнами – сохранилось еще с времен первых поселений золотоискателей. Крупные постройки, принадлежавшие прииску, встречались редко. Миновали ветхую избенку, вросшую до окон в землю, с накренившимся крыльцом. Из низенькой трубы лениво тянулся пряный дымок от сухих пихтовых веток, такой знакомый Степанову по таежным кострам. У крыльца сидела на корточках женщина и доила корову, струи молока гулко барабанили по железному ведру. Где-то рядом пиликала гармошка.

«Романтическая тишь да гладь, как при царе Горохе. От Нового отстали на треть века. Рудник встряхнет и оживит нас всех».

Степанов задумался. Сколько в этих старательских порядках несуразицы и дикости! Артель сама себе хозяин, по своему уставу живет, а отвечать приходится руководителям прииска. За выполнение плана и состояние горных работ, за технику безопасности и трудовую дисциплину, за снабжение людей – за все. Старательские работы мелкие и разбросаны по всей тайге – где в штоленке, где в шурфе работают. Уследи-ка за ними, проконтролируй их. Один Пихтачев чего стоит! Спит и видит, как бы обмануть прииск – без затрат, по-хищнически золото добыть. А еще на шее десятки старателей-одиночек. За ними и совсем не углядишь, как они там копаются и все ли золото сдают в кассу. Тысячу раз прав секретарь обкома: на десятки лет отстал Южный от Нового и сможет его догнать, только открыв государственные работы!

Миновав деревянный мост через мелкую речушку, от которой потянуло прохладой, Степанов хлестнул Серка и перешел на рысь. Теперь дом был близок.

Через несколько минут Виталий Петрович подъехал к небольшому, заслоненному деревьями домику с тремя освещенными окнами. Неловко соскочив с коня, он угодил в дорожный кювет. Ноги, отвыкшие от седла, не гнулись в коленях, и Степанов ощутил боль, похожую на иголочные уколы. Потоптавшись на месте, размяв затекшие ноги, он отторочил от седла плащ и отпустил подпругу. Подъехал Турбин.

– Максимыч, отведи попутно и моего Серка на конный, – попросил Виталий Петрович, – а я прямо домой.

– Он и сам добежит. Отдыхай. – Разведчик крепко пожал Виталию Петровичу руку.

Гикнув, Турбин огрел плеткой Серка, и вскоре мерный топот коней заглох во тьме.

У калитки на Степанова с визгливым лаем набросился мохнатый щенок. Взвизгивая, лизал ему руки, кидался на грудь.

– Здравствуй, здравствуй, Мохнашка! Пусти меня, дружок, пусти, – просил Виталий Петрович, отстраняя пса.

На крыльце щелкнул замок, со скрипом отворилась дверь, дорожка залилась светом.

– Мохнашка, на место, на место! – послышался высокий голос, и на освещенном пороге показалась женская фигура.

– Лидочка, это я!.. – едва успел вымолвить Степанов, как очутился в крепких объятиях.

– Нашелся, пропащий, видеть тебя не хочу! – целовала мужа счастливая Лида. – Заждались его, а он прямо на разведку укатил. Вот тебе. – И она потрепала его за ухо.

Виталий Петрович, нежно обнимая жену, оправдывался:

– Прости, Лидочка, и пойми. Турбин нашел руду…

– Знаю и понимаю, иначе бы и на порог не пустила такого непутевого… Отправляйся мыться. – Лида взяла плащ и ушла в дом.

Обшаркав о железную скобу глину, налипшую к подошвам, Виталий Петрович опустился на ступеньку и закурил. Нужно было снять грязные сапоги, но усталость сковывала движения. Он наслаждался покоем родного дома, таким желанным даже после небольшой разлуки.

Брякнул железный засов, с шумом открылись деревянные ставни, из бокового окна кухни выглянула Лида.

– Вот белье и полотенце. Баню топили давно, если остыла, сам виноват. Я займусь ужином.

– Учти, что зайдет Сергей Иванович. А где дочка?

– Что Сергей Иванович зайдет – знаю, а Светланка в школе, в хоровом кружке.

Когда Виталий Петрович вернулся из бани, все были в сборе.

За столом в маленькой комнате, заставленной сундуками и чемоданами, сидели Рудаков и восьмилетняя Светлана. Девочка старательно рисовала в альбоме. Сергей Иванович консультировал ее.

– Похоже на человечка? – поинтересовалась художница.

– Да, вылитый марсианин.

– А ты его видал?

– Нет, таких на земле не встретишь.

Раскрасневшийся Виталий Петрович снял с головы мохнатое полотенце, поставил на сундук эмалированный таз с березовым веником.

– Папа, папочка! – закричала Светланка и, бросившись к отцу, наткнулась на чемодан и упала.

Виталий Петрович поднял ее, поцеловал.

– Здравствуй, моя курносая! Ушиблась?

Светланка, закусив губу и еле сдерживая слезы, теребила русую косичку.

– Ничего, дочка, до свадьбы заживет. Какие отметки без меня приносила? Покажи-ка табель, – опуская ее на пол, сказал Степанов и крепко пожал руку Сергею Ивановичу.

– С приездом, Виталий Петрович! Ну, рассказывай толком: как съездил?

– Расскажу все, дай отдышаться. В три захода парился, в горле пересохло, – подмигнув жене, ответил Степанов.

– Светланочка, убирай свои картинки и накрывай на стол, будем ужинать, – скомандовала мать, отбросив назад пышные каштановые волосы.

Виталий Петрович заметил, что на Лиде его любимое, подаренное им платье, в котором она ему особенно нравилась.

– Мучаешь ты семью. Когда же отремонтируешь директорскую квартиру? Ты здесь только ночуешь, а семья живет. Дочка синяки себе наставляет. Вокзальная обстановка – плохой пример другим, – серьезно сказал Рудаков.

– Ты же знаешь, ремонт очень большой, дом еще с войны необитаем. На приисках свой закон – квартиры закреплены за должностями. До меня начальник довольствовался этой, и мне неудобно заводить другую.

– Твои предшественники на чемоданах жили и не хотели разбирать их. И ты рассчитываешь на скорый отъезд? – испытующе глядя на Степанова, спросил гость.

– Нет, даже и не думаю. С чего ты взял? – смутился Степанов.

– Тогда устраивайся по-человечески и думай, как лучше устроить своих приискателей. Добывают золото, а живут в избушках на курьих ножках, страшно смотреть.

– Психология старателя проста: зачем строить и ремонтировать, если завтра россыпушка отработается и нужно будет идти на новое место.

– Рудник будет – и появится уверенность в завтрашнем дне.

Светланка протянула отцу школьный табель и застенчиво отвернулась.

– Ну, как наши дела?.. Тройка? – удивился отец.

Светланка молчала.

– Что молчишь? Лениться стала? – строго спросил Виталий Петрович.

– И завтра принесу тройку, – вздохнула Светланка. И добавила: – Вы мне мешаете уроки готовить, а я вам – разговаривать. И все папа виноват, ленится квартиру отремонтировать.

– Деловая критика! – усмехнулся Рудаков.

Степанов пожал плечами. Откуда у нее такие рассуждения? Бросил беспокойный взгляд на Лидию.

– Конечно, это разговор не для гостей, но, Виталий, мне надоело так жить. Завез меня в эту дыру, оторвал от работы, от друзей и превратил в сторожа неразобранных чемоданов. Сам ты увлечен работой, считаешь, что я счастлива и тем, что кормлю и обстирываю тебя… Я все молчала, думала, ты сам поймешь… – Лида заставила себя улыбнуться Рудакову. – Простите мою слабость, Сергей Иванович, прорвало меня, ведь я никогда не жалуюсь.

– Я, как видите, всецело на вашей стороне, Лидия Андреевна, – укоризненно посмотрев на Степанова, сказал Рудаков. – Между прочим, я слышал, что у вас в клубе на Новом была прекрасная самодеятельность. Может, возьметесь наладить ее у нас? Или организуем детскую музыкальную школу… Помогите нам, ведь вы хорошая пианистка.

С благодарностью взглянув на гостя, Лида коротко ответила:

– Спасибо.

– Разрушаешь семью? – пошутил Виталий Петрович.

– Укрепляю ее, – серьезно возразил Сергей Иванович.

Лида быстро собрала на стол – поставила тарелки с маринованными опятами, соленой капустой, огурцами, горячей картошкой, поставила селедку и графинчик с водкой. Уселись кто где – на кровати, табуретке, чемодане, и хозяин налил в стаканы. Ужин шел в оживленной беседе, Степанов рассказал о своей командировке.

– Быть или не быть – вот в чем вопрос. Прямо по Шекспиру. Ведь это же очень интересно, товарищи! – выслушав мужа, проговорила Лида.

– Судьбу Южного, или, как ты сказала, дыры, решают рудные запасы, Если мы не создадим их, прииск умрет. Давайте выпьем за его выздоровление! – предложил хозяин и чокнулся с женой и гостем.

– Доработались по-старательски – прииск черным пятном в области стал. Такого позора еще никогда не переживал, – выдавил из себя Рудаков.

– Вы здесь новые люди. При чем же ваш-то позор? – заметила Лида.

– Мы-то новые, а порядки и при нас пока старые, старательские… Давай, Виталий, наряду с разведкой начнем втягивать старателей в новую жизнь – строить рудник первой очереди, – твердо, как о давно решенном дело, сказал Рудаков.

– Трудно будет. Они не знают настоящей горняцкой жизни и потому довольствуются малым.

– Не все, молодежь думает иначе. Нужно послать наших старателей на Новый, пусть посмотрят.

– А с Нового пригласить к нам Катю Быкову. Увидите ее – сразу влюбитесь, – засмеялась Лида.

– Да, брат, считай себя просватанным, – поддержал ее Виталий Петрович.

Наутро весть о предстоящем строительстве рудника облетела весь прииск. Люди заволновались, заспорили, возникали различные догадки. Все хотели проверить новость у Степанова или Рудакова, но начальник прииска в кабинете не появлялся, а дверь заведующего горным цехом была заперта изнутри.

В темном коридоре конторы прииска толкалось много народу. Свободные от смены старатели сидели на корточках вдоль стены и, нещадно куря, вполголоса перебрасывались короткими фразами.

– Поди, брешет Бушуев… Какой у нас рудник, отродясь не слышали, – дребезжал старческий голос.

– Мало ли о чем не слышали! – ответил ему молодой бас.

– Если правда, держись, ребята! Вся наша жизнь кувырком пойдет, – вставил старик.

Прихрамывая, в контору вошел великан Турбин и, не разглядев в полумраке, толкнул ногой сидевшего на корточках старика.

– Ты что, медведь бородатый, людей топчешь! – закричал тот.

– Здорово, миряне! Начадили так, что не видать ни черта. Кого толкнул, прошу прощения. Никак, Захарыч? – узнал старика Турбин. – Зачем пожаловал?

– Затем, зачем и ты, – недовольно буркнул Захарыч.

– А! За разъяснением, значит, собрались! – усмехнулся Турбин. – Заело?.. Начальство здесь?

– Видать, они у Рудакова. Постучи, – посоветовал Захарыч.

– Закрылись? – удивился Турбин. – Этого еще никогда не бывало. Значит, важные дела.

Он постучал в дверь, и ему открыли.

– Здравствуйте, Виталий Петрович, Сергей Иванович! Я на минуту. Еду на разведку и забежал доложить, что и пятым шурфом вроде наткнулись на жилу, – с порога рассказывал Егор Максимыч.

– Хорошо, очень хорошо! Проходи сюда, – пригласил Рудаков.

Турбин вошел в маленькую комнатку с выбеленными известкой стенами и сел на деревянный диван.

– Знаешь, Максимыч, озадачил меня вчера Сергей Иванович. Полночи не спал, о его предложении думал… – быстро шагая по маленькому чистому кабинету, говорил Виталий Петрович.

Он впервые надел новый форменный костюм горного директора первого ранга с золотыми галунами на рукавах и звездами на голубых петлицах и этим произвел особое впечатление на Турбина.

– И зря не спал! Я виноват: забыл, что ты такой впечатлительный. Вперед такие предложения буду вносить тебе с утра, – дружелюбно подтрунивал Сергей Иванович.

– …и последнее в докладной записке – средства на рудник, – продолжая шагать по кабинету, закончил Виталий Петрович мысль, прерванную приходом Турбина. – Будем просить ссуду для артели. Деньги в тресте есть, и под новый рудник нам, конечно, дадут.

– Согласен. – Рудаков сделал пометку на бумаге, лежащей на столе. – Артелью строить небольшой рудник первой очереди. Для него запасы есть, нужно только их оформить. Такой опытный рудничок нам все равно необходим до постройки крупного рудника: пока суд да дело, мы, глядишь, и золото добудем, и подготовку проведем к государственному руднику, а главное – людей наших втянем в настоящую работу!

«Видать, всерьез за Южный берутся, успели и с партбюро поговорить, и записку сочиняют», – подумал Турбин.

– Сегодня же отправим докладную! – порывисто собрав черновые листы, решил Виталий Петрович.

– Хорошо. Как получим ответ, сразу соберем партийное бюро с активом – и за дело. Согласен, Максимыч? – спросил Сергей Иванович Турбина.

– Ну, о чем спрашиваешь! – по-отечески ласково глядя на Рудакова, ответил разведчик.

Степанов вышел, и сразу же в дверь несмело постучали.

– Войдите! – громко сказал Рудаков.

Дверь приоткрылась, в комнату просунулась норвежская борода Захарыча.

– Заходи, заходи смелее, варяжский гость.

Захарыч степенно вошел и, сняв старую, измазанную в глине шапку, сунул ее под мышку. Поздоровался и, неловко переступая с ноги на ногу, попытался пригладить волосы, похожие на ежовые иглы, но они не слушались его руки.

– Что скажешь хорошего? – подбодрил его Рудаков.

Захарыч тяжело закашлялся и, бросив косой взгляд на Турбина, простуженным голосом начал:

– Хорошего мало. Мутенку мою начальник закрыл. Жалиться к тебе пришел, как к партейному секретарю. Два месяца пластался я, все мутенку готовил, пропади она пропадом! Виталий Петрович все нарушил: закрыл – и весь сказ.

– Пустое, Захарыч, несешь. Для твоей же пользы закрыли, – вставил Турбин.

– Не шебарши, спасибо за заботу, – зло бросил проситель.

Рудаков прошелся по кабинету и остановился против деда.

– Распоряжение начальника прииска я отменить не могу. Не имею права, у нас строгое единоначалие.

– Поговори хоть с ним, может, он послушает тебя, – попросил Захарыч и вздохнул.

– И говорить нечего. Виталий Петрович прав. Не на пустые мутенки силы тратить нужно, а рудник строить.

– Не слыхал о таком да и слышать не хочу: век на россыпях робил, переучиваться несподручно.

– Придется переучиваться, Захарыч, – предупредил Турбин.

– Силком не заставишь. Видать, все вперекос пошло. Прощевайте, – угрюмо сказал старик и вышел из комнаты.

Турбин и Рудаков молча переглянулись. Сергей Иванович, улыбаясь, сказал:

– Первая реакция простого старателя на рудник не восторженная.

– Так это же бузотер Захарыч, его лучше не тронь, когда он в запале. А вообще-то у нас смотри в оба: придет этакий замшелый молчальник, вроде деда Михайлы, прикинется, будто он извечный приискатель, а на поверку выходит – бывший кулачок. Сбежал в тайгу в тридцатых годах от раскулачивания. Таких немало.

– Знаю, Максимыч. Но не забывай, что нам придется работать с такими. Владимир Ильич говорил, что мы должны строить социализм не из фантастического человеческого материала, а из того, который оставлен нам в наследство капитализмом. А старый старатель – пример такого наследия. Придется тяжело с ними, материал-то тугоплавкий…

В ответ Максимыч только пожал плечами.

Глава шестая
«ВОЛЬНЫЕ ПТИЦЫ»

Наташа Дубравина, взрывник старательской артели, оглядела гидравлический разрез. Синяя пихтовая тайга плотно обступила старое русло горной реки. В неглубоком желтом котловане стояли четыре водяные пушки. Но только из двух била упругая струя воды. За длинным деревянным лотком – шлюзом серели треугольные отвалы галечных камней.

Наташе предстояло провести очистку гидравлического полигона от известняковых валунов и пней вековых деревьев, мешающих работе. Людей поблизости не было, старатели поднялись к деревянному баку и сверху что-то кричали ей.

Наташа помедлила, мысленно проверяя себя: все ли в порядке? Рвала породу она уже давно, заменив погибшего на фронте брата, но каждый раз испытывала страх за успех взрыва: все ли заряды взорвутся?

Девушка насупила густые брови и, еще раз оглядевшись вокруг, подожгла первый отпальный шнур. Он угрожающе зашипел, выбрасывая струйки багряно-серого дыма. Перебегая, девушка запалила спичкой остальные шнуры и спряталась за толстой лиственницей.

«Первый заряд взорвется через десять секунд, – глядя на ручные часы, считала Наташа. – Четыре, три, две сек…» Огненный взрыв разнес в куски большой валун, и осколки с легким свистом полетели в стороны. Следом глухой взрыв вывернул из земли и поднял в воздух толстый пень с растопыренными, как у осьминога, корнями. Наташа напряженно считала: «Третий, четвертый, пятый». Облегченно вздохнув, она поправила рукой темно-русую косу, короной лежащую на голове, и вышла из укрытия. Ветер нес к ней сизые дымки сгоревшей взрывчатки, пахло гарью. Девушка улыбалась, почувствовав свою силу.

Она оглянулась на гору, на махавших ей шапками людей и протяжно засвистела: подходите, мужички, опасность миновала.

Первым по толстому железному водопроводу, уложенному от бака к разрезу, спускался плечистый парень, гулко стуча по трубам подкованными сапогами.

Наташа пошла ему навстречу и закричала:

– Все взорвались, товарищ бригадир!

– Молодец. Пойдем на съемку золота, – позвал Иван.

– К нашим съемкам весь интерес пропал. Как говорит Степанов, мартышкин труд, – недовольно ответила девушка.

Наверху, у края гидравлического разреза, лежа на животе, курили рыжий Дымов и дед Михайла – худой старик с выдающейся вперед огромной челюстью и длинными, ниже колен, руками. Дымов поглядел вслед Наташе и подмигнул Михайле.

– Краля, – согласился тот, дымя козьей ножкой.

Дымов согнул в локте руку и, положив на нее голову, визгливым голосом запел:

 
Кто на прийсках не бывает,
Тот горя не знает;
Мы на прийсках побывали,
Все горе узнали.
Мы ко прийску подходили,
На горку всходили.
Как на горке, на Зинке
Стояла контора,
Как во этой во конторе
Живет наш приказчик.
Выходил он, вор-собака,
На ново крылечко,
Выносил он, вор-собака,
Перо и бумагу.
Рассчитал он, расписал
По разным работам:
Шурфовые, каменные,
Третьи – песковые…
Мы, молодые ребята,
Запросили дорогие платы.
Выдавал он, вор-собака,
Кайлы и лопаты,
Кайлы и лопаты —
Канавы копати.
Мы канавушки копали —
Судьбу проклинали!..
Доброй осени дождемся —
Домой поплетемся,
В кабачок забьемся,
Все вина напьемся.
Эх, все вина напьемся —
И опять наймемся!
 

Кончив петь и не зная, что еще предпринять, он нехотя перевернулся на спину, подтянул колени, сел. Зевая и почесывая спину, оглядел высокий галечный отвал и проворчал:

– Породы сколь много перемываем, а толку что? Золота раз от разу все меньше, всю съемку в наперстке можно унести. Глаза бы не глядели на такую добычу.

– Ну? – буркнул Михайла и вопросительно поглядел на Дымова.

Михайла был угрюм, неразговорчив и междометием «ну» обычно выражал свои несложные чувства: все зависело только от того, каким тоном оно сказано.

– Золото здесь кончилось, говорю. Искать в другом место надобно.

– Ну! – согласился Михайла, утвердительно качнув головой.

– Что ты нукаешь! – обозлился Дымов и выругался.

– Не лайся, скажи, чего делать будем, – с трудом двигая огромными челюстями, проговорил Михайла.

– Чё делать-то? Все тебе, лешаку, покажи да расскажи. Нашел ключик богатый, может, и тебя в компанию возьму, – оглядываясь по сторонам, тихо ответил Дымов.

– Ну?!

Михайла спрашивал: где же этот ключик? Дымов понял его и, хитро улыбаясь, открывая в ухмылке гнилые зубы, прошептал:

– В тайге. Только, старче, не спеши: пора да время дороже золота.

К ним подошел парень, разговаривавший с Наташей.

– Перекур с дремотой, а работа обождет, не к спеху?

– А что нам впустую пластаться? Золота-то нет, – буркнул Дымов.

– Кого винишь? Сами разведывали этот полигон. А почему воду зря теряете?

– Воды в тайге много, – огрызнулся Дымов.

– Где же много, когда половина мониторов из-за воды простаивает. Шлюз не подтянули к забою, зря тратим воду на перевалку породы по разрезу. Вам хоть кол на голове теши! – возмущался Иван.

– Совсем заучил нас, дураков. Мудрите там с вашим Степановым, наукой он за наш счет занимается, все опыты да опыты, только изгаляетесь над нашим братом. – Дымов вскочил и пошел к гидромонитору.

Кинув на землю недокуренную козью ножку и смачно сплюнув, Михайла бросил ему вслед:

– Известно, золото мыть – голосом выть.

– Скоро рудник строить будем, песни запоем, – ответил Иван.

Дымов остановился и зло посмотрел на бригадира гидравлистов.

– Когда начальство о том болтает, оно понятно, у них работа такая. А когда наш брат старатель на артель замахивается, худо это. Подумай, Иван. – И погрозил тяжелым кулаком.

Бригадир не ответил и обернулся на конский топот.

К разрезу крупной рысью приближался гнедой конь, на котором сидел небольшой человек в засаленной ватной фуфайке. Всадник круто осадил коня. Взмыленный конь вздыбился, блеснув на солнце нарядной наборной сбруей, и, тяжело фыркая, остановился перед Иваном.

– Чё раскаркались? – резко спросил всадник и ловко спрыгнул с коня.

Упершись руками в землю, Михайла проворно поднялся и, подобострастно улыбаясь, взял коня за узду, привязал к дереву.

– Старательскому Чапаю наш поклон. А шумели мы с Иваном из-за рудника, – здороваясь, сказал Дымов. – Иван забыл, кто он и чей хлеб ест.

Пихтачев остановился перед Иваном. Подбоченясь и расставив ноги циркулем, молча разглядывал его подвижными, посаженными чуть наискось глазами.

Председатель старательской артели «Приискатель» Павел Алексеевич Пихтачев был властным, упрямым и самоуверенным человеком. Он не представлял себе иного способа добычи золота, кроме старательского, потому что золото в его глазах было не только драгоценным продуктом земных недр, но еще как бы зримым сгустком смелости и упорства человека-одиночки в борьбе с суровой природой.

Непоседливый, он постоянно заставлял себя ждать, но зато совершенно неожиданно появлялся там, где его совсем не ждали. И появлялся, кажется, в самое неподходящее время. Члены артели не знали, когда же он спит, – Пихтачева и днем и ночью можно было видеть на работе. Малограмотный, но очень смышленый, Павел Алексеевич хорошо разбирался в делах артели и был мастер на все руки: он и плотничал и мониторил, в работе его нельзя было пересилить или обмануть. За это старатели ценили своего председателя.

И еще одно качество привлекало старателей: за артель он стоял горой, не всегда считаясь с законами, если они были невыгодны для артели. Была у Пихтачева и слабость – любил погулять. А гулял Павел Алексеевич широко, по-приискательски, так, что в календарь не всегда укладывался. В таких случаях правление артели относило прогульные дни в счет очередного отпуска Пихтачева, которого он никогда не брал.

Никто не знал возраста Пихтачева. За двадцать лет, как приехал Павел Алексеевич из Центральной России на прииск Южный, он почти совсем не изменился. На вопрос, сколько ему лет, всегда и всем отвечал: «Моложе тебя!» Не было у Пихтачева и семьи. Правда, приехал он на прииск с женой, но жили они плохо, часто ссорились, и однажды, когда он загулял, жена навсегда уехала к родным. Пихтачева позже не раз пытались женить, но он поклялся своим приятелям никогда не связываться с «бабами» и очень огорчался, что жена его оказалась «отходкой», то есть сама ушла от него, а не «брошенкой» – покинутой им.

В начале войны Пихтачева призвали в армию и на фронте приняли в партию. В первых же боях он был тяжело ранен, долго скитался по госпиталям, демобилизовался по инвалидности и приехал снова на Южный. Вскоре его избрали председателем артели «Приискатель», и он с головой ушел в дела артели, ставшей смыслом его жизни. Поселился он у одинокой старушки, которая и выходила его.

Пихтачев совсем не заботился о своей внешности и нередко принимал на дому забежавших к нему артельщиков даже в исподнем белье. На все замечания по этому поводу он отвечал: «Подчепуриться не успел, артельных дел много». Пихтачев был горячим поборником старой приискательской традиции: «Золото чистеньких не любит».

Так и бегал он из конца в конец прииска, небритый, непричесанный, в старенькой измятой кепке. Только яловичные сапоги были всегда густо смазаны дегтем.

– Ты всерьез, Иван, о руднике думаешь? – грозно спросил Пихтачев и провел рукой по колючей щеке.

– Конечно, Павел Алексеевич.

– Ну и дурак, выходит, ты только с виду смышленый. Что мы, впервой о руднике слышим? От прежних начальников, может, тоже слышали. – Он хитро подмигнул Ивану.

– Слыхали. Так это от прежних… – замялся Иван.

– А чем нонешние лучше? Вызвали Степанова в обком, погрозили снять с работы, так он с перепугу и зашумел о руднике, – засмеялся довольный собой Пихтачев.

Рассмеялись и старики, которым понравилось объяснение председателя.

– Нет, Павел Алексеевич, Рудаков и Степанов другие люди и по-другому дело поведут, – убежденно возразил бригадир.

– Другие? Степанов тоже чемоданы не раскрывает, чтобы поскорее смыться, – убеждал председатель.

– А старый директорский дом начали ремонтировать, – мрачно сообщил Дымов.

– Вон чё! Взаправду остается? – с тревогой спросил Пихтачев, но ему не ответили.

Старатели спустились в мокрый разрез – при Пихтачеве все работали.

Хлюпая по воде кирзовыми сапогами, к председателю подошла Наташа и попросила пузырек со ртутью.

– Как дела, красавица? – громко спросил ее Пихтачев.

– К съемке готовы, но нет Рудакова.

– Начинайте без него, – скомандовал он.

– Без представителя прииска съемку нельзя делать, – возразила Наташа.

– Я здесь хозяин, слушай, синеокая, мою команду. – И Пихтачев, напевая:

 
Я свою Наталию все беру за талию… —
 

попытался обнять Наташу, но сразу же горько пожалел об этом – девушка с силой ударила его по руке.

– Шайтаниха, никак, руку переломала! – взвыл от боли игривый председатель.

– В следующий раз и переломаю, если еще пристанешь, шалопутный, – погрозила Наташа.

Павел Алексеевич, потирая руку, растерянно проговорил себе под нос:

– С такой дролей шутки плохи. Еще в девках ходит. А бабой станет – совсем озвереет.

Тут Павел Алексеевич увидал подходившего Рудакова и как ни в чем не бывало крикнул:

– Мы ждали, ждали тебя, Сергей Иванович, и начали съемку.

– Опять своевольничаешь? Ты же мне давал слово. – Рудаков строго посмотрел на Пихтачева.

Председатель помолчал и вместо ответа спросил:

– Почему пешком, Сергей Иванович?

– Коня я отдал возить в школу дрова, ведь ты так и не вывез своей доли.

– Это завхоз Краснов виноват, я ему, сукину сыну, наказывал, – оправдывался председатель.

– Виноват ты, и с тебя спросим. Где так вымок? – поинтересовался Рудаков, заметив, что на Пихтачеве брюки изрядно промокли.

– На третьей гидравлике сам полсмены мониторил: Санька кривой по запьянцовскому делу… – ответил председатель и подумал: «Зоркий, примечает, что другим невдомек».

– Дела… А ты опять, Павел Алексеевич, небритый? – как бы походя бросил Рудаков, направляясь к Михайле, стоявшему У гидромонитора.

Тот откинул на плечи капюшон рваного прорезиненного плаща, обтер ладонью мокрое лицо и попросил закурить. Инженер стал к гидромонитору.

Сергей Иванович очень любил мониторить и каждый раз, когда бывал на гидравликах, подолгу простаивал у водяной пушки. Эту страсть уже знали все и одобряли ее, тем более что работал он хорошо, не уступая любому старателю.

Управляя гидромонитором, Сергей Иванович всегда переживал настоящую радость, ощущая в руках огромную силу водяного орудия, быстро и легко смывающего древний увал.

Пятнадцать лет назад, еще студентом, он впервые познакомился с гидромонитором и сразу полюбил эту простую и сильную машину. Работая на производстве, Рудаков познал десятки более совершенных горных машин, но его по-прежнему тянуло к водяной пушке, как к другу счастливой молодости.

Сергей Иванович искусно перемещал упругую водяную струю по подножию высокого увала. Она со свистом выбрасывалась из жерла гидромонитора и, с шумом вонзаясь в породу, разлеталась по забою тысячами брызг. Вруб становился все глубже и глубже, борт забоя трескался, угрожая обвалом. Наконец сотни кубометров породы с гулом и пылью поползли вниз и завалили забой. Рудаков начал размывать обрушенную массу. Увлекшись, он не замечал брызг, летевших на него из гидромонитора, и, только когда основательно промок, с большой неохотой уступил место Михайле.

– Как хорошо! Если бы не дела, всю смену простоял бы у этой пушечки, – отжимая полы шинели, говорил Рудаков.

– Плохо с намывом, – пожаловался Михайла.

– Будем строить рудник, и заработки увеличатся.

– Ну! – высказал свое сомнение Михайла. И спросил: – А с чем руду едят?

– С умением.

– Пусть молодежь пробует, а нам неспособно.

– Ну, как знаешь, насильно мил не будешь, – отходя от старика, заметил Рудаков.

Михайла крикнул:

– Значит, заработки будут больше?

Рудаков утвердительно кивнул головой и пошел к шлюзам, на которых шла съемка золота.

Золотоизвлекательный шлюз – наклонный деревянный лоток метровой ширины, с высокими, в рост человека, дощатыми стенками – по всей длине застилался деревянными торцами – шашками. Между торцами, как в карманы, оседало тяжелое золото, когда его вместе с песком водой прогоняли через шлюз.

Съемка была в разгаре. Уже снятые и обмытые торцы лежали кучей за бортом шлюза, а в нем шла доводка обогащенной золотом породы, вымытой из торцовых карманов. Наташа деревянной дощечкой собирала и потом вновь слегка разбрасывала породу в медленно текущей по шлюзу воде. Вода уносила мелкие камешки, и на дне все отчетливее проступали маленькие кучки серебристого, амальгамированного ртутью золота. У бортов шлюза стояли старатели, молча наблюдая за Наташей.

Рудаков хотел было задать свой обычный для съемки вопрос: «Как улов?» – но не сделал этого: хмурые лица старателей говорили о многом.

Наташа собрала в железный совочек снятое золото, но его было так мало, что оно не покрывало дна совка.

– Теперь ясно – план свой артель совсем провалит. Сезон скоро кончается, гидравлики замерзнут, – разочарованно протянула девушка.

– План по смыву породы мы выполняем, а что золота нет, не наша вина. Мы золотишко здесь не сеяли, – пошутил председатель.

– Здесь крохоборничаем, а рядом, на Медвежьей горе, залежи нетронуты лежат, – не сдавалась Наташа.

– А кто их видел? – крикнул рыжий Дымов.

– Наука определила.

– Наука в нашем деле ни к чему, мы золото, как собаки, чуем. Потому не мути, девка, народ. Понятно? Не наше дело с рудником связываться, там без нас обойдутся, – горячился Пихтачев.

– Не нам попов судить, на то черти есть, – ехидно поддакнул Дымов.

– А как же план золотодобычи выполнять будем? – спросил председателя Иван и взглянул на молчавшего Рудакова.

– Не бойся, паря, фортуна – родная сестра старателю, малость помучает, но не бросит. Плана нет до первого самородка. Найдем – и все долги разом покроем. Старатель с малолетства расположение к золоту имеет, это понимать надо.