Текст книги "В таежной стороне"
Автор книги: Георгий Лезгинцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
Глава двадцать седьмая
СЛОВНО НА ИЗВЕСТКЕ
В этот вечер Иван Кравченко с особым нетерпением ждал Наташу в библиотеке клуба: сегодня он скажет ей, наконец, все. И оделся Иван по-праздничному. Черный бостоновый костюм, белая, вышитая шелком косоворотка, на ногах новые хромовые сапоги.
Иван перебрал уже все лежащие на столе журналы. Перелистывая «Огонек», нашел рассказ, о котором как-то недавно говорила Наташа, но никак не мог сосредоточиться, чтобы прочесть его. Оборачивался на каждый скрип двери и невольно хватал кожаную тужурку, висевшую на спинке стула.
Наташа опаздывала.
Прочитал биографию кандидата в депутаты Верховного Совета – флотатора Нового рудника Серафимы Ивановны. «Но где же Наташа?»
Иван прошел в зрительный зал. В большом освещенном помещении на деревянных скамьях сидели избиратели и слушали доклад Рудакова. С длинной указкой в руке он медленно прохаживался вдоль стола, иногда подходил к карте и показывал государство или город, о котором шла речь.
Иван оглядел зал, увидел Степанова, подошел к нему и тихо сел на свободное рядом место. По сумрачному, отсутствующему взгляду Виталия Петровича Иван понял, что тот не слушает докладчика.
Степанов, действительно, думал о разговоре с инженером треста, приехавшим по особому заданию – расследовать письмо, поступившее в трест.
В письме начальник и заведующий горным цехом прииска обвинялись в нарушении правил горных работ. В погоне за прогрессивкой они якобы заставляли старателей не крепить выработок, что привело к обвалу на Миллионном увале. Кроме того, Степанов будто бы принуждал маркшейдера приписывать лишние погонные метры подготовительных выработок, а когда тот отказался это сделать, его лишили прогрессивки и стали травить. Инженер намекнул, что ждет приезда представителя райкома партии, и Степанов понял: расследование этой кляузы займет много времени. «Дел по горло, а тут извольте – бросай работу и все на разбор лживого доноса одного шкурника», – устало закрыв ладонью лицо, с досадой подумал Степанов.
Иван нагнулся к начальнику и шепотом спросил о здоровье, но тот, очнувшись, ответил невпопад:
– Наше дело правое!
В зале задвигали стульями, раздались хлопки. Вместе со всеми захлопал и Кравченко. Люди стали расходиться, но наиболее любознательные обступили Рудакова, посыпались тревожные вопросы:
– Как будем завозить в буран продукты? Взрывчатку возим, а, говорят, муки осталось на неделю? Из взрывчатки хлеба не испечешь. Неужто голодать?
Вопросы не прекращались. Иван постоял немного подле Рудакова и вернулся в библиотеку. «Где же задержалась Наташа?» Сердце неприятно защемило. Взял со стола газету и, не вдумываясь в смысл, прочитал заголовки. Кто-то громко чихнул. Иван оглянулся.
За длинным столом увидел Машу Иптешеву, Петра Бушуева и Захарыча. Маша склонилась над тетрадкой и что-то шептала. Взлохмаченный Петро сидел за шахматной доской и решал задачу. Захарыч читал книжку, далеко отодвинув ее от себя. Иван подошел к ним, поздоровался. Петро лукаво подмигнул Ивану и, кивнув в сторону Маши, тихо сказал:
– Готовится к диспуту.
– Не бурчи, Петро, мешаешь мне читать про моряков, – заметил старик. – А ты, паря, верни мне Станюковича. Зачитать вздумал?
Иван покраснел.
– Верну, – пробормотал он и боком продвинулся подальше от колючего деда.
– А мы думали, что и ты, Захарыч, выступишь на диспуте, – разочарованно напомнил Петро. Он любил этого неугомонного, но очень доброго старика.
– И я думаю слово молвить. Только о другом…
– О чем же? – поинтересовался Иван.
Старик важно откашлялся, подышал на очки и протер запотевшие стекла платком.
– По культурному вопросу.
Молодые люди переглянулись.
– А скажу я так. Лет эдак тридцать тому назад на нашем прииске было два, можно сказать, культурных центра: маленькая церквушка и большой кабак. Церковь наша, братцы, уже и тогда захирела. А почему? Потому, что иноверцы вроде Гаврилы, которых силком обратили в православную веру, от церкви держались подальше, а наш брат, приискатель, состоял из отпетого сброда, тоже в церковь попадал не чаще двух раз: когда крестили да отпевали. С горя наш приисковый попик запил, все с гармошкой по селу шатался. Даже службу справлял всегда «под мухой». Вот как-то раз принесли новорожденного младенца крестить, а поп спьяну-то отпевать его начал. Смеху было! Зато кабак процветал…
– Это не по существу вопроса, – перебила его Маша.
– Ох, касатка, по самому существу, – про героев старого времени…
В библиотеку вошла большая группа людей. Первым был Степанов, он громко спорил с Борисом Робертовичем:
– Все это сплошная чушь, вы просто не знаете наш северо-восток.
– Я отдал ему лучшие годы своей жизни и ничего не нашел там примечательного, – снисходительно возражал маркшейдер.
Степанов подошел к глобусу и, повернув его, сказал.
– От мыса Горн до Аляски и от Чукотского полуострова до Новой Зеландии тянется почти непрерывная полоса рудных месторождений. Это один из главных источников минерального богатства мира. Тихий океан окружен богатейшим рудным поясом, включающим побережье Аляски, Британской Колумбии, Западных штатов Мексики, Перу, Чили, Малайский полуостров, Забайкалье, Охотско-Колымский и Чукотский края.
Золото и серебро, олово, вольфрам и молибден, свинец, цинк, медь, мышьяк, сурьма и висмут, ртуть и многие другие металлы встречаются в пределах Тихоокеанского рудного пояса в многочисленных и часто крупных концентрациях. По вольфраму и олову Тихоокеанский рудный пояс занимает почти монопольное положение. Цепь оловянно-вольфрамовых месторождений можно частью проследить, частью предсказать в его азиатских районах. Можно с большой степенью вероятности предположить, что через весь северо-восток Азии, от экватора до Северного полярного круга или от Малайского полуострова до мыса Сердце-Камень на Чукотке также проходит рудная зона со многими полезными ископаемыми. Чукотский полуостров, Хинганские и Сихотэ-Алинские горы входят в эту зону.
– Она простирается через Восточное Забайкалье и Восточную Монголию, Северный Китай и Маньчжурию, – поддержала Степанова Катя Быкова.
– Немалые богатства природа отдала нашей Северо-Восточной Азии. Удивляюсь, как можно прожить в этом районе много лет и ничего не знать о нем, – закончил Степанов, иронически поглядывая на маркшейдера.
– Вы, Виталий Петрович, оказывается, очень опасный противник, – признался Борис Робертович и церемонно поклонился.
Неожиданно широко распахнулась дверь, и на пороге появился запыхавшийся Вася Егоров. В руках, крепко прижимая к груди, он держал засаленный ватник.
– Золото! – крикнул он и в два прыжка очутился на середине комнаты.
Поискав глазами Быкову, Вася прямо подошел к ней, на ходу разворачивая ватник. Удивленные старатели, не понимая, в чем дело, повернулись к нему. Захарыч холодно спросил забойщика:
– Чего кричишь, будто самородок с конскую голову поднял. Что за шутки, язви тебя?
– «Шальное» золото! Самородок! – выпалил Вася. – Это вам, Катерина Васильевна. Напоследок Миллионный подарок преподнес, – смущенно закончил парень.
– Ох, и тяжелый! – взвешивая на ладони самородок, поразилась Катя. – Где ты нашел его?
– На Миллионном, в последнем столбике!.. – Вася все еще не мог отдышаться.
– Да успокойся ты, передохни! – заботливо произнесла Быкова.
– Я весь прииск обежал, вас искал… Хотел обрадовать, показать самородок… – Счастливый Вася не сводил с Быковой восторженных глаз.
Слушая сбивчивый рассказ Егорова, приискатели только покачивали головами и, передавая самородок из рук в руки, внимательно рассматривали дорогую находку.
– Счастливому везде удача! А вот мы в прошлом году совсем рядом впустую проработали, да и бросили. А смотрите, золотище-то какое! – восхищался старик Кравченко, царапая самородок ногтем.
Глаза Пихтачева жадно заблестели. Он подошел к Степанову и протянул руку:
– Давай по рукам, Виталий Петрович! Разреши нам еще там покопаться. Небось притаилось оно где-нибудь. Обещаю тебе месячный план перевыполнить и без завоза взрывчатки, и без машин разных.
– Теперь не выйдет, Павел Алексеевич, – решительно ответил Степанов, бросив мимолетный взгляд на Рудакова. – Работы на Миллионном закончены, и открывать новые в погоне за фартом я не разрешу – нет никаких оснований. Будем лучше готовиться к открытию на Медвежьей государственной добычи.
– Виталий Петрович, а почему ты старательской брезгаешь? Ведь золото всегда есть золото, оно не пахнет, хоть государственное, хоть старательское.
– Да, но стоит государству дороговато.
Пихтачев зло глянул на него и молча отошел.
– Твоя правда дороже золота! – сказал Захарыч Степанову.
– На золоте век живем, по золоту ходим, а как оно над нами посмеялось!.. – сокрушался старик Кравченко.
– Вот вам, старички, и сказка ваша: «Старатель золото нутром чует, фортуна всегда с нами!» А она в прошлом году взяла да и повернулась к вам тем местом, на котором сидят, – подзадорил Бушуев.
Начальник прииска достал чистый лист бумаги, положил на него золото и подал улыбающемуся Васе.
– Сдай в кассу. Спасибо тебе, Васек! Премирую тебя.
Больше всех был доволен Рудаков. Сергея Ивановича радовало не только золото. Было приятно, что такое богатство нашел молодой горняк, а главное, не только нашел, но и принес, не утаил.
Задорные глаза парня от радости сузились, счастливая улыбка округлила вымазанные глиной щеки.
– Легко достал, легко и отдал, – с завистью проговорил Борис Робертович. Удача Васи раздражала его своей бессмысленностью. «Нужно действовать иначе, с такими дураками сам останешься в дураках».
– Ты, Вася, в забое один был, когда самородок нашел? – спросил Степан Иванович. – Никто тебя не видал?
– Один. Федот раньше ушел.
– А почему ты не скрыл самородка-то?
Улыбка на лице Васи мигом погасла. Он склонил набок голову и часто-часто замигал, недоумевающе поглядывая то на бригадира, то на Быкову.
– Ведь никто не узнал бы, – растолковывал Степан Иванович, – сказал бы после, что в отвалах нашел. Старался, дескать, значит, твое оно.
Кравченко не спускал с Егорова глаз. Казалось, проглядывал насквозь.
– А ты меня за кого считаешь? Значит, я золото воровать буду?..
Кравченко как будто не замечал недоумения парня. А тот растерянно смотрел то на Кравченко, то на Катю.
– Ты пойми, чудак: золото же это! Понимаешь, золото! За такой самородок в старину человека запросто могли кокнуть, а прибрать эдакий кусочек, можно сказать, на память сам бог старателю велел.
Василий, сердито отвернувшись, начал натягивать на плечи ватник.
Степан Иванович посмотрел на Степанова, Рудакова, Быкову, молча наблюдавших эту сцену.
– Чудно́! Вроде мы теперь не на золоте работаем, а известку добываем! – воскликнул Кравченко.
– Положим, золото совсем не известка, но добываем его государству так же, как добывают известку, уголь, соль, железную руду. Ведь приискатели тоже советские люди, – ответил Рудаков.
– Еще раз скажу, Сергей Иванович, не на золоте, а словно на известке работаем, – упорствовал Степан Иванович. – Право слово, на известке.
– А ты, Степан Иванович, мог бы стукнуть человека за это золото?
Неожиданный и грубый вопрос заставил всех обернуться. Его задал Турбин.
Кравченко повел плечами, но твердо выдержал испытующий взгляд Максимыча.
– За себя ручаюсь. За отца своего не поручился бы… Лет пятьдесят он хищником по тайге рыскал, фарт искал. Как твой батька, Максимыч. Бывали времена – корой питались. Однажды он и стукнул, чтобы самому живым остаться. Хорошо еще, что первым приметил встречного.
Говоря эти горькие слова, сутулый бригадир, казалось, еще больше сгорбился и словно постарел.
– Трудно было у золота чистеньким остаться, всех оно кровью метило! – Кравченко распрямился, молодцевато шагнул к Егорову и крепко обнял его. – Им про это, слава богу, только в книжках читать приходится. Новый народ, чистый сердцем!
Приискатели одобрительно зашумели, окружили Василия. Никто, кроме Ивана Кравченко, не заметил, как в зал вошла Наташа, на ходу расстегивая крючки дубленой шубки. Иван шагнул ей навстречу, радостно улыбнулся.
Наташа осмотрела самородок и, повернувшись к Ивану, тихо спросила:
– Зачем звал?
Иван только нервно откашлялся. Наташа почувствовала, как щеки ее начинают разгораться, и совсем не потому что рядом дышала жаром изразцовая печка.
– Выйдем на улицу, – сказала она, заметив, что старики с любопытством поглядывают на них.
Вышли на крыльцо. Иван волновался – не знал, как начать разговор, который должен решить его судьбу. Наташа настороженно молчала.
На улице крепко морозило. Над Медвежьей упала звезда, ярко прочеркнув темноту. Седые горы, обступившие поселок, ночью казались еще более могучими. Монотонно шумела тайга. Изредка доносилось лошадиное ржание да поскрипывание саней за околицей поселка.
Шли медленно. Иван осторожно взял руку девушки, но заговорить не решался, пока не подошли к ее дому.
Остановились у тропки, проторенной к дубравинскому крыльцу.
– Давно хочу сказать, да как-то не выходит у меня… – начал парень.
Послышались шаги. Молодые люди отошли в тень. Из-за угла показались две фигуры – одна совсем маленькая и тонкая, вторая плотнее и выше.
– Петро с Машей, – шепнула девушка.
Ни Петро, ни Маша их не заметили. Иптешева шла, повернувшись к Бушуеву. Он осторожно поддерживал ее под локоть и что-то тихо говорил.
Когда они прошли, Иван сразу почувствовал себя свободнее и смелее.
– Наташа! Ты сама знаешь, что я хотел сказать… Неужели не видишь?
Наташа слушала, слегка наклонив голову.
– Ведь знаешь, что люблю, жить без тебя не могу. Все из рук валится, если не увижу тебя хоть разок в день.
Девушка молчала.
Он взял ее за плечи и привлек к себе.
– Не пойму я тебя. Ты вроде смеешься надо мной. Смеешься? – Иван нагнулся к лицу Наташи.
– Нет! – вырвалось у нее, и она закрыла глаза. – Не смеюсь я над тобой, Ваня! Но…
Иван обнял Наташу и, крепко прижав к себе, поцеловал в горячие губы.
– Задушишь, пусти, – пожаловалась девушка, легонько освобождаясь из его объятий.
– Это свое-то счастье?
Иван поднял упавший с ее головы платок.
– Пора домой мне, Ваня, – протягивая руку, сказала Наташа.
Иван взял ее маленький кулачок в свои большие ладони и, не отпуская, взволнованно прошептал:
– Как хорошо мне будет с тобой! Окончим вечернюю школу, потом в институт поедем вместе.
Иван порывисто обнял Наташу, но она вырвалась и побежала к крыльцу. Звучно захрустел снег под ее быстрыми ногами, и все смолкло.
Парень долго еще стоял один, не веря своему счастью.
Глава двадцать восьмая
ТРУДНЫЙ ПУТЬ
В феврале на всех участках стройки подготовительные работы были закончены. Но потом дело застопорилось.
Начавшиеся месяц назад бураны почти не прекращались, они наметали в южной тайге непролазные сугробы.
На огромной территории оказались отрезанными от мира прииски и лесозаготовительные пункты, колхозы и рабочие поселки. Бураны превратились в стихийное бедствие.
Неожиданно телеграф принес из далекой Москвы взволновавшую Степанова весть: его вызывали с докладом в главк. Тревожно стало на душе Виталия Петровича, ведь отчитываться было рановато, больших перемен на Южном еще не произошло.
Степанов засел за доклад и через день отправился к Рудакову с тезисами. Тот выслушал Виталия Петровича спокойно, не перебивая. Сергей Иванович понимал состояние Степанова, знал, что он иногда подвержен вспышкам нервозности и тогда его обуревают сомнения, недовольство собой.
Рудаков посоветовал переписать доклад заново: скромные цифры подготовительных работ обязательно дополнить фактами о больших переменах в жизни и настроении большинства старателей, сказать о том, что они тянутся к знаниям, овладевают новыми техническими профессиями, отказываются от фарта и переходят на оседлый горняцкий труд, сказать о Васином самородке, о новом отношении к золоту, ради которого еще недавно старатели могли пойти на преступление. Главная подготовка к переходу на государственные работы, подчеркнул Рудаков, состояла именно в этом…
Самолеты из-за плохой погоды не летали, и Виталию Петровичу пришлось до железнодорожной станции добираться на лошади. Попутчиком оказался Краснов – его послали за грузами на перевалку. Уже много часов Степанов и Краснов были в пути.
Виталию Петровичу ни на минуту не давали покоя мысли о Москве и о руднике. Опоздать с приездом – дать лишний козырь для надоевших разговоров о его недисциплинированности.
Разве там поверят, что выехал даже с риском для жизни? А на прииске ждали механизмов, продуктов. И как назло – опять бураны!
Дорога до перевалочной базы шла через гору. Вначале еще виднелись санные следы, но за верхней заимкой они пропали в саженных сугробах. Конь утопал в снегу, бросался из стороны в сторону, тяжело храпел и часто останавливался. Тогда Степанов вываливался прямо в сугроб и протаптывал дорогу впереди коня, пока не выдыхался сам. Краснов из саней не вылезал. Он беспрестанно охал, жалуясь на больное сердце.
Конь шел медленнее и медленнее.
– Придется здесь заночевать! До лесной сторожки не доехать. Конь выбился из сил! – пытался перекричать завывания ветра начальник прииска, но Краснов не слышал его.
Степанов выбрался из саней, стряхнул с тулупа снег. Нужно было осмотреться, выбрать место для ночлега. Но как его найдешь, если буран все усиливается и в двух шагах ничего нельзя рассмотреть?
– Выпрягай! – крикнул он Краснову. – Дальше не поедем. Видишь, как конь дрожит!
Виталий Петрович чувствовал себя в тайге новичком: знал ее как будто неплохо, но ночевать в лесной глуши зимой в буран ему не приходилось.
– Выпрягай, корми! – повторил Степанов и почти на ощупь выбрал ветвистый кедр, чтобы под ним поставить шалаш.
Завхоз, стеная, вылез из затонувших в снегу саней и нехотя начал рассупонивать хомут.
Степанов готовил ночлег. Вначале он нарубил сучьев и, загораживаясь спиной от ветра, с трудом развел костер. Краснов тем временем прорыл в снегу траншею и подвел коня. Путники вырубили колья, вбили их в землю и обложили сырыми пихтовыми ветками. Краснов достал из саней немного сена. В вещевом мешке Виталий Петрович нашел солдатский котелок и улыбнулся: забота Рудакова трогала его. Набрал в котелок пушистого снега и поставил на костер.
– Страшно есть хочу, – сказал Краснов, снимая тулуп и поудобнее пристраиваясь к костру.
– Не присаживайся, еще рано, – недовольно бросил Степанов, наблюдая за тающим в котелке снегом. – Пока готовится ужин, сходи наруби сушняка.
Тот заохал, застонал, но, взглянув на Виталия Петровича, покорно пошел рубить ветки.
Когда вода, весело булькая, закипела, Степанов высыпал в котелок окаменевшие на морозе пельмени. Ветер по-прежнему пронзительно выл, взметая снежные смерчи, но у огня было тепло и спокойно. Привязанного к дереву коня засыпало снегом, он топтался на месте и громко ржал. Степанов взял кусок хлеба, густо посыпал солью.
– На, Серко! Что растанцевался? Стой!
Виталий Петрович обмел рукавицей снег с широкого крупа Серка и, достав из саней суконную попону, накрыл мокрого коня.
Из темноты вынырнул Краснов с большой охапкой сучьев.
– Ох, и погодка! – отряхиваясь от снега, проскрипел он. – Совсем занесет нас к утру.
– Ничего, не пропадем.
– Не добраться нам, Виталий Петрович, Ох, верьте слову, не добраться до перевалки! Чует мое сердце – последняя наша ноченька. – Краснов снова тяжело вздохнул.
– На, погрейся лучше. – Степанов, преодолевая раздражение, достал флягу со спиртом, налил спутнику в кружку. Выпил и сам.
Управившись с пельменями, Краснов громко рыгнул.
– Спасибочко, наелся дости.
– Давно ты на золоте работаешь? – спросил Степанов, плохо знавший прошлую жизнь завхоза.
– Я-то? Давно. Еще до революции десятником разведки в компании служил. Богато жили, ели-пили вдосталь, – засмеялся Краснов, оскалив гнилые зубы.
– Ты и теперь не меньше пьешь, а живешь лучше трезвых, – строго сказал Степанов.
Веселость завхоза как рукой сняло. Он молча встал, завернулся в тулуп и заполз в шалаш.
Виталий Петрович решил не спать. Сидел у костра, курил папиросу за папиросой, подбрасывал в огонь сухие ветки. Время от времени вставал подсыпать коню овса. Снова усаживался к костру и думал, думал – о доме, о Москве, о заснеженном прииске…
«Лида недовольна, что уехал один, она надеялась поехать вместе… Но разве ей под силу такой путь?.. В Москве нужно будет зайти в институт, показать диссертационную работу, вчерне она уже, пожалуй, готова. Вызывают, наверное, в связи с отчетом начальника Московской геологоразведочной партии, ведь он уже месяц как уехал в Москву… Могут быть в главке и кляузы, их деликатно там называют сигналами».
Из шалаша раздался громкий с присвистом храп. Краснов беспокойно ворочался и что-то бормотал. Степанов запахнул полу собачьей дохи и стал ходить, разминая затекшие ноги. А мысли бередили усталую голову: «Клевета маркшейдера не подтвердилась, но сколько полезного времени и какой трепки нервов она стоила! Ради чего? Что делать с такими людьми?..»
К утру буран немного стих, но белая мгла по-прежнему поглощала горы, тайгу, весь мир.
– Поедем, Краснов, – предложил Степанов. – Тише стало.
Завхоз лениво вылез из шалаша.
– Ох, я как есть весь поломанный, Виталий Петрович, – взмолился он, взявшись за хомут, – повернем обратно! Не добраться нам до перевалки!
– Ты знаешь, я тороплюсь в Москву, а тебе нужно отгружать материалы. Как без них рудник будем строить?
Тот словно только и ждал такого вопроса.
– Я же говорил на собрании – ничего с рудником не получится. Не послушали…
Виталий Петрович крепко обругал Краснова и прошел к обледенелым саням.
Спины сугробов курились. Ветер носился от одного снежного кургана к другому, поднимал белую пыль и словно наматывал нити тончайшей пряжи на невидимую ось. А сверху без конца падали клочья легкого пуха, будто собрались потеплее одеть продрогшую землю. Сани, зарываясь в снег, едва двигались по бездорожью в слепой мгле.
Сначала где-то за горой, а потом все ближе и явственней стал нарастать шум. Закачались кряжистые кедры, предостерегающе замахали ветвями мохнатые пихты. Тайга загудела.
Степанов взглянул на часы. Далеко за полдень, а проехали не больше четырех километров. Конь опять едва переставлял ноги, все чаще останавливался, ложился прямо на снег, по грудь проваливаясь в сугробы. Людям не хватало больше сил идти впереди коня и протаптывать дорогу.
С беспокойством прислушиваясь к тяжелому лошадиному храпу, Виталий Петрович вдруг вспомнил отрывок давно забытого стихотворения: «Есть ужас бездорожья, и в нем конец коню», – и ему стало не по себе. «Неужели?.. Нет, нет и нет», – мысленно твердил он, принуждая себя подняться и снова начать изнурительную работу.
Краснов не переставал ныть. До Виталия Петровича долетало:
– Господи, за что только мучаюсь!..
Степанов всматривался в снежный океан, ветер больно бил по лицу колючим снегом, слепил глаза.
Незаметно наступили сумерки.
«Опять ночевать под кедром придется», – с тревогой подумал Виталий Петрович. Пройдя несколько шагов, он неожиданно наткнулся на перила деревянного моста, не видимого под снегом.
– Мост! – что было сил крикнул он. – Значит, до избушки лесника не больше двух километров. Веди потихоньку коня, а я пойду вперед на лыжах.
Вскоре он потерял из виду упряжку. Идти было трудно. Ветер толкал в снег, длиннополая доха путалась в ногах. Когда Виталий Петрович одолел, по его расчетам, примерно половину пути, резкий порыв ветра свалил его с ног, левая лыжа ткнулась в пень и разломилась надвое. Степанов провалился по грудь в снег, его сразу же стало заметать. Выбраться из снежной ямы, а тем более брести дальше, казалось, уже не было никаких сил.
«Вот он, ужас бездорожья…» Тяжело дыша, Степанов без успешно рвался из снежного омута. «Надо добраться до зимовья… Добраться только до зимовья…»
Виталий Петрович сбросил доху, и теперь он остался в одном ватнике. Впиваясь пальцами в мех дохи, примял ею снег, кое-как выполз за край ямы. Еле передвигая ноги, стал пробираться дальше. Пальцы левой руки закоченели: когда вылезал из ямы, обронил варежку.
Внезапно он увидел торчащий из снега кол. «Прясло поскотины», – сообразил Степанов и обрадовался близости жилья. Но, вспомнив, что на сибирских заимках поскотины огораживают подчас на несколько километров, понял, что радость преждевременна, путь может быть еще очень далек.
В завываниях ветра не раз чудился собачий лай, чей-то говор, звон бубенцов. Обессилев, Степанов падал и, долго барахтаясь в снегу, не мог подняться. Но та же мысль: «Надо добраться!» – вновь и вновь поднимала его на ноги.
И вот, кажется, совсем рядом вспыхнул одинокий огонек и… пропал.
«Галлюцинация?» – подумал Степанов. Но искорка света замерцала снова.
Содрав со лба мокрую ледяную корку, он пополз в ту сторону. Золотой огонек мелькал все ярче, все ближе…
