Текст книги "В таежной стороне"
Автор книги: Георгий Лезгинцев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
Глава двадцать первая
ВЗРЫВ
Наташа спешила на лыжах к строительной площадке нового рудника, где должно было произойти важное событие: намечалось взорвать часть горы Медвежьей и таким образом подготовить котлован для закладки фундамента обогатительной фабрики. До сих пор на стройке велись только подготовительные работы, и многие старатели думали, что дело этим и ограничится, до рудника не дойдет; пошумят Степанов и Рудаков да успокоятся, и все пойдет по-прежнему, по-старательски.
Событие, примечательное само по себе, было особенно важным для Наташи еще потому, что честь произвести взрыв выпала ей, лучшему взрывнику прииска.
Были у девушки и другие причины торопиться: до взрыва она хотела пожурить Ивана за письмо, которое он прислал ей по почте, оно могло стать предметом досужих разговоров в поселке.
«А Ваня – славный, душевный парень и застенчив, как девушка. Только заикнулся мне в клубе о чувствах своих, а увидев батю, сбежал…» – раздумывала Наташа, скользя по обочине поселковой дороги. Люди брели посредине улицы и, уступая друг другу тропу, вязли в снегу, – дороги, собственно, после снежных заносов еще не было.
Повсюду из печных труб поднимались серые столбы дыма и, казалось, неподвижно упирались прямо в небо. «К морозу», – подумала Наташа и еще прибавила шагу. Дойдя до высокого длинного здания приискового клуба, она прочла объявление о том, что состоится доклад Рудакова о международном положении страны и после лекции новая кинокартина.
У приискового радиоузла встретила Егорова.
– Здравствуй, Вася! Что делал здесь?
– Приветик! Как выдающийся участник художественной самодеятельности, читал поэму «Демон». Разве ты не слышала? Транслировали по всему поселку!
– А почему ты, выдающийся артист, пропустил два политзанятия? – в тон ему спросила Наташа.
Вася солидно откашлялся в кулак.
– Так сказать, непредвиденные обстоятельства… Но я догоню, все как по инструкции будет, – попытался оправдаться он.
Наташа хитро прищурила глаза.
– Всем известны твои «непредвиденные обстоятельства»: новая учительница начальных классов, да?
– Вот и нет! Впрочем, это вечная тайна моей души… – начал было Вася, но, заметив подходившего Турбина, торопливо пожал Наташе руку и удалился.
Турбин шел на лыжах медленно, без палок.
– На рудник, Наташа? Пойдем вместе. Значит, сегодня наперекор стихиям заложим рудник, а? У Степанова рука оказалась твердая, – пробасил Турбин.
Они прошли мимо телефонной станции и почты, за которой виднелось задымленное здание электростанции, и оказались у моста через реку Кедровку. В заречной стороне поселка стояли высокие дома прииска и приземистые домики старателей, вплотную прижавшиеся к реке. Здесь же, на берегу реки, в реденьком перелеске, потонули в снегу длинные корпуса больничного городка; за ним высоко в небе торчали две мачты радиостанции, связывающей горный, засыпанный снегом поселок с внешним миром.
У моста они сняли лыжи и подсели на сани к безрукому возчику. Тощая лошаденка ленивой трусцой везла на рудник листовое железо. Возчик был молчалив, и Наташа, не получив ответа на свой вопрос: «Который раз едешь на Медвежью?» – оставила попытку завязать разговор.
Санная дорога стала постепенно подниматься в гору, часто виляя между деревьями. Встречный ветер стлал все новые и новые покровы снега. Лошадь пошла шагом.
Турбин слез с саней и, надев опять лыжи, зашагал позади. Наташа тоже решила идти пешком, но Максимыч запротестовал, и она осталась в санях. Медвежья гора приближалась. Проехали мимо большой площадки, на которой начиналось строительство гидростанции, мимо высоких штабелей леса, доставленного сюда по ледяной дороге Захарыча; оставили позади новый рубленый барак, в котором помещалась столярная мастерская; домик механической мастерской с закоптелой кузницей. Из-под снега виднелись кучи песка и камня, валялись толстые доски и горбыли, опрокинутые вверх колесами деревянные тачки. Отовсюду слышались громкие голоса, стук топоров, визг пил – подготовка к генеральному наступлению на тайгу была в разгаре.
На развилке дороги Наташа спрыгнула с саней и вместе с Максимычем свернула вправо.
Когда Наташа и Максимыч подошли к месту взрыва, здесь уже собралось много старателей, желавших лично убедиться, что рудник начинает строиться. Да и как было не прийти сюда! Каждому хотелось все увидеть своими глазами: ведь таких больших взрывов на Южном никогда еще не бывало, все приисковые лошади целый месяц возили только одну взрывчатку.
Расположенные в шахматном порядке шурфы на несколько метров уходили в глубь земли. В каждом из них были замурованы ящики с взрывчаткой. От шурфов к командному пункту – в разведочную штольню, похожую на блиндаж, – тянулись черные шнуры.
Наташа окинула все это хозяйским взглядом и, увидев Ивана у штольни, поманила его рукой.
– Ваня, проверим еще раз шнуры, нет ли где обрыва, – попросила она и направилась вдоль черной нитки, проверяя ее состояние. Рядом с ней, пригибаясь, шел Иван, осматривая другую нитку.
Когда они отошли далеко от людей и разговор их не могли услышать, Наташа смешливо вскинула на парня большие синие глаза.
– Я вчера получила твое письмо. Ты разве не мог поговорить со мной? – ласково упрекнула она.
– Не мог я решиться, Наташенька, у меня причина есть.
– Какая еще причина?
– Никогда я с девушкой не говорил об этом, а тут сразу… комсомольскому секретарю признаваться приходится.
Наташа расхохоталась, а парень, подняв на нее виноватый взгляд, смущенно закончил:
– В клубе хотел было все тебе разом выложить, да помешал твой батя.
Наташа перестала смеяться. Серьезное выражение ее лица даже испугало Ивана.
– Наташа! Иди быстрей, никак порыв… – услышали они за собой голос Степана Кравченко.
– Ну вот, а на этот раз помешал нам твой батька, – улыбнулась Наташа.
В бывшей разведочной штольне, на командном пункте, Степанов и Рудаков обсудили мельчайшие подробности проведения взрыва, и довольный начальник похвастался:
– Мы покажем этим копачам, как нужно работать, утрем нос разным пихтачевым.
– Начал за здравие, а кончил за упокой, – неодобрительно заметил Рудаков. – Кстати, заявление в партийное бюро поступило от Пихтачева – жалуется на тебя.
– Ну и что? – с видимым безразличием осведомился Степанов. – Надеюсь, ты принял меры?
– Да, будем обсуждать на бюро.
– То есть меня обсуждать, я так тебя понял? – с насмешкой в глазах переспросил Виталий Петрович.
– Заявление Пихтачева о твоих неверных действиях, – уточнил Рудаков.
– Шутить изволите! На то есть бюро райкома.
Рудаков пожал плечами. Неужели Степанову нужно разъяснять известные каждому коммунисту прописные истины?
– Ты член нашей партийной организации, и мы вправе обсуждать твои любые действия, так же как и мои, и любого из нас. Я не понимаю – ты что, боишься, что ли?
– Я ничего не боюсь, но подрывать свой авторитет как начальника прииска я никому не позволю. Понимаешь? Ни-ко-му! – повысил голос Степанов и отвернулся от Рудакова.
Наступило тягостное молчание. Рудаков решил все высказать Виталию, но ждал, когда тот заговорит сам, зная, что все равно Виталий сделает это первым. Степанов был взбешен: секретарь партбюро потерял голову – подменяет его, вмешивается в его деятельность, подрывает единоначалие…
– Что молчишь? – не выдержал он.
– Говорят, с хорошим другом хорошо и помолчать, – спокойно ответил Рудаков.
Его тон отрезвляюще подействовал на Степанова.
– Я тоже считал, что мы друзья, а ты вот что затеваешь.
– Не надо забывать то, что было известно уже в седой древности: «Платон мне друг, но истина дороже». Так, кажется?.. Ты просто болен, и по моему диагнозу антикритикой…
– Новое в медицине, поздравляю, – буркнул Степанов.
– Против любого замечания ты выставляешь, как щит, свой «подрыв авторитета» или «подрыв единоначалия». Если не знать твоего ершистого характера, то со стороны можно подумать, что мы все здесь только твои «подрыватели». Ты не находишь это смешным?
– Смешно там или не смешно, но ты не должен допускать разбора этой кляузы!
– Таких вопросов я единолично не имею права решать, я не удельный князь, а только секретарь коллективного партийного органа. Кроме меня, за разбор Бушуев и Турбин, значит, большинство бюро, а ты с Пихтачевым не в счет: вы – лица заинтересованные.
– Так в чем мое преступление? – недоуменно спросил Степанов.
– Контрабандным путем ввел государственные работы.
– Что?! – изумился Степанов.
– Изъял людей из подчинения артели и стал ими командовать через голову правления, фактически отстранил, от дел председателя. Поставь себя на минуту на место Пихтачева – как бы ты себя чувствовал, а?
Степанов на миг задумался и ответил:
– Артель отжила свой век – россыпи все выработаны, а рудник будет государственный. Я только указываю старателям их новое место.
– Если Пихтачев от старателей это место загораживает двумя руками, то ты, наоборот, взашей толкаешь. А нужно, чтобы старатель сам пришел к нам.
Степанов нахмурился, глубокие вертикальные морщины на его переносице стали еще глубже, но он слушал не перебивая.
– А ты влезь в шкуру старателя и погляди на рудник его глазами. Пока не видно больших перемен, подготовительные работы ведем пилами, кайлами да лопатами, как и на старанье. Машин и механизмов тоже не видать, облегчение человеку в работе не наступило, первая ласточка – этот взрыв. Жить богаче не стали. Так с чего же старателю бросать артель и бежать на твое новое место? – улыбаясь, все так же спокойно спросил Рудаков.
– Так что же ты предлагаешь? – не сдерживаясь, закричал Степанов.
– Не перегибать палку. Вот-вот решится вопрос о большом руднике, прибудет техника, и она сагитирует старателя лучше нас с тобой. Сама жизнь похоронит артель… А бюро будет завтра вечером… Ну, я пошел вниз, через двадцать минут взрыв.
Степанов остановил его.
– Я на это бюро не приду! Не хочу доставлять вам удовольствие наблюдать меня в качестве мишени пихтачевского красноречия, тем более что ты с этим анархистом, кажется, вполне согласен.
– Если ты не хочешь понимать, что я укрепляю твой авторитет, тогда действительно будем разговаривать на бюро райкома, – оборвал спор Рудаков и ушел.
В штольне появилась Наташа и, поняв, что Степанов чем-то расстроен, молча стала ждать его распоряжений.
– Жди моей команды, – сказал ей Виталий Петрович, пытаясь разобраться в том, что здесь произошло…
У подножия горы столпился народ, и пикетчики, взявшись за руки, еле сдерживали натиск любопытных.
– Товарищи, отойдите подальше, при взрыве такой силы разнос кусков породы может быть больше расчетного. Павел Алексеевич, скомандуй народу, – просил Рудаков, помогая пикетчикам оттеснять галдевших зевак.
– А я теперь генерал без армии, командует артелью Степанов.
– Я прошу тебя.
– Если просишь, все для тебя сделаю, а когда на меня кричат, ничего делать не буду. Я хоть и старатель, а тоже человек. Эх, Сергей Иванович, тяжело мне на распутье, – вздохнул Пихтачев и закричал зычным голосом: – А ну, ребятёшки, подай назад!
Команда председателя была воспринята беспрекословно, и старатели поспешно стали отходить от опасной зоны.
– Ты почему не пришел вчера ко мне заниматься математикой? – спросил Рудаков Пихтачева. – Я ждал весь вечер, ведь мы договорились.
Пихтачев сознался откровенно:
– Смешить людей не хочу, все равно толку из меня не выйдет.
– Плохо, что не веришь в свои силы. Из тебя горный мастер получится. Приходи сегодня, буду ждать. А штрек-то все по скале идет, восемьдесят метров прошли впустую, – с горечью заметил Рудаков.
– Эка невидаль – восемьдесят метров! Зато за скалой такой алтарь найдем, что сразу годовой план выполним, – не унывал Пихтачев.
В числе зрителей Рудаков увидел и старого таежного охотника Гаврилу Иптешева. За плечом охотника старая двустволка-переломка, на поясе большой самодельный нож в деревянных ножнах. Лохматый пес увивался у ног старика. Гаврила стоял вместе с сыном и с испугом смотрел на людей, которых через несколько минут сурово накажет грозный шайтан – хозяин гор – за дерзкое вторжение в его царство.
Рудаков подошел к старику и поздоровался. Гаврила снял рукавицы-мохнашки из собачьей шкуры и, пощипывая реденькую бороденку, заулыбался.
– Пришел на взрыв посмотреть? – спросил Рудаков.
Гаврила отрицательно покачал головой.
– Нет, моя пришла маленько парнишка проведать, – схитрил старик. И с испугом добавил: – Гора не надо стрелять, шайтан сердиться будет.
– А где твой шайтан?
– Шайтан разный гора живет, главный шайтан живет главный Медвежий гора.
– А почему Медвежья главная? – вмешался подошедший Пихтачев.
– Медвежий гора самый главный, туда шайтан все золото других гор таскал, много-много прятал, сторожит.
Рудаков подумал и сказал Пихтачеву:
– Не зря мы взялись за Медвежью, даже в народе о ней легенды ходят. А шайтана твоего, Гаврила, мы из сторожей выгоним по сокращению штатов.
Иптешев посмотрел на Рудакова со страхом и забормотал что-то непонятное.
– Я нарочно папашку тащил, пускай сам смотрит на шайтана, – шепнул Федот.
– Правильно сделал. Но уже двенадцать. Почему Степанов не рвет? – взглянув на часы, сказал Рудаков и посмотрел на командный пункт взрыва.
Шли последние секунды ожидания. Старик Иптешев приник к груди сына и, зажмурившись, ждал конца света…
Наташа беспокойно оглядела склон горы. Сверху хорошо были видны маленькие фигурки людей. Они поспешно уходили от шурфов, взрывники махали красными флажками. Цепочкой стояли заградительные пикеты. Среди пикетчиков Наташа заметила черную шинель Рудакова: «Сергей Иванович там – значит, за людей можно не волноваться». Она поглядела на часы и взволнованно крикнула:
– Виталий Петрович! Уже две минуты первого. Что же вы молчите? Слышите свисток? Сигналят!..
Степанов вскинул голову, оценивающе оглядел место взрыва, прислушался к протяжному свистку и скомандовал:
– Пали!
Волнение девушки достигло предела. Она закусила губу и, чуть помедлив, включила запальную машинку.
Раздался оглушительный, протяжный грохот. Огромная гора вздрогнула, часть ее поднялась, качнулась и раскололась.
Одинокий старый кедр на мгновение повис над горой, а затем тяжело рухнул, разметав по снегу поломанные сучья и оголенные узловатые корни. Снег вокруг котлована почернел и осел, волной выбило стекла в ближайших домишках.
Первыми у еще дымившегося котлована были Степанов и Наташа. К ним, утопая в снегу, размахивая шапками и что-то выкрикивая, со всех сторон бежали приискатели.
– Ох, и большое дело сделали, Петрович! Глазам не верится! – выдохнул, остановившись у края котлована, старший Кравченко.
– Оправдались расчеты? – не добежав до темной, глубокой выемки, кричал Рудаков.
– Смотрите сами, – ответила Наташа, протягивая руку в сторону горы. – По расчету порода влево размещалась – там она и лежит. Мы на этом взрыве тысячи трудодней выгадали.
– Не зря, выходит, взрывчатку возили! Башковитый ты мужик, Петрович, башковитый! – вслух размышлял старший Кравченко.
Только одни Иптешевы не побежали к котловану. Старик в момент взрыва упал в снег и долго не поднимал головы. Федот еле поставил на ноги дрожащего отца и весело сказал:
– Стой, батя, не бойся, шайтана больше нет. Я сам видел, как от него остался один дым.
Глава двадцать вторая
ИСПЫТАНИЕ
Вдоль потонувшей в снегу поселковой улицы в сторону Медвежьей горы ехал Степанов. Он сам управлял Серком и поминутно раскланивался со встречными приискателями. Легкая кошевка подпрыгивала на ухабах, летящий из-под копыт снег серебрил собачью доху седока.
Сегодня предстояло заложить главную штольню Медвежьего рудника. Но событие, которого давно ждал Степанов, сейчас не волновало, не радовало его. Он был мрачен. Опустив вожжи, Степанов закрыл глаза и сразу задремал, бессонная ночь брала свое.
Очнулся Виталий Петрович от крика:
– Держи правее, правее!
Смахнув с лица мокрый снег, он успел заметить пихтачевского Гнедка, спорой рысью пролетевшего мимо. Кто ехал, разобрать было нельзя: туча снега поглотила санки.
Встреча эта напомнила о вчерашнем заседании партийного бюро, и на сердце легла тяжесть. Чувство душевного трепета, с которым он всегда приходил на любое партийное собрание, переросло после слов Рудакова «поговорим на партийном языке» в неприятное предчувствие. Дальнейший ход заседания бюро подтвердил его опасения.
Коммунисты, особенно Турбин и Бушуев, говорили резко, были беспощадны к «удельному князю всея тайги», как назвал Степанова Рудаков. Люди, беспрекословно подчинявшиеся Степанову на работе, здесь, в партийном доме, говорили ему в глаза о его грубости и нетерпимости к критическим советам, пренебрежении к старателям. Заявление Пихтачева по частному вопросу об артели оказалось скальпелем, вскрывшим у Степанова гнойничок, о котором сам Виталий Петрович даже не подозревал.
Но, как всякий больной в момент операции, Степанов ощущал боль и меньше всего думал о ее целебных последствиях – горячо доказывал свою правоту, говорил, что иначе он поступать не мог. Признав, что перегнул с артелью, Виталий Петрович в заключение сказал, что критиковать все же легче, чем работать.
Рудаков ответил ему, что начальника прииска критикуют для того, чтобы легче работалось.
Пытаясь рассуждать, Степанов видел, что выступавшие были по-своему правы и, будучи на их месте, он вернее всего поступал бы так же. Но он никак не мог примириться с выступлением Пихтачева.
Тот в пылу острой полемики о судьбах артели не смог возразить Степанову по существу и перевел спор на личную почву.
Пихтачев сказал, что на фронте проливал свою кровь за старателей, за сохранение своей артели и она дорога ему, как сама жизнь; Степанов же наскакивает на артель потому, что не защищал ее, как Пихтачев, своей грудью, она не дорога ему и он решил ее угробить. Пусть начальник прииска лучше по-хорошему оставит артель в покое, иначе Пихтачев найдет защиту в другом месте. Пихтачеву нечего бояться, его родословная чиста, как росинка, а вот к Степанову нужно присмотреться получше, говорят, яблоко от яблони недалеко падает…
Рудаков прервал председателя артели: сын за отца не ответчик – и этим сразу же осадил Павла Алексеевича.
Пихтачев еще хорохорился, что-то говорил о притуплении бдительности, международном империализме и его агентуре и, окончательно потеряв нить, замолчал, с надеждой посмотрев на Плюща.
Обличительную речь председателя артели подготовил маркшейдер. Плющ не мог забыть заседания партийного бюро, на котором ему объявили выговор за махинации с сеном и дровами, запомнил возмущенные выступления Степанова и Рудакова. Тогда они действовали вместе, теперь Плющ задумал столкнуть их лбами, и на это было рассчитано выступление Пихтачева.
Борис Робертович, поняв по возмущенным репликам и негодующему шуму настроение коммунистов, сразу перестроился и, несмотря на сговор с Пихтачевым, выступать в поддержку его не стал. Не желая раскрывать своих карт, он даже бросил реплику по окончании выступления Павла Алексеевича: «Бред какой-то!»
Личные выпады Пихтачева встретили отпор коммунистов, и Павел Алексеевич, взяв вторично слово, извинился перед Виталием Петровичем, сказал, что его не так поняли. Но незажившая рана в душе Степанова была вновь растравлена недобрыми словами.
«Правда, такое выступление – запрещенный удар, как говорят боксеры, но мне от этого не легче, – с горечью думал Степанов. – Лида удивляется, почему я так много работаю, даже иногда забываю о семье, она не понимает, что только в работе ко мне приходит душевное спокойствие… А Рудаков держался неплохо: хотя критиковал он излишне строго, зато и защищал как настоящий друг».
Степанов увидел впереди кошевки легко шагающего Рудакова и попридержал коня. Сергей Иванович завалился в кошевку и, потеснив седока, принялся рассказывать:
– С комсомольского бюро иду. Обсуждали, как организовать досуг молодежи. Безобразничают вечерами. Егоров драку затеял, правда из благородных побуждений: кто-то из ребят непочтительно отозвался о Быковой…
Рудаков сделал паузу, ожидая вопроса Степанова, но тот, надувшись, молчал.
– Решили для начала диспут провести о нашем современнике, ну, словом, о герое нашего времени. Одобряешь? – спросил Рудаков и внимательно поглядел на соседа.
– Брось, Сергей Иванович, мне не до диспутов. О новой работе думать надо. – Степанов зябко поднял воротник дохи.
– Нда-а… – протянул Рудаков. – Хорошо, что я эти слова один слышу. Значит, все члены бюро ошибаются, а ты один прав? Видишь, даже умные, честные и преданные люди при оценке своих слабостей слепнут.
Степанов молчал, торопя вожжами коня.
– Я тебе дам один совет, Виталий, чтобы не повторять вчерашнего заседания.
– Интересно – какой?
– Устраивай сам себе суд. За день ты, не подумав, отверг какое-то предложение, пропустил мимо ушей или даже заглушил критику своих товарищей по работе, а вечером суди себя. Поставь своего двойника под удар твоих критиков, а сам отойди в сторонку и наблюдай. Со стороны видней, кто прав.
– И себя ты судишь подобным судом? – насмешливо улыбаясь, спросил Степанов.
– Конечно.
– И когда же последний раз заседал подобный трибунал?
– Сегодня ночью, – со вздохом ответил Сергей Иванович.
Вчерашним вечером после заседания партийного бюро Рудаков пришел на Миллионный увал, чтобы решить мучивший его вопрос: что же делать со штреком? Быкова требует прекратить проходку. Прошли впустую уже сто метров, со старыми выработками не встретились. Что же дальше?
У входа в штольню Рудаков столкнулся с Быковой и Пихтачевым, они громко спорили о штреке.
– Плевал я на вашу науку, сам знаю, что там еще конь не валялся! – кричал Пихтачев, размахивая руками.
Рудаков не успел вмешаться в спор. Вдруг из штольни раздался чей-то охрипший, глухой крик:
– Эй, кто там, люди!.. В левом передовом обвал!..
Рудаков бросился в темноту. За ним последовали и спорщики.
Забой, освещенный одиноким огоньком карбидки, был изуродован обвалом, подошва забоя – беспорядочно завалена глыбами породы, из темного купола кровли сочилась вода.
Михайла лежал и стонал, безуспешно пытаясь выдернуть заваленную землей левую руку. Увидев Рудакова, он повернул бледное лицо к черной нише в кровле забоя и виновато про-говорил:
– Обвалился! Порода шибко ползучая.
– Что с рукой, Михайла? – спросил Рудаков, помогая ему высвободить руку.
Рука Михайлы повисла как плеть. Он бессмысленно вращал зрачками.
– Веди его, Павел Алексеевич, в медпункт… Копач ты, Михайла, а не горняк, – укорял Рудаков. – «Порода ползучая»! А почему прошли более метра не крепясь? Правила горных работ не знаете?
– Знаю, Сергей Иванович. Да разве мы одни не крепились? Две смены до нас тоже не крепились, – оправдывался Михайла, корчась от боли.
– Не возят нам крепежник. Краснов сказал, что всех лошадей за взрывчаткой вы послали, – тихо, задыхаясь от волнения, сказала Катя.
Рудаков хотел указать ей на недосмотр, предупредить о строгой ответственности за безопасность работ, но, решив, что сам виноват во всей этой истории с проходкой штрека, промолчал.
– Эх ты, недотепа! Даже отскочить неспособный, – поругивал Пихтачев Михайлу, уводя его под руку из забоя.
Рудакову было неприятно. Покалечили человека, начнутся расследования несчастного случая, объяснения придется писать вплоть до Москвы. И все случилось из-за чего? Из-за его упрямства. И Рудаков объявил Быковой официальным тоном.
– Михайлу больше в гору не пускать! И вы уходите из забоя. Работы здесь я закрываю.
Взяв две лежащие на земле плахи, он накрест прибил их к стойкам. Забой был закрещен, доступ в него закрыт.
Катя и Сергей Иванович из штольни до конторы шли молча, и только в конторе Катя решила заговорить.
– Вы на меня сердитесь, я виновата, недоглядела, – робко начала Катя. – Что-то у меня не получается. – Сев за стол, она теребила угол носового платка.
Сергей Иванович посмотрел на Катю. Сегодня, без формы, в простом шерстяном платьице, обтягивающем со тонкую фигурку, она показалась ему совсем девочкой.
– Не огорчайтесь, Екатерина Васильевна. У кого не бывает промашки. В тайгу идут сильные. Но если жарко в пекле, переходите в контору, – предложил Рудаков.
– Что вы, Сергей Иванович! Ни за что! – почти выкрикнула Катя.
– Тогда продолжим закалку огнем, – одобрительно глядя на девушку, закончил Рудаков.
Легко скользила кошевка. Сергей Иванович, положив руку на косматый рукав степановской дохи, признался:
– А со штреком-то я, Виталий, ошибся. Россыпи знаю плохо. На моей совести сто метров проходки и инвалидность Михайлы.
Степанов с удивлением покосился на Сергея Ивановича и поборол в себе желание упрекнуть его в отместку за вчерашнюю проработку.
– В нашем горном деле и не такое бывает, Сергей, недаром оно до сих пор горным искусством называется.
С этой минуты к ним вернулась дружба.
Подъехали к месту закладки новой штольни. Турбин доложил Степанову, что все в порядке, нет только Быковой, она, возможно, задержалась на Миллионном. Степанов промолчал, сухо ответил на приветствие Бушуева и, путаясь в полах дохи, пошел вместе с Рудаковым выбирать место закладки. Турбин последовал за ними, а Бушуев решил проверить работу бригады Захарыча.
– Только и слышу: «соревнование» да «соревнование». Ты что, якорь те в глотку? – яростно накинулся бригадир на председателя приискома. – Смеешься над стариком? Половина бригады топора в руках не держала, кантовать бревна не умеют. Инструмента нет, один фуганок на всю артель. Работенка – воду вилкой хлебать!
– С инструментом проще, на днях получим. А ты мне скажи, где нам готовых мастеров набрать? Учи, Захарыч! На то и бригадиром тебя поставили. Знаем, что ты золотой человек, золотые руки, – хитрил Петро.
Старик смущенно разгладил бороду.
– Погодь-ка, паря! Я не девка, уши золотом не завешены. А я что делаю? Только и учу. Даже работать некогда. – Он показал на молодого белокурого парня, которому никак не удавалось положить бревно так, чтобы оно после удара топором не перевертывалось: – Как его не учить! А дело на карачках ползет!
– Мы все тут учимся, – урезонивал Бушуев. – Строим и учимся. И у тебя… русского умельца.
– Ты передо мной не пой песни! Дай мне пильщиков! Мне их две дюжины требуется, а работает пять пар. С кем обязательство справлять?
– Верю, две дюжины сподручней, – мягко соглашался Бушуев. – Но их сразу не родишь? Перевыполняй нормы – тогда и людей меньше потребуется.
– Нашел топор под лавкой. Ты меня, Петро, не вразумляй! – окончательно рассердился бригадир. – Иди, не засти.
Он отвернулся от Бушуева и зашагал к белокурому парню, который все еще возился с непослушным бревном.
– Дай-ка топор! – Захарыч сбросил полушубок и, оставшись в фуфайке, ловко начал тесать бревно, не отклоняясь от меловой линии, отпечатанной на бревне с помощью шнура.
Бушуев обошел всех плотников, с каждым перекинулся словцом, осмотрел их работу, а Захарыч все еще занимался с молодым парнем.
– Эт, эт! – подбадривал старик, видя, как топор становится послушнее в руках ученика.
– Так что же сказать партийному бюро? – подзадорил вернувшийся к нему Петро. – Сказать, что Захарыч не управляется с временем?
Бригадир отвернулся и сплюнул.
– За такие облыжные речи и знаться с тобой не хочу! Отчаливай!
– Ладно, дед, не сердись, – рассмеялся Бушуев, – я пошутковал. Людей нету, а вот пилораму достать помогу. Она тебе половину пильщиков заменит.
– Это еще поглядим! Одни слова пока слышу! А на деле получается, как говорит старик Иптешев: «Было б мясо, пельмени стряпал, да мука нет». То-то, паря! Отшвартовывай, полный вперед!
И Захарыч пошел на закладку новой штольни, придерживая рукой вздутый карман.
Петро не успел еще сделать пометку в записной книжке о пилораме, как подошел улыбающийся Борис Робертович. Он подчеркнуто низко поклонился Бушуеву.
– Начальство после вчерашней баньки чернее тучи. Я бы на его месте немедленно подал в отставку, а ему что с гуся вода.
Бушуев холодно посмотрел на маркшейдера, ничего ему не ответил и пошел прочь, но Борис Робертович остановил его:
– Я к вам с жалобой. Степанов срезал мне за прошлый месяц прогрессивку. Это похоже на травлю за честную работу, за то, что я не хочу их покрывать, – доверительно вполголоса закончил маркшейдер.
– Кого покрывать и в чем?
Маркшейдер загадочно помолчал.
– Видите ли, я работаю день и ночь, но меня просто не ценят. А почему? Вам, как профсоюзному работнику, я хочу сказать. Потому, что я, так сказать, государственный контролер недр, должен стоять всегда на страже государственных интересов и стою, а кое-кому это не по вкусу. – Он махнул рукой в сторону группы людей, определявших место новой штольни.
Бушуев терпеливо ждал, пока маркшейдер, вытянув из кармана клетчатый носовой платок, несколько раз высморкался.
– Вы неправы, Борис Робертович. Прогрессивка наполовину снижена за искривление выработок по вашей вине, а во-вторых, она снижена трестом и начальнику прииска. Где же здесь травля? – Бушуев сухо кивнул и зашагал по дороге в гору.
Вслед ему маркшейдер крикнул:
– Не желаете портить отношения с начальством? Что же, найдем и без вас правду.
Бушуев подошел к месту будущей штольни в момент, когда Степанов, стоя на толстом пне, обратился к смущенному Турбину:
– Егор Максимыч, сегодня ты именинник. Ты со своими разведчиками открыл и разведал эту гору, как и большую часть золота в нашей округе. Разведка у нас, горняков, как у армейцев, глаза и уши. Скажем прямо, за последнее время мы стали неплохо слышать и видеть и знаем, что этим в первую очередь обязаны нашему Максимычу. В знак уважения к тебе прошу откайлить первый кусок породы в будущей штольне.
Все захлопали в ладоши, а Турбин, сняв шапку, церемонно поклонился и, поплевав на руки, с силой закайлил. Старики также поснимали шапки и начали креститься – так всегда делали в старину.
К Турбину протиснулся Захарыч и, достав из кармана бутылку спирта, вылил ее на новый забой.
– Такой обычай. Чтобы добрее платила, – объяснил он.
– Задабриваешь гору? А мы вот надеемся больше на Максимыча и на его разведчиков, – смеясь, ответил Рудаков.
Степанов поддел Турбина:
– Новую штольню скорее заложили, чем ты старую отыскал…
– И она будет наша, помяни мое слово, Петрович. Вчерась даже приснилась она мне. И тут тебе вот совсем рядом затаилась, а где – не успел приметить, проснулся.
– Сегодня, когда спать ляжешь, обязательно досмотри этот сон, – посоветовал Степанов; неприязни к Турбину у него уже не было.
Размахивая руками, к Рудакову подбежал запыхавшийся Егоров и, едва переводя дыхание, выпалил:
– Екатерина Васильевна вторую смену не вышла из шахты, а ведь посадка кровли идет.
Сергея Ивановича передернуло, он заметно побледнел.
– Я, Виталий Петрович, поехал… Садись со мной! – крикнул Рудаков Васе, подбегая к степановской кошевке.
