Текст книги "О чём молчат рубины (СИ)"

Автор книги: Гарик Армагеддонов

Соавторы: Фунтик Изюмов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 57 страниц)

Счастье, великое счастье, что бургомистр не пожалел вина! Десятки пузатых бочек маняще стояли вдоль улицы. А мужчины, распалённые похотью, не соизмеряли своих сил в бражничестве. Чуть не половина насильников валялись по улице пьяными. Да и у остальных силы были изрядно подкошены. И это единственная причина, почему Игнешка с Ирмой вообще выжили. Однако, терпеть пытку уже не было никаких сил. И обе женщины валялись в спасительном беспамятстве. Что нисколько не уменьшило количество желающих этой беспамятностью воспользоваться.

Им повезло ещё раз. Один из разведывательных отрядов наткнулся на разъезд крестоносцев. И предводитель наёмников откровенно струхнул. А вдруг это подмога, на которую так уповал бургомистр, что не открыл городских ворот? Лезть в потасовку с крестоносцами?! Себе дороже! И уже на исходе второго дня по городу запели военные трубы, пробуждая пьяных и созывая всех остальных. Захватчики в спешном порядке строились в колонны и покидали город. Оставляя после себя запустение, разруху, кровь и ужас. Из полутора тысяч населения в живых остались считанные десятки.

Это отдельный рассказ, как приходили в себя две истерзанные женщины, как они с трудом, только соединив усилия, смогли поднять тяжёлую крышку люка, ведущего в подполье, как со страхом окликнули валяющегося внизу старика, и со слезами радости услышали ответный хрип, как скрипя зубами от раздирающей боли, самая молодая, а значит, самая выносливая из них, Игнешка, пыталась вытащить старика наверх, и таки вытащила, правда сама упав потом без чувств. Как отмыли и перевязали старику раны. Как пытались привести свои платья хоть в какое-то подобие приличия, да так и не смогли.

Они остались без ничего. То есть, вообще без ничего. Мало того, что захватчики увели корову, свиней, лошадь, да и вообще всю живность, так они ещё унесли все запасы из подполья, всё, что можно съесть, всё, из чего можно приготовить еду, а кроме того, все сковородки и чугунки, ножи и ложки, кружки и миски, кочергу и ухват, вообще всё. В доме остались одни голые стены.

Голодные, измученные, изодранные, поддерживая друг друга и постоянно бормоча молитвы, они рискнули выглянуть на улицу. И обомлели. По всей улице валялись трупы. Большинство совершенно голые. Многие в такой изодранной одежде, что не сильно от голого отличались. В основном дети. Дети и женщины.

Мужские тела нашлись возле ворот. И тело Вацлава нашлось, разрубленное от шеи до середины груди. Мужчины пытались до конца удержать город от захватчиков, понимая, что ждёт их жён и сестёр. Нападающие порубили их, выломав ворота и ворвавшись внутрь. Тех, кто бросился бежать, когда городские ворота рухнули, добивали в спины. Самых шустрых, успевших спрятаться в жилищах, выбрасывали из окон на пики стоящих внизу. Раненых не добивали, предоставляя им хорошенько помучиться перед смертью. И, опьянённые кровью, захватчики бросились чинить разбой.

Не тронули, разве что, детишек от шести до девяти лет, то есть тех, кто забился в самые глухие места и затаился. Не то, чтобы их не могли вытащить, а просто было лень. Столько баб вокруг, до малышей ли сейчас?! Они же не опасны! Хуже с теми, кто поменьше или постарше. Маленьких, которые тут же начали реветь, хватали и выбрасывали из окна, головой вниз. Чтобы не мешали насиловать их матерей. Старших, если это был мальчик, на всякий случай убивали. Десятилетний пацан, он может исподтишка и топором тяпнуть! Если девочка – насиловали. Во всяком случае тех, кто внешне выглядел повзрослее. А чего? Титьки начали пробиваться – значит уже почти баба!

Можете себе представить картинку, которая открылась нашим троим беднягам. Ну, не сказать, чтобы они по улице втроём ходили. Выходили из домов и ещё пострадавшие. Такие же истерзанные, измученные. Выйдут, посмотрят вокруг, наревутся вдоволь, и тащатся к дому бургомистра. И наша троица туда же потащилась. Куда же ещё? Пока шли, таких страстей наслушались!

Ребёночка у Ягенки убили. Захныкал малыш в колыбельке, вот его один из насильников топором… Данутю насиловали, не поглядев, что беременная. У неё прямо в процессе выкидыш случился. Так её, с досады, вилами в живот ткнули. Так она до сих пор в комнате лежит, к полу вилами пригвождённая. Страшная история случилась с Магдаленкой. Пьяным упырям показалось, что она не слишком широко раздвигает ноги. Тогда в хмельную голову одного из них пришла паскудная мысль: высунуть девушку из окна по самые бёдра. Дескать, чтобы не упасть, она ого-го как ноги-то раздвинет! И не подумали, что Магдаленка в полумёртвом состоянии. Ясно, что девушка не удержалась и выскользнула из окна. Шею свернула, но не убилась до смерти. Так и лежит под окном, хрипит из последних сил, а как поможешь? Только что помолиться за её душу грешную… И подобных историй – десятки.

Так, переговариваясь, дошли до бургомистрова подворья.

Ну, что? Бургомистр пострадал меньше всех. Наверное потому, что его дом избрал для себя начальник всех этих наёмных войск. Так что, бургомистру если и сунули пару раз кулаком в рыло, то и всё. Да разве, по нынешним временам, это «пострадал»?! И жена с дочкой, и даже слуги бургомистровы, все живы и относительно здоровы. Нет, это не значит, что тот начальник никого не насильничал, а сплошь Богу молился. Совсем нет. Просто для того начальника притащили из города самых ладных девок. Молодых, красивых, незамужних. Сразу пять или шесть. Вот их-то он со своими ближайшими соратниками и пользовал в свободное от пьянства время. Пф-ф-ф! Там и по три мужика на одну девку не наберётся!

– Вот, всегда везёт красивым! – не выдержала в этом месте рассказа глупая Агнесса, и почему-то бросила быстрый взгляд на меня.

Мать Люция печально посмотрела на дурочку.

– Нет, – тихо сказала она, – Не всегда везёт красивым. В нашем городе первой красавицей Зулея считалась, была такая, цыганка крещёная. Так ей, бедняжке, больше всех досталось. Каждому хотелось в такую красоту макнуться… А когда у пьяных ублюдков силы кончились, они её, страдалицу горемычную, черенком от лопаты… насмерть замучили, ироды… Не всегда везёт красивым!

Бургомистр, щурясь подбитым глазом, хмуро оглядел пришедших к нему горожан, крякнул, и повёл всех во двор. А там велел слугам открыть двери в один из сараев, да откинуть люк в подполье. Самые любопытные чуть не на край люка встали: неужто бургомистра даже не пограбили?!!

Но в подполье было пусто. Только какой-то мерзавец ухитрился нагадить в пустое подполье. Как только по пьяной лавочке сам вниз не сверзился? Но бургомистр хитро подмигнул и велел слуге спускаться. А там… а там слуга ухватился за спрятанное кольцо и открыл ещё один люк! Подполье с двойным дном! Ай да бургомистр, ай да пройдоха!

И начали оттуда слуги вытаскивать небольшие мешочки. Какие с зерном, какие с сушёным горохом, какие с мукой… И каждому по мешочку в руки. Дескать, бери вспоможение, какое Бог послал, да иди с миром. И не забудь помолиться за щедрую душу господина бургомистра.

Ясное дело, порадовалась Игнешка, что втроём пришли, что старого Путяту не забыли. Три мешочка получат, не два! Пожалуй, хватит, чтобы какое время прожить, пока тело не подлечится? Хотя бы самую малость?

Доволокли они те мешочки домой. Затащили наверх. Вот тогда свекровушка Ирма и сказала, пряча глаза в пол, мол, иди-ка ты девочка, куда глаза глядят! Была ты моему сыну женой, да нет теперь моего сына. Теперь ты мне кто? Были бы дети – была бы матерью моих внучат. А нет детей – и ты мне чужой человек. Иди, куда Бог приведёт!

И старик Путята спорить не стал. Пробормотал только, что так уж и быть, пусть возьмёт с собой на дорогу горсть продуктов. Они-де, люди богобоязненные, и добро чужое помнят… И замолчал, под гневным взглядом Ирмы.

Лучше бы они Игнешку ножом зарезали! Не помня себя, словно во сне, черпнула девушка в одном из мешков горстью, поклонилась в пол и пошла. Куда пошла – сама толком не знает. Вроде и видит вокруг себя, а не понимает, что видит. Сознание, видать, так помутилось.

Как из города вышла, в каком направлении шла, и не спрашивайте, всё одно не вспомнит. Разве что, смутно, словно сквозь плену, видится ей, что вроде стояла она возле сожжённой деревни. Её ли та деревня была, иная какая, не сказать. Может, и её. Тогда, получается, она бобылём на белом свете осталась. А потом опять пелена. Как шла, где спала, что ела, что пила – как отрезало. Очнулась, когда её чей-то голос окликнул. Мол, слава Иисусу Христу! Пригляделась – монашка. Хотела ответить, как положено, дескать, во веки веков слава, а не смогла. В слезах захлебнулась. Так её монашка в монастырь и привезла, всю зарёванную. Там ей кулак разжали, к груди прижатый. А из кулака – бобовые зёрнышки на пол посыпались.

Ну, матушке Терезии она уже более-менее связно свою историю рассказала. Та подумала и разрешила Игнешке при монастыре остаться. Потом та послушницей стала, потом и в монахини постриглась, под именем Люции. И с тех пор всё при монастыре. Добрая она, душевная, говорит, что давно уже всем свои обиды простила, как Христос велел, а как начнёт свою историю рассказывать, всё одно, не может от слёз удержаться.

Теперь вы понимаете, отчего мы, наслушавшись рассказов матушки Люции, так взволновались, когда в прошлом, 1409 году, великий магистр Ульрих фон Юнгинген объявил полякам войну? «Взволновались», это ещё мягко сказано. Мало ли дураков, которым под прикрытием войны захочется пограбить монастырь? Да ещё и женский, который, ясное дело, серьёзного отпора дать не сможет? Побоятся церковного проклятия, говорите? Анафемы от папы римского? Так ведь, война! Скажут, что здесь был серьёзный укреплённый пункт, который могли использовать враги, и нужно было его занять в стратегических целях. И всё, никаких проклятий. Война – она всё спишет. Вот мы и взволновались. И денно и нощно молили Господа о ниспослании победы христову воинству. Тевтонскому, само собой.

Надо сказать, в прошлом году война не задалась. Наши захватили несколько укреплений и остановились. А польский король Ягайло, он же в крещении Владислав II Ягайло, объявил всеобщее ополчение и тоже осенью занял какую-то крепость. Вроде Быдгощ? Что-то такое. Очень трудные польские названия! И тоже остановился. А потом, в октябре, заключили перемирие, аж до дня святого Варнавы, до 24 июня нынешнего года.

Перемирие перемирием, а подготовка к войне шла с обоих сторон самая серьёзная! Может, мы, монахини, в военном деле ничего не смыслим, зато понимаем толк в заготовках. Так вот, заготовки шли полным ходом! И именно для армии. Всю зиму по окрестным лесам били крупного зверя, зубров, лосей, кабанов, коптили и солили мясо. И наша матушка, не будь дурой, поехала к епископу, договариваться о спасении монастыря. Епископ лично вступил в переписку с Ульрихом фон Юнгингеном, и тот, хоть и нехотя, разрешил нам на время войны укрыться в замке Мариенбург, главном замке всего Тевтонского ордена. Особо оговорив, что никаких привилегий у нас не будет, а будем мы на правах обычных беженцев. Разве что, помещений для нас побольше выделят. Мы и этому, признаться, были рады. И сразу после дня святого Варнавы, аккурат перед днём святого Антония, отслужив положенные службы, тронулись в путь. Целым обозом, с коровами, лошадьми, телегами с монастырским добром, пешие монахини и послушницы… в общем, та ещё эпическая картинка.

И вот, мы здесь. Мы даже успели увидеть, как из крепости выезжают отряды крестоносцев. Говорят, великий магистр ордена чуть промедлил, поджидая обещанные, да немного опоздавшие, подкрепления. Вот нам и удалось увидеть их выезд. Страшно они выезжали! Мощно! Я начала, было, считать, да уже на шестнадцатом десятке сбилась. А они всё выезжали и выезжали, десяток за десятком, облитые сталью, на громадных, боевых конях, у каждого здоровенное копьё, у каждого огромный щит за спиной, и каждый в белом плаще с начертанным чёрным крестом! Потом, правда, потянулись слуги, обозы и всё такое прочее, не совсем интересное, но каково же было наше впечатление от основного отряда! Задохнуться от восторга можно! Необоримая мощь! По моим прикидкам, не меньше шестисот, а то и восьмисот человек из крепости выехало!

Так и это не всё! Они поехали на соединение с другими такими же отрядами! А это уже неисчислимые тысячи! Мы все в этот момент вздохнули с облегчением. Такие не подведут! Такие, если понадобится, и войска самого Дьявола в клочья порвут, прости Господи! А уж, когда мы взглянули на крепость!.. У-у-у… даже описывать не буду. Несокрушимая твердыня, вот вам короткое, но самое верное описание!

– Нет, ты сегодня сама не своя! – буркнула матушка, заметив, что я отстаю, предавшись воспоминаниям, – Признавайся, что на этот раз?!

И я уже открыла рот, чтобы честно признаться, но вместо этого, почему-то ткнула пальцем в ворота:

– Отряд какой-то приехал…

– Приехал и приехал, что с того? – приостановилась и матушка, разглядывая отряд, смутно видневшийся в темноте, – Много их, опоздавших. Каждый день не меньше десятка приезжает. Что на них пялиться?

– Издалека прискакали! – упрямо возразила я, – Вон, кони какие заморённые!

– Может и издалека, – пожала плечами матушка, – Вчера, вон, из Кастилии приехали, а позавчера венецианцы. Уж, куда как далеко! Так что же, на каждого вот так пялиться надо? Пошли уже! Заждались нас.

Всадники, тем временем, галопом проскакали через всё расстояние Нижнего замка и уже ломились в ворота Среднего. А, когда мы подошли к трапезной, над Верхним замком раздался неурочный удар в колокол.

– Что это?! – вздрогнула я.

– Может, те приезжие – не простые рыцари, а высокого звания гости? – неуверенно предположила матушка, – Вот крестоносцы и собираются, почёт оказать, совместную литургию отслужить?..

– Наверное, вы правы, матушка! – успокоилась я.

Мы обе тогда сильно ошибались, но что вы хотите от бедных монашек?!

[1] …все четыре юбки, включая нижнюю… Любознательному читателю: в Средние века количество юбок указывало на общественный статус и достаток женщины. Некоторые, особо продвинутые, иногда носили и по двенадцать юбок… Нижняя юбка, как правило, была одна, и на время её стирки (у портомойниц), бедная женщина была вынуждена отлёживаться под одеялом. Не выходить же в свет без нижней юбки?! Позор, позор!!! Впрочем, были отдельные нижние юбки для зимы и для лета. Для зимы – на тёплой, шерстяной основе.

Глава 3. Милосердная сестра

Каждый милосердный поступок – это ступень лестницы, ведущей к небесам.

Генри Уорд Бичер.

Земли, принадлежащие Тевтонскому ордену, замок Мариенбург, 22.07.1410 года. Вечер.

Уже ранним утром следующего дня мы узнали, кто прискакал вчера в Мариенбург на взмыленных лошадях. Крестоносцы. Отряд крестоносцев, спасающихся от полного уничтожения, после ужасающего поражения на поле битвы, между деревеньками Танненберг, Людвигсдорф и Грюнвальд. Мы проиграли! В это невозможно было поверить, но мы проиграли! Господь не внял нашим молитвам. Видно, слишком много грехов и мерзостей скопилось на этой земле, что Господь всемогущий отвернул от нас лицо своё…

После утрени расходились все притихшие, подавленные, и я явственно слышала, как шмыгала носом сестра Агнесса. Но, молчала. Очевидно, как и я, во всём положившись на промысел Божий.

Разумеется, к доктору фон Штюке я пошла не одна. Сперва матушка собиралась отправить нас троих, но теперь, в свете последних событий, отправила шестерых. Распределив работу по монастырю среди оставшихся. Вы же помните, что мы своё хозяйство притащили с собой?

Доктор фон Штюке помощи обрадовался, и сказал, что ночью ещё приезжали рыцари. Некоторые раненые. Ну, положим, тем кто нуждался в помощи, он её уже оказал. Но он ожидает новых пациентов! И чем дальше, тем больше. И у него не останется времени следить за выздоравливающими. Вот эту-то задачу он с удовольствием возложит на наши плечи! Никто из нас не возражает? Вот и славненько!

И доктор повёл нас в госпиталь, что в Среднем замке.

– Здесь, – показал он нам рукой, – Здесь я делаю операции. Помогают мне брат Викул и брат Зенон. Ваша работа тут, разве что, после операций кровь замыть… Ну, ещё отрезанные руки-ноги вынести и закопать. Да! Ещё приносить чистую воду, кипяток или ещё, что понадобится. Но, в основном, мы тут справимся сами.

Я посмотрела на могучих братьев Викула и Зенона и уверилась – справятся. Эти, если понадобится медведю операцию провести, и с медведем справятся. Викул с Зеноном будут медведя на столе держать, чтоб не шелохнулся, а доктор фон Штюке будет оперировать.

– Сюда, – продолжал доктор фон Штюке, открывая дверь в соседнее, пока ещё пустое помещение, – Сюда будем помещать таких больных и раненых, над которыми медицина бессильна. Только всемогущий господь Бог наш будет решать, выживет тот человек или нет. Увы, бывают ситуации, когда никакой врач даже пытаться вмешаться в судьбу человека не станет. Иначе, ещё хуже навредить может. Сюда будет ежедневно приходить священник и соборовать умирающих. А также отпевать уже умерших. Вашей работы здесь тоже немного. Разве что, если священник попросит что-то помочь.

А основная ваша работа будет тут! – доктор открыл ещё одну дверь и я увидела комнату, наполовину заполненную охапками сена, на которых были расстелены покрывала. А уже на покрывалах метались в полубреду несколько человек. У каждого что-то было перевязано чистой тряпицей: у кого рука, у кого нога, у кого плечо или голова…

– Не всё просто! – доктор закрыл дверь, – Вы должны точно помнить мои наставления по каждому больному! Кому можно пить, а кому нельзя, кого можно кормить, а кто должен воздержаться от любой пищи. Но каждого должны утешить, ободрить, вытереть пот и слёзы, по возможности облегчить страдания. Надо объяснять?

– Справимся! – за всех ответила мать Жанна, – Чай, не в первый раз…

И она позволила себе еле заметную улыбку.

Ну, не знаю! Для кого-то не в первый, а для кого-то впервые в жизни! Впрочем, на самом деле всё оказалось, и вправду, не сложным. Хотя, да, непривычным. И порой… как бы это сказать… щекотливого свойства.

Видите ли, посреди того помещения стояло ведро. Нет, не с водой. Ведро с водой, а точнее, вёдра с водой, стояли чуть в стороне, недалеко от входа. А это ведро стояло посередине. Чтобы со всех сторон было одинаковое расстояние. Догадались?

Ну, да, отхожее ведро. Одно на всех. И, когда оно наполнялось, наша задача была отнести его и вылить. И помыть.

Нет, не в этом проблема. Два-три первых раза преодолеть глупую брезгливость и потом идёт привычным образом. А дело в том, что не все раненые могли удержаться на ногах возле того ведра. Уж очень они ослабели, бедняги, после операции. Были и ходячие, которые сами ходили в отхожее место. Это в конце коридора, там всё очень хитро устроено, так, что ваши испражнения попадают прямо в поток подземной реки и уносятся прочь. Даже мыть достаточно один раз в день. Но были и такие, которые попросту не могли дойти до конца коридора. Таких приходилось поддерживать за плечи, пока они делали свои дела возле отхожего ведра. Ой, вы не представляете, как я смущалась, когда это приходилось делать мне! Ну, как же! Я поддерживаю здоровенного, слегка пошатывающегося от упадка сил мужика, а он в это время мучительно пытается попасть струёй в ведро. Вроде, надо бы лицо в сторону отвернуть, или хотя бы глаза отвести, но он же тогда точно промахнётся, зараза такая! А мне за ним мыть… Опять же, не то, чтобы грязная работа, а просто времени жаль. Столько их в это время стонут, просят промокнуть им пот со лба чистой тряпочкой! А у меня руки, прошу прощения, по локоть в нечистотах. Сперва бежать отмывать надо.

Но и это полбеды! Есть такие, которые вообще встать не могут. На этот случай придумана такая штука, вроде небольшой, плоской лодочки. С локоть размером. С одной стороны ручка приделана, а другой край слегка затуплен, не острый. Отдалённо соусник напоминает. Мне мать Жанна в первый же день показала, как этим пользоваться. Подводишь эту лодочку одной рукой больному между ног, держа за рукоять, а другой рукой берёшься за мужское достоинство и опускаешь внутрь. И держишь, пока журчит. А потом опрокидываешь содержимое всё в то же ведро.

Вроде ничего хитрого, и даже делать можно прямо под покрывалом, не обнажая, так сказать, на всеобщее обозрение… Но вы представляете, как это: взять мужское естество в руку и держать?! Мне, будущей монашке?!

В первый день мне делать этого, благо, не пришлось. И во второй тоже. Хотя уже появлялись серьёзно покалеченные. И я постепенно привыкала ко всему этому: к крикам, стонам, брызгам крови, к хриплому: «Пи-и-ить! Пи-и-ить!», к отхожему ведру, к предсмертному бреду, к внезапному жару у больных, когда надо вытирать пот не только на лбу, но и отбирать всё тело… Наверное, вот эта постепенность помогла, когда на третий день пришлось делать и это. Знаете, на третий день я на многие вещи стала смотреть по-другому, иначе, чем три дня назад. А на четвёртый случился конфуз.

Накануне доктор фон Штюке сделал операцию брату Зигфриду из Гильёмене. Молодой ещё парень, а лишился обоих ног. Одну доктор отпилил чуть выше щиколотки, а другую – почти по колено. Понятно, что почти сутки тот провалялся без памяти. А потом очнулся. И ему приспичило[1]. А более-менее свободной оказалась именно я. Во-о-от.

Уже знакомым движением я попыталась помочь парню облегчить страдания. И с ужасом почувствовала, как под моими пальцами зашевелилась его плоть. Ещё не до конца сознавая, что произошло, но уже распахнутыми во всю ширь глазами я взглянула на брата Зигфрида. И увидела, как полыхнул по его лицу румянец. Тут и до меня дошло! И я, буквально, окостенела. Так и замерла, не в силах шевельнуться. Только чувствовала, как ярко горят мои щёки. А брат Зигфрид тоже понял, что я поняла. И покраснел ещё больше. Я думала, что дальше некуда, а оказалось, что можно покраснеть вообще до свекольного цвета. И я – в ответ. Уф-ф-ф… Это просто счастье, что на нас обратила внимание мать Жанна. Окинула нас опытным взглядом и сразу сообразила, что случилось.

– Иди, детка, ведро с отходами отнеси, – совершенно ровным, бесстрастным голосом сказала она мне.

Я, наконец-то отмерла, и опрометью бросилась к ведру. Признаться, там ещё и половины не набралось, но я с радостью попёрла его к выходу. А мать Жанна наклонилась к молодому рыцарю и принялась бормотать ему что-то успокоительное. Во всяком случае, когда я вернулась, всё было успешно кончено, и брат Зигфрид усиленно делал вид, что спит.

А меня это настолько выбило из колеи, что я немедленно побежала к нашему духовнику, отцу Иосифу. Исповедоваться.

Отец Иосиф вздохнул и повёл меня в исповедальню. И молча слушал, как я взволнованно и сбивчиво рассказывала ему ситуацию.

– Какие чувства ты испытала, дочь моя? – спросил он наконец, когда я замолчала.

– Не знаю, – растерялась я, – Смущение, оторопь, замешательство, неловкость…

– Не чувствовала ли ты вожделения?

– Нет!

– Не думала ли в этот момент о плотских утехах?

– Нет!!

– Не было ли у тебя чувства брезгливости?

– Н-нет, это было не так. Мне было жалко парня, но я не знала, как помочь, и совсем сконфузилась. И чем дальше, тем больше стыдилась. Не того, что делала, а того, что получилось, пока я это делала.

– И где же тогда ты видишь грех, дитя моё? – спросил меня отец Иосиф, – Мог бы быть грех вожделения, или грех презрения к человеческому телу, сотворённому всемогущим Господом нашим, по образу и подобию Своему. Но ты говоришь, у тебя этого не было?

– Не было!

– Тогда не было и греха. Была заминка от твоего неумения, но думаю, это не грех. Думаю, чем больше будет у тебя опыта, тем реже будут твои ошибки. Иди, дитя, продолжай трудиться во славу Божию!

Это было вчера утром. А к вечеру брат Зигфрид из Гильёмене отдал Богу душу. Совершенно неожиданно для всех.

Я так испугалась, что могла быть к этому причастна! Что, если вдруг, именно из-за меня у него так участилось биение пульса, что сердце не выдержало? Я заревела и опять бросилась к духовнику.

– Опять ты? – устало поморщился отец Иосиф, – Что на этот раз?

– Он… он умер! – булькнула я сквозь слёзы, даже не дождавшись, когда меня поведут в исповедальню.

Отец Иосиф помолчал, пожевал губами, потом усадил меня на стул, а сам сел напротив.

– Послушай меня, дитя моё, – проникновенно и размеренно начал он, – Послушай и попытайся понять. Рыцаря Зигфрида призвал к себе наш Господь всемогущий. Ты сейчас винишь себя, что могла поспособствовать его смерти… Я так не думаю. Знаешь, что я думаю? Только повторюсь: попытайся понять меня правильно. Я думаю, что этот рыцарь был угоден Господу и потому тот призвал его молодым, в расцвете сил, не дожидаясь, пока тот состарится. А перед смертью дал ему испытание. Ну, понятно, какое. Ранение в битве, боль во время операции, страх и ужас перед неизвестным будущим, когда он станет калекой… И рыцарь это испытание выдержал с честью. И за это Господь, перед смертью его, дал ему на краткий миг своего божественного милосердия. Ты пойми, ведь он монах. Монах ордена Христова. Крестоносец. И значит, никогда – представляешь? никогда! – не испытывал прикосновения мягкой и нежной женской руки. И я сейчас не про похоть! Я про новые, неизведанные им ранее чувства. Только один-единственный раз Господь позволил ему это испытать. Перед смертью. Ведь, если его душа попадёт в рай, такого он больше не испытает. Нет женской ласки в раю! Там совсем другие радости для спасшихся душ. И уж тем более он не испытает подобного, если попадёт в ад. Впрочем, я про ад для этого рыцаря не верю. Несмотря на то, о чём ты рассказывала. Понимаешь, у мужчин, особенно молодых мужчин, грешное тело может возбуждаться само по себе, минуя сознание. И, порой, приходится напрягать все душевные силы, чтобы обуздать греховные страсти. Так вот, твоё нежное прикосновение было для него один раз в целой вечности! Кто знает, может в этот единственный момент ты послужила орудием провидения? Орудием милосердия в руках Господа нашего? Ведь ты помогаешь доктору фон Штюке не только как сестра, а как сестра милосердия. И неизвестно, что для раненых полезнее: чтобы ты просто помогала доктору замывать кровь, или чтобы они видели и чувствовали твоё милосердие. Ты понимаешь меня, девочка?

Вы знаете, я кажется поняла. И хоть и зарёванная, но успокоенная, пошла обратно в госпиталь. И теперь я шла туда не просто таскать вёдра и вытирать пот страждущим. Я шла облегчать страдания мученикам. И я в самом деле чувствовала себя орудием – нет, не буду потакать гордыне! – орудием, пусть не Господа всемогущего нашего, но во всяком случае, орудием одного из ангелов Его. Я шла творить милосердие.

Теперь, поддерживая раненых у отхожего ведра, я не просто держала их, а говорила им слова утешения и ободрения. И прямо чувствовала, как они выпрямляют спины! Вытирая пот, я шептала раненым, что их страдания не напрасны. Что знает всеведущий Господь их подвиги, и не забудет их мучений. И в будущей жизни вечной уже приготовил для них место возле своего трона. Потому что, кто же кроме рыцаря-крестоносца, достоин стоять в карауле возле престола Господня?! Может, я ошибаюсь, но мне казалось, что некоторые начинали улыбаться. Вы когда-нибудь видели, чтобы человек, потерявший вчера ногу или руку, сегодня уже улыбается? Я видела. Я ободряла тех, кого относили на операционный стол помощники доктора фон Штюке, медведеподобные Викул и Зенон.

– Душу, – говорила я, – Душу невозможно отрезать! С рукой или без руки, с ногой или без ноги, но вы останетесь рыцарем Христовым! С такой же гордой, отважной душой, бесконечно преданной Господу нашему. И не может быть, чтобы не было за это воздаяния! А то, что претерпите муки – такие ли муки Господь наш терпел?! Укрепитесь духом и взывайте к милости Божьей! И не оставит Он вас.

Наверное, помогало. Во всяком случае, не раз я ловила на себе благодарные взгляды тех, кто прошёл операцию. Укрепиться духовно – это многое значит. По себе знаю.

Между тем, доктор фон Штюке не ошибся. Сегодня раненых и увечных было больше, чем за все предыдущие четыре дня. Мы все с ног сегодня сбились. Весь день непрерывно неслись истошные крики из операционной. Весь день мы выносили полные корзины отрезанных им конечностей после операций. И доктор фон Штюке мрачно предположил, что раненые и увечные ещё и ночью будут и завтра будут. И послезавтра. И ещё больше, чем сегодня.

Вы знаете, страшную вещь я сейчас скажу! Не знаю, насколько это верно, но наши раненые говорили, что поляки, сразу после победы, пошли по полю битвы с мизерикордиями в руках. Это такие тонкие, узкие кинжалы, их ещё «кинжалами милосердия» называют. Ну, к примеру, когда рыцарю нанесли такой удар булавой по голове, что вмяли кусок шлема прямо в голову. Явно, что после такого рыцарь не жилец. Оставлять его жить – это только продлевать его мучения. Но рыцарь закован в броню! Пока эту броню снимешь, ещё больше рыцаря измучишь. Вот тогда и применяют мизерикордию. Она проникает между сочленениями брони или в шлем, в прорези для глаз. И обрывает ненужные муки рыцаря.

Вот только поляки пошли по полю не для подобного милосердия. Они резали всех раненых, оставшихся лежать на поле! Всех. И кого можно было спасти и кого нельзя, без разбору. У рыцарей есть старинная, освящённая веками, практика выкупа пленных. Казалось бы, на поле боя валяется много легкораненых рыцарей, за которых можно получить очень даже солидный куш. Не в этот раз! В этот раз всех без жалости резали. Без сострадания. В этот раз свирепствовал его величество кинжал. Повторюсь, это я говорю с чужих слов. Может, раненые преувеличивали? Потому что пациенты доктора фон Штюке всё прибывали и прибывали. Откуда бы, если всех раненых добили? А может, нашими пациентами были те, кто получил ранения в начале битвы и успел отойти в тыл? Потому и спаслись? Как бы то ни было, работы у нас с каждым днём прибывало. И каждый пациент был по-своему уникален.

[1] …и ему приспичило. Любознательному читателю: происхождение слова «приспичить» выводится от слова «спица», а вовсе не от «спички». То есть, приспичило – это так прижало, словно спицей в одно место колет.