Текст книги "О чём молчат рубины (СИ)"

Автор книги: Гарик Армагеддонов

Соавторы: Фунтик Изюмов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 57 страниц)

– А про Святое писание споров не было?.. – упавшим голосом, в четвёртый раз уточнил судья.

– Нет!

– Больше вопросов к свидетельнице нет…

Я шла к своему месту и постепенно приходила в себя. Вот мы, бабы, ду-у-уры!.. Свяжешься с язычником, и сама не заметишь, как язычницей станешь! Хуже того, клятвопреступницей! Вот, почему я не сказала, что были споры? Почему пожалела дурака? И сама не знаю. А ведь теперь этот грех на мне до самой моей смерти будет. Уже не покаешься на исповеди, мол, под присягой солгала, еретика выгораживая. Потому что в тот же час и меня, и Андреаса схватят под белы ручки и повторный суд начнут. Только что, сидеть на месте обвиняемых вместе будем. Единственный выход – сделать так, чтобы Андреас стал примерным христианином, а лучше – чтобы он в честь матери Церкви какой-нибудь подвиг совершил! Тогда да, тогда можно и покаяться, снять грех с души. А что? Первые апостолы тоже не были христианами, пока Иисуса не встретили, пока Он не призвал их для служения Ему. Я, конечно, не Иисус (прости, прости Господи мою гордыню за столь кощунственное сравнение!), но теперь мой долг – воспитать из этого язычника настоящего христианина! Мой крест, если говорить пафосно (прости, Господи, ещё раз!). Да! Теперь я обязана сделать из этого недотёпы католика! Помоги мне, Господи, в деле сём! Дай силы, очисти помыслы, укрепи сердце и устреми дела мои для достижения цели! Ибо, цель благая и на пользу матери нашей Церкви… Да славится имя твоё, Господи во веки веков!

* * *

– Всё не так! – мрачно думал Генрих фон Плауэн, исподлобья рассматривая зал, – Всё кувырком. Суд превратился в фарс. Нет, в комедию! Но, ничего! Есть ещё в запасе у инквизиционного суда способы! Есть! Спасибо, давно уже умные люди на подобный случай придумали. А этот балаган пора кончать. Пока, чего доброго, еретика и в самом деле ангелом не выставили. Не будет этого! Не будет!

– Выслушав свидетелей, – проскрипел он и сам поразился своему голосу, – суд переходит к прению сторон. Слово предоставляется обвинителю.

– Для обвинения дело совершенно ясное! – послушно подскочил со своего места обвинитель, капеллан Мартин, – Этот еретик…

– Протестую! – не менее резво подскочил адвокат, – Еретик, это тот, кто отвергает догматы матери нашей Церкви! Судом не доказано, что подозреваемый отвергал догматы! Мало того! В первом послании апостола Павла коринфянам, 11:19, прямо сказано: «… ибо надлежит быть и еретикам между вами…»!

– Этот подозреваемый, – нехотя исправился обвинитель, – Он тайным образом проник в главный замок Ордена…

– Протестую! – опять выкрикнул адвокат, – Не он проник, а его, своего защитника и спасителя, привёз в орден добрый сын и защитник Церкви, крестоносец брат Гюнтер!

– Он сумел, используя доброту брата Гюнтера, проникнуть в главный замок Ордена, где прикинулся христианином, так, что был никем не узнанный…

– Протестую! – Он никем не прикидывался! Он лежал без памяти уже несколько дней! То, что его признали христианином, я не могу расценивать иначе, чем провидение Божье!

– Какое ещё «Провидение Божье»?! – окрысился обвинитель, – откуда тебе это знать?

– А откуда тебе знать, что нет?! – тут же парировал адвокат.

– Тихо! – пристукнул молоточком фон Плауэн. Ну вот, балаган и есть балаган! – Тихо! Я дал слово обвинителю для обвинения, а не для того, чтобы вы между собой спорили. Обвинитель, продолжайте.

– Так вот, пробравшись в замок Ордена…

– Протестую!..

* * *

Я понял! Адвокат постоянно перебивал обвинителя, чтобы полностью смазать всё его выступление. Чтобы каждое его слово вызывало сомнения. Ну, как же! Если после каждого слова слышится «Протестую!». Да и сам обвинитель, вынужденный после каждого слова останавливаться и поправляться, заметно скис, стал повторять сам себя, теряя нить выступления и закончил весьма бледно. Неубедительно, честное слово. Значит, сейчас дадут слово адвокату, а потом мне? Правильно я понимаю? И я принялся ещё раз повторять про себя свою знаменательную речь.

* * *

– Слово предоставляется защитнику, – кисло сообщил судья.

На этот раз мой защитник встал спокойно, неторопливо, демонстрируя непоколебимую уверенность.

– Братья и сёстры во Христе! – проникновенно начал он, – Напомните мне, кого первым призвал Христос для служения апостольского, согласно Евангелия от Иоанна? Кто в связи с этим получил прозвище «Первозванный»? На апостол ли Андрей? Ныне мне приходится защищать тоже Андрея… Совпадение? Не думаю!

– Протестую! – подскочил уже обвинитель. Похоже, он решил перенять тактику адвоката и помешать ему сказать речь.

– Против Евангелия? – деланно ужаснулся адвокат.

– Против сравнения апостола с еретиком!!!

– А разве я сравнивал? – пожал плечами мой защитник, отец Дионисий, – Я просто указал, что у обоих были одинаковые имена. Разве не так? Разумеется так! Тогда против чего уважаемый обвинитель протестует?

Обвинитель мрачно запыхтел и плюхнулся на своё место. Адвокат подчёркнуто выдержал несколько секунд паузы.

– Итак, я продолжу. Наверняка все знают печальную историю этого юноши, по имени Андрей, которую он поведал брату Гюнтеру и сестре Катерине. Думаю, все отметили стремление молодого человека к чистой и непорочной жизни (ведь он отказался совершить грех с самой принцессой египетской!), а также его нестяжательство (ведь к концу жизни он остался буквально без гроша, но это обстоятельство он не считал трагедией!). Да, умер он не будучи христианином. Но как бы он им стал, если Спаситель ещё не родился?! А лично я уверен, что живи обвиняемый в другую эпоху, он непременно стал бы христианином! Ибо сердце у него чистое и душа тянется к истинной вере. Да что я говорю? Вы и сами слышали слова свидетельницы, сестры Катерины, что несчастный Андреас тянется к христианскому учению, как цветок подсолнуха тянется к солнцу! Но ему не повезло. Он умер и умер – увы! – некрещённым. А значит, после смерти попал в ад. Что из этого следует, братья и сёстры? Ничего! Ровным счётом ничего! Ибо, рядом с ним были великие пророки и праведники! Да что там! Рядом с ним были и Адам с Евой, и Ной с сыновьями, и праведник Лот, и сам царь Соломон и ещё тьмы и тьмы людей достойных, но родившихся до того, как Христос принёс людям спасение. И все мы знаем, что на второй день пребывания Христа во гробе, он спустился во ад, дабы вывести оттуда праведников. А ещё мы знаем, что праведники и пророки томились не в самом аду, а в этом… этом…

– В лимбе[4], – насмешливо подсказал обвинитель.

– Спасибо! – расцвёл улыбкой адвокат, – Вы совершенно точно указали место, где томился обвиняемый!

Надо было видеть, как вытянулось лицо обвинителя! Теперь получилось, что он сам подтвердил слова адвоката про моё пребывание в лимбе, среди праведников!

– Теперь давайте вспомним, братья и сёстры, – продолжал отец Дионисий, – что спускаясь во ад, Иисус разбил медные врата адовы, сокрушил их. А, как доказывает Иоанн Златоуст, когда Христос сокрушил врата адовы, то и стража адова сделалась немощна. Не стало там ни двери, ни засова. Когда Христос сокрушил, кто исправить может? А что это значит? Это значит, что для того, чтобы призвать любую другую душу из лимба, помимо уже выведенных, Христу спускаться во ад уже не нужно! Достаточно послать любого ангела и тот выведет указанную душу. Ибо нет там больше ни ворот ни запоров!

Понимаете ли вы меня, братья и сёстры?! Когда понадобилось Спасителю отправить на грешную землю добродетельную душу, Христос просто призвал душу Андрея из заточения, вложил её в тело и отправил на место жестокой сечи…

– Не доказано! – подпрыгнул брат Мартин.

– Но и не опровергнуто, – тонко улыбнулся отец Дионисий, – Достаточно того, что мы доказали саму возможность такого деяния. Доказали! Я подчёркиваю это слово!

– Зачем бы это Господу? – попробовал возразить обвинитель, – Зачем спасать еретика?

– Хотя бы потому, что Христос есть человеколюбец, – немедленно парировал адвокат, – Или вы и по этому пункту заявите протест?! А? Нет протеста? Тогда продолжу.

Что же произошло дальше? А дальше Андрей из Афин спасает жизнь крестоносного воина! Не литвина-язычника, не поляка, посягнувшего на Орден Божий, а крестоносца! И это факт, братья и сёстры, факт, против которого не может возразить обвинитель.

Почему Господь не дал победы всему воинству Христову, а спас одного брата Гюнтера? Ох, братья и сёстры! Кто мы такие, чтобы судить дела Господни? Даже предположить не берусь, за что наказал всемогущий Господь детей своих. Но уверен, абсолютно уверен, что была у Господа цель, и эта цель благая. Очистить нас от скверны, например. Да вот, хотя бы для того, чтобы провели мы сей процесс и внемлили провидению Божию, чтобы ещё крепче уверовали.

Но я отвлёкся. Что-то мы не понимаем и не можем понимать в делах Господних, а что-то для нас совершенно ясно. Мне, например, совершенно ясно, почему брат Гюнтер называл Андреаса из Афин ангелом. Почему он принял его за ангела. Потому что он ангел! Не в том смысле, про который вы подумали, братья и сёстры! Но вспомните, что слово «ангел» означает «вестник, посланник». И вам тоже станет всё понятно. Совпадение? Хм!..

А ещё мне ясно, что не мог Христос оставить Андреаса язычником. И что же? Как только он очнулся от беспамятства, рядом оказалась сестра Катерина! Девушка, без сомнения, наделённая не только христианским милосердием, но и весьма начитанная, сведущая в религии и сама решившая посвятить свою жизнь служению Богу. Опять совпадение? Не слишком ли много совпадений?!

Адвокат говорил уверенно, плавно, словно объясняя неразумным детям хитрую задачку, решение которой, уж он-то знает наверняка. Это завораживало. Нет, лично меня учили полемике и я отлично видел все дыры в доказательствах адвоката, но видеть слабые места и суметь этим воспользоваться – это разные вещи. Адвокат так поворачивал дело, что возразить ему обвинитель попросту не мог. Он уже попытался, и оказался повержен. Теперь не рисковал, чтобы совсем не стать посмешищем. А адвокат этим вовсю пользовался. Нет, право слово, я даже заслушался!

– Достаточно! – неожиданно прервал его речь судья, пристукнув молоточком, – Мы уже поняли, что вы сделали всё, чтобы устранить главное доказательство: чтобы обвиняемый ни в коем случае не признал себя виновным. Теперь вопрос, какой вердикт нам вынесут присяжные? Насколько доказательными показались им медоточивые речи адвоката?..

– Присяжные удаляются на совещание! – заявил один из них, по всей видимости, главный.

И все двенадцать человек присяжных, один за другим, вышли из зала! Как странно! То есть, свидетели, обвинитель, адвокат и судья рассматривали дело явно, а они выносят своё суждение тайно? Нет, в самом деле, странно!

Текли минуты, судья рассеянно постукивал пальцами по столу, остальные терпеливо и молча сидели, поглядывая на входную дверь, а за дверью совещались присяжные. Не понимаю! Чего там совещаться?! «Я считаю так!». «А я считаю эдак!». «Ага! Вот столько «за» и вот столько «против»! Итого: большинством голосов…». И всё! Нет же! Сидят, совещаются, а у меня тут мозг кипит! И, кстати! Когда же мне дадут слово, чтобы я сказал свою блистательную речь? Я её уже продумал до мельчайших подробностей!

Несмотря на напряжённое ожидание, дверь скрипнула совершенно неожиданно. И все двенадцать присяжных в полном молчании прошли на свои места. Ну, не знаю! Нельзя же так мучить человека! Это же пытка какая-то! Что они там решили? Идут, понимаешь, и молчат. Хоть бы подмигнул кто-нибудь. Или мне или обвинителю. Так нет же!

Генрих фон Плауэн тоже нервничал, только старался не подать виду. Я видел, как напряглись его желваки, пока присяжные рассаживались по местам. Тем не менее, вопрос его прозвучал почти весело:

– Выбрали ли присяжные председателя?

– Да, – поднялся седоусый крестоносец, – Присяжные выбрали председателем меня.

– О! – постарался сложить губы в улыбку судья, – Благородный брат Ричард! Приятно, приятно! Удалось ли присяжным вынести вердикт?

– Да, одиннадцатью голосами против одного вердикт в отношении подозреваемого утверждён.

– И каков же вердикт? – напрягся фон Плауэн.

Сэр Ричард не торопился. Внимательным взглядом он обвёл всех собравшихся, долгим взглядом наградил меня, скользнул по обвинителю и адвокату и наконец, громогласно провозгласил:

– Вердикт присяжных: язычник, но не еретик!

Среди зрителей раздались аплодисменты.

– Победа! – прошептал сзади адвокат.

Генрих фон Плауэн откинулся на спинку стула и сделал вид, что задумался. Я явственно видел, что это только вид, что на самом деле он всё уже давно решил. И сейчас объявит это решение. Ну? Ну же?!

– Суд постановляет! – поднялся со своего места фон Плауэн…

[1] …не столько суд… Любознательному читателю: слово «инквизиция» происходит от латинского слова, обозначающего «следствие, дознание». Дело в том, что средневековый гражданский уголовный суд не изучал материалы дела, не рассматривал такие глупости, как доказательства состава преступления или алиби. Обычно судья выслушивал свидетелей, поклявшихся на Библии говорить правду, и выносил приговор. Иное дело церковный суд! Здесь исследовались все материалы дела! Ну, чтобы искоренить ересь под самый корень. Чтобы ни один еретик не ускользнул. Огромное, чуть ли не главное значение придавалось «признанию» самого обвиняемого. При этом вполне целесообразно было прибегнуть к пыткам. От этого «исследования» и пошло название «инквизиция». После «исследования», выявленного еретика передавали с копией приговора в светский суд. Церковники лицемерно и фарисейски заявляли, что данный еретик (еретики) перестают быть под крылом матери-церкви и должны теперь быть судимы судом гражданским. Тем оставалось только привести приговор в исполнение. Ибо отказаться – это самому подпасть под подозрение в еретичестве. Но церковь оставалась формально чиста…

[2] …контроль за контролёром… Любознательному читателю: в отличие от светского суда, при проведении суда духовного, церковного, действительно было обязательное положение, чтобы не менее двух монахов следили за теми записями, которые делает секретарь. А также слушали вопросы и ответы. Чтобы потом могли присягнуть на Библии, что лично слышали то-то и то-то, и записи соответствуют истине.

[3] …следует ли делать добрые дела в субботу?.. Любознательному читателю: Катерина намекает на известный сюжет из Нового завета, когда Иисус, подзуживаемый книжниками и фарисеями, исцелил сухорукого в праздничный день субботний, когда правоверным иудеям НИЧЕГО нельзя делать. Были эпизоды в истории, когда на празднечно гуляющих израильтян напали враги. Хотя многие из иудеев имели на поясе оружие, никто из них не обнажил его, ибо это грех! Послушно подставляли шеи под нож и умирали, но не делали никакой работы в субботу. А Иисус этот закон нарушил! Объясняя тем, что добрые дела можно делать в любой день, включая день субботний.

[4] …в лимбе… Любознательному читателю: лимб, он же первый круг ада, по представлению средневековых теологов, место, где находятся души некрещённых младенцев, добродетельных людей, которые не стали христианами по независящим от них причинам, героев языческого мира и другие души, которые в силу обстоятельств не имеют права на рай или чистилище, но и не достойны адских мучений. В настоящее время теория лимба отвергнута.

Глава 13. Спасён?!

Каждый человек должен сам спасать своё тело и душу.

Те, кто надеется, что их спасут другие, будут разочарованы.

Парацельс.

Земли, принадлежащие Тевтонскому ордену, замок Мариенбург, 30.07–31.07.1410 года.

– Ну вот и пришло время пустить в ход последнюю уловку, – мрачно подумал фон Плауэн, поднялся со своего места, хмурым взглядом обвёл зал и тяжко уронил, – Суд постановляет!

И услышал звенящую тишину вокруг. Казалось, даже воздух загустел и перестал дуть из окошек.

– Суд не убедили ответы свидетелей! – угрюмо сказал он, – Суд не убедили чересчур слащавые речи адвоката! И я бы с чистой совестью приговорил еретика к смерти…если бы не вердикт присяжных. Но суд не удовлетворён и вердиктом!

Генрих фон Плауэн бросил мимолётный взгляд на скамью, где сидели присяжные. Все двенадцать сидели напряжённые, сжав кулаки, а брат Ричард покраснел и пучил глаза.

– Но суд не может не учитывать этого вердикта, – поспешно добавил фон Плауэн, – А это значит… это значит… это значит, что суд постановляет! Ордалия!

И всё вокруг разом зашумело. Яростно зашептались присяжные, растерянные зрители вертелись на местах и недоумённо переговаривались друг с другом, радостно потирал ладошки обвинитель, капеллан, отец Мартин – подожди, мерзавец, после суда мы ещё с тобой поговорим наедине! – зачем-то полез в свои бумаги на столе растерянный адвокат, и только обвиняемый продолжал сидеть спокойно и уверенно, только в глазах у него плескались тревога и непонимание. Ну, ничего! Скоро ты всё поймёшь! Скоро ты будешь ждать избавления от этой жизни, как манны небесной!

– Я готов заменить обвиняемого на поле боя! – гордо поднялся со своего места брат Гюнтер, – Пеший или конный. Любым оружием. Все знают, что у меня нет правой руки. Так пусть более зримым станет результат ордалии, суда Божьего!

– Всем известна ваша доблесть, брат Гюнтер, – вкрадчиво заметил фон Плауэн, – Но в данном случае она может спать спокойным сном. Суд выбирает ордалию огнём! Я уже отдал соответствующие распоряжения. Кузнец готовит материал. Объявляю, что заседание суда переносится на площадку перед кузницей! Все желающие могут присутствовать и лично удостовериться, что суд относится к подозреваемому непредвзято. На всё воля Божия! А дело суда – правильно понять эту волю Божию!..

* * *

– Да смилостивится Христос над вами! – потрясённо прошептал адвокат, – Но, видит Бог, я сделал всё возможное!

– А что случилось? – позволил я себе задать вопрос, – Почему все так возбудились? Куда потянулись люди из зала? Я не понимаю, что решил судья.

– Судья назначил испытание, – сурово ответил мой защитник, – Окончательное. И да будет над тобой благословение Господне!

А позади меня, словно сами собой, выросли два крепких рыцаря, опоясанных мечами, в белых плащах с крестами и с самыми суровыми лицами. И предложили мне пройти к новому месту заседания суда. Впрочем, обращались достаточно вежливо. Предварительно убедившись, что я никуда бежать не собираюсь. Даже не препятствовали, когда по пути ко мне пристроилась Катерина и, подлаживаясь под мой мужской шаг, быстро затараторила:

– Главное, не бойся! Верь в промысел Божий и не бойся! Были христианские мученики, которых тоже подвергали испытанию огнём, и не устрашились они! Вот, хоть пресвитер Пармений, которому безбожный Декий урезал язык, но милостью Божией Пармений и без языка говорил внятно. Тогда взъярённый Декий приказал терзать Пармения и других узников: жечь огнём, прикладывать раскалённое железо к бокам, и рвать тело железными крючьями. Но и тогда не сломилась их стойкость! Умерли, но не отреклись от Христа! А пресвитер Пармений стал святым! Или Поликарп, епископ Смирнский. На восемьдесят шестом году жизни был заживо сожжён. Несмотря на такой преклонный возраст, несмотря на страшные мучения, не отрёкся он от Христа, и тоже стал святым! Разве может быть что-то более чистым, возвышенным и одухотворённым, чем мученическая смерть за Христа?! Не бойся и верь!

– Эй, подожди! – меня, признаться, сильно смутили её слова о мучениках и их страшных мучениях, – А разве они уже не были христианами-католиками? А я ещё даже не оглашён!

– Ну… – Катерина слегка растерялась, хотя тут же приободрилась, – Ничего страшного! Были святые, которые не успели креститься, но потерпели за веру Христову и мученически скончались. Например, святой Уар. Из знатной семьи, любимец императора Диоклетиана. Но услышал христианское учение и уверовал. Не успел креститься, но настолько уверовал в жизнь вечную, что смело вышел на муки, вместо одного из христиан, который умер в тюрьме. Заменил его собой. Сперва его просто били, но Уар только улыбался в лицо мучителям и ободрял остальных. Тогда его связали и разорвали ему утробу, так, что внутренности выпали на землю. А Уар ещё пять часов мучился, но не раскаялся в своём выборе. Оттого и стал святым, и на могиле его происходят чудеса исцеления. Про таких говорят: «кровью крестился».

– Я уж лучше водой… аки Христос! – возразил я, и тут у меня сверкнула идея, – И вообще, вон адвокат к чему вёл? Неспроста меня с того света на этот вернули! У меня есть миссия! А ты хочешь, чтобы я опять умер? Не выполнив предназначения?!

– Это я не подумала… – покаянно призналась Катерина, – А какая у тебя миссия?

И я увидел, как насторожились уши у окружающих. А я вдруг вспомнил, что у меня на пальце непростой перстень. Далеко не простой.

– Не знаю, – туманно ответил я вслух, – Но вполне могут быть и чудеса Господни, явленные им через меня… Если будет на то Его воля, конечно!

– Пришли, – буркнул один из стражей, и слегка подтолкнул меня в спину, – Выйди на середину, обвиняемый!

Понятно, на какую «середину». Все зрители собрались толпой, образовав в самом центре пустое пространство в виде круга. Вот на середину этого круга меня и вытолкнули.

А ещё в этом кругу стоял Генрих фон Плауэн, только не в центре, а чуть сбоку. Отдельно и от меня и от толпы. И он явно был доволен.

– Всем объявляется решение суда по ордалии, – улыбаясь уголком рта, возвестил он, – Сейчас кузнец нагреет стальной брусок до белизны. Мы подождём, пока цвет не перейдёт в красноту. И обвиняемый должен будет взять раскалённый брусок голой рукой. И крепко зажать в кулаке. В этом положении кулак будет завязан в специальный маленький мешочек, как раз под размер мужского кулака. И опечатан моей личной печатью. Через указанный срок печать будет проверена и мешочек снимут. И мы увидим воочию результат Божьего суда. Обвиняемому приготовиться! Кузнец уже приступил к делу.

– Мой совет, – как рядом со мной оказался адвокат, ума не приложу. И говорил он очень серьёзным тоном, – Мой совет: ничему не верь! Можно дерево покрасить и оно будет выглядеть, как металл. Можно металл покрасить, и брусок будет выглядеть раскалённым. Не бойся! Смело хватай рукой указанный тебе кусок металла и сразу же, не рассуждая, крепко зажми его в кулаке! И уповай на милость Божию!

Ах, вот оно что! Здесь проверка на смелость! Мол, дерзнёт ли обвиняемый сцапать кусок металла, который выглядит раскалённым? Если душа черна, то забоится. И ещё по пути Катерина всякими жуткими историями стращала. Спасибо адвокату, предупредил. Теперь-то я не испугаюсь. Хе!

– Обвиняемый! Покажи руки! – приказал фон Плауэн.

Я послушно протянул обе руки ладонями вперёд.

– У тебя на правой руке перстень. Что это за перстень? Что означает?

– Ничего не означает, – сказал я настолько невинным голосом, что и сам себе поверил, – Обычный перстень для украшения…

– Покажи!

Под взглядом сотен глаз я медленно снял перстень с пальца и протянул его судье. Фон Плауэн оглядел перстень необычайно внимательно, чуть не понюхал. И несколько раз перекрестил. Перстень вёл себя, как перстень. Не тебе с ним управляться! Тут надо особое умение! С явной неохотой фон Плауэн вернул перстень мне:

– Можешь надеть… только на левую руку! На правой не должно быть никаких предметов, а особенно талисманов. И вообще, может ты желаешь отказаться от испытания?

И голос его стал необычайно ласковым.

– Нет! – бодро ответил я, – Я готов к испытанию!

– Ну-ну… – недобро покосился на меня судья.

– Готово! – раздался басистый рык и из-за спин людей выступил здоровенный детина в кожаном фартуке, в кожаных рукавицах, с длинными щипцами в руках. В щипцах был зажат продолговатый кусок металла малинового цвета. Честное слово, не знай я, что это его так покрасили, я был бы уверен, что брусок раскалён! Настолько всё было реалистично. Даже казалось, что брусок слегка потрескивает, остывая.

– Возьми брусок и зажми в кулаке правой руки! – вскричал фон Плауэн, – Живее!

Я отважно протянул руку и крепко зажал брусок в кулаке.

– Ы-ы-ы-ы!!!!

Меня перекосило и скрючило! У меня перехватило дыхание!

– Ы-ы-ы-ы!!!

– Ты богохульствуешь? – наклонился ко мне фон Плауэн.

– Ы-ы-ы-ы!!!

Я с радостью послал бы всех богов вместе взятых и каждого по отдельности! Но я физически этого не мог! Я не мог вдохнуть и не мог выдохнуть! Оставалось только отчаянно мычать.

– Ы-ы-ы-ы!!!

Противно пахло горелым мясом. И я понимал, что это моё мясо! Что запах от моей обгорелой, почерневшей ладони! Но я не мог отшвырнуть этот железный брусок! Во-первых, потому, что рука перестала слушаться и ладонь никак не разжималась, подлая, а во-вторых, этот трижды проклятый брусок прилип к ладони, прикипел к ней. Знаете, если пожалеть масла, при обжарке мяса на медной сковороде, то это мясо прикипает к сковороде так, что приходится отдирать, куски, а они разрываются не желая расставаться со сковородой. Вот и у меня так же! Я чувствовал, что выдрать из ладони тысячу раз проклятую железяку можно только с мясом ладони. А у меня останутся только обгорелые кости.

– Ы-ы-ы-ы!!!

– Что же ты медлишь? – укоризненно покосился на кузнеца-палача мой адвокат, – Судья ясно сказал: «Когда подозреваемый зажмёт руку в кулак, ему будет надет на руку особый мешочек…». Так что же ты медлишь? А вас, господа, прошу свидетельствовать: обвиняемый не отказался от испытания огнём, не бросил раскалённый брусок наземь и не хулил имя Божье во время испытания! Это факт, господа! Вы видели это собственными глазами!

Я взглянул на адвоката. Тот бросил на меня сочувственный взгляд и отвёл глаза в сторону. Он знал! Он знал, гад, что брусок будет раскалён по-настоящему! Он это сделал, чтобы я и в самом деле сжёг свою руку! Зачем он это сделал? Зачем это ему?!

– Ы-ы-ы-ы…

Я наконец-то сумел сделать судорожный вдох. И тут пришло понимание. Если бы я с проклятиями отбросил от себя раскалённую железяку, мне пришлось бы гораздо хуже, чем обожжённая рука. Как там Катерина рассказывала? Раскалённые железные полосы к бокам прикладывали? А может, и чего похуже. Значит, адвокат опять меня спасал. Выбрал наименьшее зло из возможных. Вот только спасибо я ему сказать не могу. У меня язык во рту не ворочается.

– Ы-ы-ы-ы…

Тем временем, кузнец вопросительно взглянул на судью и, получив от него молчаливый кивок, сноровисто натянул на мой сжатый кулак небольшой матерчатый мешочек. Теперь, даже если я сумею заставить мышцы руки повиноваться мне, пальцы всё равно не смогут разжаться. Они плотно упакованы в этот мешочек, вроде как в плотную рукавицу. Им некуда деваться, только оставаться в сжатом виде.

– Ы-ы-ы-ы…

Фон Плауэн убедился, что мешочек сидит на кулаке плотно, лично связал особые завязочки, в районе запястья, и лично опечатал их, накапав на них заранее подготовленным сургучом. То, что расплавленный сургуч попадал не только на завязочки, но и на мою руку, его нисколько не взволновало. Меня, признаться, тоже, поскольку я ничего не почувствовал. Кажется, вся рука потеряла чувствительность.

– Суд объявляет, – фон Плауэн опять ухмыльнулся уголком рта, – Что осмотр руки подозреваемого на предмет свершения суда Божьего состоится по прошествии двух дней!

– Как?! – буквально ахнула окружающая толпа.

– Невозможно! – подал голос фон Штюке, – Как врач заявляю, это невозможно! Вы наверное хотели сказать «через две недели»? Да и то… хм…

– Я сказал то, что и хотел сказать! – холодно отчеканил фон Плауэн, – Два дня! Один из них – сегодняшний! День, слава Богу, ещё не кончился! Второй – завтрашний. Итак, завтра, в это же время, то есть, почти на закате солнца, суд осмотрит руку обвиняемого! И пусть трепещут враги Господа нашего, если мы не увидим исцеления!

Дабы обвиняемый не мог воспользоваться чернокнижным волхвованием, дабы никто не попытался оказать обвиняемому врачебной помощи… – фон Плауэн бросил быстрый взгляд на доктора фон Штюке, нервно покусывающего нижнюю губу, – Дабы обвиняемый не предпринял попытки сбежать… на всё время до проверки, обвиняемый помещается в темницу, под надёжную стражу! Стража не будет спать ни ночью ни днём… да и обвиняемому не позволит!

Секретарь! Занести всё сказанное в протокол! Стража! Увести обвиняемого!

И я, сопровождаемый всё той же парой охранников, с трудом заковылял прочь, бережно поддерживая одной рукой непослушную другую руку…

Знаете, когда я ухватил бесчувственную правую руку левой рукой, с перстнем на пальце, я неожиданно почувствовал некоторое облегчение! Нет, не то, чтобы – раз! – и ничего не болит, но я смог даже слегка распрямиться. И в глазах потихоньку таял багрово-красный туман. И дыхание стало ровнее, не такими судорожными рывками. Значит… значит, перстень работает! И теперь надо только придумать повод, чтобы мне постоянно одной рукой держать другую руку, и чтобы это охранникам не казалось подозрительным. Чтоб, когда завтра подозрительный фон Плауэн спросит моих охранников, не пользовался ли я своим подозрительным перстнем, то бравые охранники, с чистой совестью и не моргнув глазом ответили бы: «Нет!». И чтобы подозрительный фон Плауэн им поверил… О! Так есть же решение! Есть!

Темница, в которую меня привели, размещалась ниже уровня земли. Это я понял потому, что единственное, крохотное, зарешечённое окошко виднелось высоко над уровнем пола. Даже если будут два заключённых и один встанет на плечи другому, то и тогда до окошка не дотянуться. Разве что, если заключённых будет трое… да и то вряд ли. А ведь я видел такие окошки! Только я видел их снаружи, и видел на уровне земли. Ещё удивлялся, зачем такие низенькие окошки? Вот зачем, оказывается…

В общем, в темнице было темно. Как и положено в темнице. Что мне только на руку. А ещё в темнице было мрачно, холодно и сыро. В углу валялась охапка полуистлевшей соломы, но как я понял, не для меня. Фон Плауэн запретил страже разрешать мне сон, не так ли? Да мне и самому было не до сна. Поэтому я попросту бухнулся на колени, попытался молитвенно сложить руки у груди, ожидаемо, у меня ничего не получилось, тогда я левой рукой с перстнем, мотивированно ухватил свою правую руку, прижал к груди, и принялся громко молиться: «Pater noster, qui es in coelis, sanctificetur nomen tuum…»[1]. Благо, за несколько дней, проведённых в обществе Катерины, успел выучить.

Кстати! Когда она первый раз привела меня в церковь, я ужасно удивился. Служба шла на незнакомом языке, не на том, на котором разговаривала девушка! Пришлось незаметно, склоняясь вроде бы в поклоне, коснуться перстнем ушей и губ. Перстень не подвёл. И я сразу выучил латынь! Что несказанно помогло впоследствии. Ибо и весь суд шёл исключительно на латыни. И запоминать текст так проще, чем зазубривать незнакомые, иностранные слова. В общем, теперь-то я уверенно повторял: «Pater noster, qui es in coelis…». Одновременно, с радостью чувствуя, как в правой руке появляются признаки жизни. Хотя и весьма болезненные поначалу.