Текст книги "О чём молчат рубины (СИ)"

Автор книги: Гарик Армагеддонов

Соавторы: Фунтик Изюмов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 57 страниц)

Охранники из камеры не вышли. Они молча смотрели оловянными глазами на коленопреклонённого меня и ничего в их глазах нельзя было прочесть. Не меньше получаса прошло, пока они не поверили в мои искренние чувства. И всё это время я беспрестанно повторял одно и то же: «Pater noster, qui es in coelis…». Что поделать, других молитв я не знаю. По крайней мере, пока.

– Восток вон там, – буркнул наконец один из них, ткнув пальцем.

– Что? – не понял я.

– Ты молишься в сторону окна, – пояснил второй, – Но окно смотрит не строго на восток. Восток чуть в стороне, вон там!

– Спасибо! – с чувством поблагодарил я, – Да вознаградит тебя Господь за доброту твою!

Повернулся чуть в сторону, туда, куда мне ткнули пальцем, и продолжил читать молитву, прижимая к груди обе руки. Цепко ухватив левой правую.

Если честно, я вообще не знал, что молиться надо лицом на восток! У нас ведь как? Подходишь к реке – и молишься божеству реки, чтобы тебя волной не унесло. Подходишь к лесным зарослям – и молишься лесному богу, чтобы тебя зверь лесной не задрал. И не обращаешь внимания, с какой стороны ты подошёл к реке или лесу. С какой подошёл, с такой и молишься. А тут оно, выходит, вон как! Это ещё выходит, повезло, что окошко почти на восток выходит. А если бы на запад? Ещё чего доброго, вместо добра, беду бы на себя накликал! Надо будет у Катерины уточнить поделикатнее, в чём тут дело. А стражники пусть думают, что я чуточку ошибся с направлением по недоразумению. И исправился.

Вообще говоря, нелёгкое это дело, возносить одну и ту же молитву, всю ночь стоя на коленях, на жёстком каменном полу. Но я не позволил себе ни малейшей поблажки. Ни распрямиться с кряхтением, потирая затёкшую поясницу, ни начать невнятный бубнёж, вместо раздельных, чётких слов. Стоял на коленях и молился. Внятно, с душой, со слезой в голосе. Чтобы даже стражники прониклись. Почему-то я чувствовал, что так надо.

С правой рукой тоже не всё было хорошо. Да, я отчётливо чувствовал, как она восстанавливается, как нарастает мясо и возвращается подвижность суставам. Вот только тот железный брусок никуда не делся. А весил он, если навскидку, чуть больше полукилограмма. Казалось бы, пустяк, ерунда, чепуха и мелочь. Да! Первый час. А потом этот вес начинает ощущаться и с каждой минутой всё отчётливее. Часа через четыре мне казалось, что у меня в руке зажат огромный булыжник. И я вынужден держать его у груди. Не верите? Возьмите в руки самую лёгкую, детскую гантельку. И подержите у груди и час и два и три… И вы меня поймёте! Эх, если бы можно было опустить руку и слегка помахать ею, расслабив мышцы. Увы, нельзя. Что это за молитва, когда рукой у пола размахивают? Нельзя! Нужно терпеть!

С трудом я дотерпел, пока краем глаза не увидел, как начинает светлеть такое далёкое и высокое окошко, предвещая близкий рассвет. И словно прибавилось сил! Я с удвоенным рвением принялся за изрядно надоевшую молитву.

Когда рассвет уже вовсю вызолотил решётку на окошке, моей бдительной страже пришла смена. Стражники негромко и – увы! – неразборчиво бормотали за моей спиной, очевидно, делясь впечатлениями и повторяя инструкции, а я в несчётный раз повторял молитву.

– Вот! – шагнул ко мне один из «новых» охранников, протягивая ломоть хлеба и кружку, в которой плескалась вода, – Пей и ешь. И знай: это еда на целый день.

Я невозмутимо дочитал молитву до конца и только потом поднял глаза на стражника:

– Есть ли у тебя фляга?..

– Есть, – несколько ошарашенно признался тот, – Но какое тебе дело…

– Будь добр, перелей эту воду в свою флягу, – не стал дослушивать я.

– Как бы я это сделал?! Моя фляга полна!

– Тогда налей в неё воду, когда фляга опустеет, – невозмутимо сказал я, и опять, словно потеряв к нему интерес, принялся повторять молитву.

Стражник несколько секунд постоял в раздумье, а потом поставил кружку на землю, а поверх кружки положил ломоть хлеба. И шагнул в сторону, всем своим видом показывая: твоя еда, что хочешь с ней делай, а меня не впутывай! Ничего, я терпеливый. Я дождусь, когда его фляга опустеет и напомню свою просьбу.

Сперва я хотел глотнуть немного воды. В горле пересохло. Я же всю ночь не умолкал. Но тут мне на ум пришло одно рассуждение, которое вынудило меня отказаться даже от простого глотка воды. Нет, я не думал, что меня отравят. Удавить проще. Это было другое рассуждение. А хлеб без воды мне бы в горло не полез. Поэтому я снова и снова повторял «отче наш», тупо глядя перед собой. Как теперь уже знал, в сторону востока.

Вытерпеть день оказалось ещё труднее, чем ночь! Силы уходили, как вода в песках пустыни! Вода! Нельзя про неё думать! Иначе не выдержу и сделаю глоток. Забыть о воде! Думать только о будущей победе! Я должен победить этого фон Плауэна! И я должен победить его на глазах всех окружающих. И чтобы мои стражники могли под присягой на Библии поклясться, что ничего, кроме молитв, от меня не слышали, и никаких действий, кроме поклонов, я не совершал.

И я сумел себя заставить забыть о воде! Только каждый раз, когда стражник прикладывался к своей фляге, я невольно вспоминал о заветной кружке, стоящей недалеко от меня. И приходилось напрягать все силы, чтобы снова забыть о том, что вожделённая влага находится от меня всего на расстоянии протянутой руки.

Мгновения тянулись, как капельки мёда из пчелиных сот, складываясь в минуты, минуты казались бесконечными, но всё же постепенно слагались в часы, а часы казались вообще неподвижными, словно само Время застыло в своём беге.

Отчаянно ныло правое плечо, лоб покрылся холодным пóтом, я перестал чувствовать ноги, я задыхался в душном подземелье, в какой-то момент я прислушался к собственному голосу и ужаснулся: я не читаю молитву, я её хриплю! А впрочем… пусть! Пусть стражники слышат, что я молюсь из последних сил!

А я действительно напрягал последние силы. И казалось, что уже вот-вот они иссякнут полностью и я упаду бездыханным. И даже вздрогнул, когда почувствовал руку на своём плече:

– Пора! Время предстать перед судом!

С трудом ворочая затёкшей шеей, я поднял голову. Стражник. Тот самый.

– Если у тебя освободилось место во фляге, налей туда воды из кружки… – я хотел произнести это елейным голосом, но получилось, что отчаянно прохрипел. Ну, как получилось. Хорошо ещё, что вообще разборчиво вышло.

– Вот ещё! Там, поди-ка вся вода в хлебных крошках! Потом ещё флягу мыть…

– Умоляю! Ради Христа, ради ран Его…

Стражник замялся. Отказать в пустяке, когда тебя христовым именем просят…

– Ради святого Георгия Победоносца! – вспомнил я, – Покровителя всего рыцарства!

Переполняет чан с водой не десять вёдер, а последняя капля. Стражник смутился. Ещё бы! Ему ещё не раз на бой выходить, как же он воевать будет, без покровительства святого Георгия?! С недовольным сопением он наклонился.

– Хлеб весь размяк… – досадливо буркнул он, – Хлеб-то есть будешь?

– Брось его птицам! – бесхитростно ответил я.

Нет, честно! Тогда я ещё не знал, что здесь принято говорить «птицы небесные», и верить, что сам Господь посылает им пищу. И кто этих пташек небесных покормит, тот вроде и сам к святым делам приобщается. Как просто-то! Покрошил хлебушек птичкам – и ты почти святой! Повторюсь, я тогда этого не знал. Но получилось здóрово!

Стражник покосился на меня совсем другим взглядом. Сильно размахнулся и выбросил хлеб за высокое окошко. А потом молча перелил мою воду в свою флягу.

– Пошли!

Я попробовал подняться и понял, что и пошевелиться не могу. Всё тело затекло.

– Э-э-э…

Не знаю, понял ли меня стражник или ему просто надоело ждать. Но он мощно ухватил меня за шиворот и рывком приподнял над полом.

– Пошли!

И я заковылял по лестнице, перекошенный, с трудом передвигая ноги. Прямо, копия меня же, но сутки назад! Правда, причины другие, но внешне очень похоже. А что? Это даже к лучшему! Разительней будет эффект, который я намереваюсь произвести!

Вот так мы и пришли к тому же месту, что и вчера. И толпа стояла такая же, если не больше. И опять меня втолкнули в самый центр. Ну что ж… Представление начинается!

Фон Плауэн павлином расхаживал среди собравшихся. Не знаю, говорил ли он что-нибудь собравшимся, до моего появления, но думаю, что загадочно молчал. Если я правильно понял его натуру.

Невдалеке стояли и встревоженный адвокат, и хмурый доктор фон Штюке, и великан Гюнтер, и сестра Катерина – куда же без неё? – и все смотрели на меня печальными глазами. Похоже, это единственные люди, которым на меня не наплевать. Которые за меня искренне переживают. Не будем же их расстраивать!

– Суд приступает к своим обязанностям! – гордо сказал фон Плауэн, – А именно, к осмотру результатов ордалии, то есть, к осмотру правой руки обвиняемого! Обвиняемый! Протяни мне правую руку!

Я не смог. Честно, я не смог! Мне уже казалось, что в правой руке зажат не булыжник, а громадный валун! Так, что даже плечо распухло и отказывалось повиноваться. Фон Плауэна это не смутило. Он цепко ухватил мою руку и тщательно обследовал собственную печать.

– Печать цела! – объявил он громогласно, – Что означает… сейчас мы все увидим, что это означает!

Явно красуясь, он принародно сломал печать и развязал завязки мешочка. Стянул мешочек с руки. Наконец-то! Наконец-то я смог разжать пальцы и выронить тысячу раз проклятую железяку! Она с гулким стуком ударилась об землю и покатилась, вся чёрная, горелая, с прикипевшими лохмотьями кожи и мяса… между прочим, моих кожи и мяса! Но все глядели не на железяку. Все взгляды устремились на мою ладонь. Чёрную, закопчённую ладонь, с неподвижными пальцами.

– Вот! – торжествующе возвестил фон Плауэн – Мы все видим…

– Добрый человек! – повернулся я к своему стражнику, – полей мне на руки святой водой из своей фляги!

Про «святую воду», признаться, мне только что на ум пришло. До этого я собирался просто попросить его полить из фляги на руки.

– А?! – растерялся стражник, – Какой ещё «святой водой»?!

– Из твоей фляги! – с нажимом ответил я, – Что стоишь?! Полей мне на руки водой из фляги! В конце концов, там налита МОЯ вода!

– А… – дошло до стражника, – Ну пожалуйста…

И под взглядом сотен глаз я вымыл руки под струёй воды. Смыв с правой руки копоть. Теперь там красовалась совершенно новенькая, розовая кожа.

– А?! – уставился на мою ладонь фон Плауэн.

– Это же… чудо! – проникновенно произнёс доктор фон Штюке.

– Чудо… Чудо! Чудо!!! – пронеслось над толпой.

– Это в самом деле ангел! – воскликнул кто-то.

– А помните, он предрекал, что мы увидим чудо?! – вопросил другой голос.

– Эй, брат Максимилиан! У тебя осталась во фляге святая вода? Дай немного, а то старая рана ноет… О-о-о! Как сразу полегчало!

– Брат Максимилиан! И мне дай!

– И мне!

Стражник сначала растерянно поливал водой куда просили, но потом вдруг отдёрнул флягу:

– Хватит! Я тоже рыцарь! Мне тоже, может, святая вода понадобится!

– Брат Максимилиан! Уж не жадность ли это? Великий грех…

– Не жадность! Бережливость! Там на самом донышке осталось!

– Брат Максимилиан!..

– Нет!

* * *

Генрих фон Плауэн никогда не стал бы тем, кем стал, если бы не умел использовать текущий момент в свою пользу. Сперва он оторопел. Как же так? Он сделал всё, чтобы обличить еретика и подвести его под приговор о сожжении. И что же?! Еретик прошёл суд Божий! Без вреда для себя! Пока остальные кричали: «Чудо! Чудо!», фон Плауэн успел допросить стражу. И убедился, что еретик не волхвовал, не изрыгал проклятия и хулу на Святое писание, и вообще не уличён ни в чём предосудительном. Только возносил молитвы! Первый стражник насчитал пятьсот двадцать молитв и сбился, другой стражник, из второй смены, насчитал пятьсот сорок. И тоже сбился. Это что же? Неужто в самом деле чудо?!

– Нет, – решил фон Плауэн, – это не чудо! Это не может быть чудом! Это наваждение бесовское! Но… почему бы не использовать это в свою пользу?.. Если признать этого язычника и в самом деле ангелом… Это как же боевой дух вырастет?! «С нами ангел Божий, так кто же против нас?!». А, кстати! Отличная идея! А что, если не признавать его ни ангелом ни демоном? Отдать проблему на решение папы римского. Пусть он голову ломает, она у него большая! А мы можем признать его ангелом… условно! А что? И боевой дух поднимется и ответственности никакой! Если папа не утвердит решения – и что? Не утвердил и не надо. Не очень-то и хотелось. Всё равно к папе на рассмотрение дело попадёт только после того, как решится проблема с Мариенбургом. Когда «ангел» сыграет свою роль. А если папа утвердит решение суда – тоже неплохо! Мол, мы так и знали!

– Братья! – проникновенно сказал он, – Братья во Христе! Услышал Господь молитвы наши! Дал нам зримое подтверждение благости Своей! Все мы стали свидетелями благости и милости Его, явленной, между прочим, в цитадели Ордена нашего!

И лишь одно меня тревожит и смущает: не полномочен я признать человека сего ангелом Божьим! Это в компетенции только одного человека на всей необъятной земле! Наместника Бога, папы римского. Лично я готов признать… точнее, суд признаёт, что обвиняемый оправдан… условно! Пока условно, братья, пока! До заключения, которое вынесет папа римский! А потом мы все с радостью и умилением будем праздновать решение папы! Какое бы решение тот не вынес…

Итак, последнее слово суда: обвиняемый условно оправдан!

– Правосудие свершилось! – с горящими глазами воскликнул адвокат, – Правосудие есть на этой грешной земле!

– И сразу Андреас объявляет об оглашении! – кошкой подскочила ко мне сестра Катерина, – Он давно хотел, да ждал, когда суд его оправдает! Сама слышала!

– А если он оправдан, так значит, я могу взять его в оруженосцы! – пророкотал Гюнтер, – Объявляю его своим оруженосцем! И пусть все знают, что за обиду оруженосцу добрый рыцарь обязан поквитаться лично! И если что, то я поквитаюсь! Всем ясно?!

– И всё-таки это чудо… – потрясённо шептал фон Штюке, – Чтобы такое могло без чуда обойтись? Не может такое дело без чуда обойтись! Чудо! Чудо!!!

– Уже не как судья, но как избранный ваш командир, приказываю выкатить из подвалов четыре бочки вина! – фон Плауэн окатил меня таким «добрым» взглядом, что у меня все волосы на спине дыбом встали, – Как известно, нельзя пить вина во время боя, а мы ведём бой… но сегодня можно! Сегодня Господь не взыщет!

– Ур-р-ра! – грянуло хором, – Да славится имя Господне! Ур-р-ра!!!

Под это раскатистое «ура» я еле сумел улизнуть из толпы.

[1] Начало молитвы «Отче наш» на латыни.

Читателям

Гарик мерно покачивался в кресле-качалке, прихлёбывая неизменный кофе и, время от времени, пускал к потолку клубы табачного дыма, а Фунтик возбуждённо листал страницы на мониторе.

– А! Вот! – радостно воскликнул он, – Вот любопытный вопрос от одной из читательниц, конкретно…

– Не суть, – благодушно перебил его Гарик, – А в чём вопрос?

– Цитирую: «А можно подробней про лимб (лимбу?)? В частности интересует – если его "отменили", то куда переместили содержавшиеся там души?» – продекламировал Фунтик.

– О! – Гарик даже качаться перестал, – Вопрос, как говорится, интересный! И даже, несколько, философский! Хм!..

Гарик хитро прищурился, и Фунтик понял, сейчас Гарик начнёт ёрничать. Блин!!!

– Надеюсь, наша читательница читала роман Булгакова «Мастер и Маргарита, – между тем начал Гарик, вроде бы и серьёзно – Надеюсь также, что она обратила внимание на один эпизод: когда после бала Маргарита попросила Воланда простить некую Фриду, тот довольно резко возразил: «Ни за что! Каждое ведомство должно заниматься своими делами!». Ну, это я по памяти, может и чуть отклоняюсь от текста. Правда, потом Воланд позволил Маргарите САМОЙ простить Фриду и, таким образом, силы ада формально остались, как бы, ни при чём. Но, прошу запомнить эту мысль: «Каждое ведомство должно заниматься своими делами!».

Возможно, именно так думал в 2007 году Папа Римский Бенедикт XVI, когда разрешил опубликовать некий документ Международной теологической комиссии под названием: «Надежда на спасение некрещённых младенцев».

Гарик сделал долгую затяжку из трубочки, с удовольствием пустил струю дыма в потолок, и продолжил:

– Лично я реконструирую эти события, примерно так: вот, сидит Папа Бенедикт, вокруг него столпились кардиналы, а Бенедикт, такой:

– Ой, не полощите мне мозги вашим Лимбом! Шо вы вообще такое говорите? Нету этого Лимба в аду! Нету!

– Как же так, батюшка? – спрашивают кардиналы, – То есть, Ваше святейшество!

– А как бы вы думали? – хитро прищуривается Папа, – Что в аду есть место, где сидят такие, понимаешь, души, которых никто не хлещет огненной плетью, не мучает гладом и жаждой, не варит в котлах кипучих, и сидят они, ведут тихую беседу меж собой и плюют на пробегающих мимо чертей с рогатинами?! Вы думаете, Дьявол такое допустит?

– А куда же, к примеру, идут души мёртворожденных младенцев? Которые, может, и хотели бы креститься, но родились мёртвыми и – увы! – лишены такой благости?

– Ша! – отвечает Бенедикт, – Уже никто никуда не идёт!

– ?!! – переглянулись кардиналы.

– Набрал себе помощничков, на свою голову… – печально вздыхает Папа, – Ладно, стойте там и слушайте сюда. Господь сотворил рай и сотворил ад. Правильно? Правильно! А поскольку Адам и Ева совершили первородный грех, который перешёл и на всё потомство их, то ВСЕ люди автоматически стали попадать в ад. ВСЕ. Почему? Потому что доказательств вины их не требовалось! Родился? Виновен!!! Умер? Иди в ад!

Да-да, в аду оказались и праведники и грешники, и чистые душой и грязные. Каин убил Авеля, который возлюбил Бога, но в аду они встретились, и Каин и Авель! Авраам настолько возлюбил Бога, что готов был принести Ему в жертву сына своего, Исаака, но всё равно он попал в ад! И так далее. Все попали в ад! Потому что все, абсолютно все, были грешны с рождения и до смерти первородным грехом!

Не буду спорить: может быть, попущением Божьим, в это время в аду и был Лимб. Где собрались праведники и пророки, беседовали меж собой и предрекали, когда же их выведут из этого мрачного места…

Но вот, свершилось! Иисус Христос, смертью смерть поправ, своей жертвенной кровью смыл первородный грех с человеков! Теперь нельзя умершую душу просто так в ад отправить! Шалишь! Сперва судить душу надо! А теперь я спрошу вас: кто будет судить души и когда?..

– Иисус Христос… после второго пришествия! – просветлели лица кардиналов.

– Таки да! – согласился Папа, – А до этого времени, грешные души пребывают… где?

– В чистилище? – радостно выдохнул один из кардиналов.

– Молодец! – обрадовался Бенедикт, – Возьми с полки пирожок! Правильно! До самого Второго Пришествия, души умерших пребывают в чистилище, где у них есть время поразмыслить над своими грехами, покаяться, где происходит их очищение, где они с радостью или скорбью ждут своей участи…

– Это значит, – уже своим голосом добавил Гарик, пустив к потолку особо едкую струю дыма, – что если вы католик, и если верите догматам Католической Церкви, то вы должны понимать, что где-то в Чистилище сидит ярый нацист Адольф Шикльгрубер, более известный как Адольф Гитлер и – не мучается, нет! – а ждёт своей участи. Быть может, рядом с неким Бенито Муссолини, не менее ярым фашистом. При этом Муссолини надеется на хоть маленькую капельку снисхождения, поскольку его смерть была насильственной и мучительной (его повесили вверх ногами), а Гитлер печально ждёт прибавки к мучениям, поскольку кончил жизнь самоубийством. Но пока, до Второго Пришествия, они ждут. Очень может быть, что взывают к Господу и укоряют Его, дескать, мог бы и знамение какое-никакое послать, вроде неопалимой купины, которую видел Моисей, или говорящей ослицы пророка Валаама…

Гарик снова глубоко затянулся и повернулся к другу:

– Ну, как? Достаточно объяснений?

– Н-н-не знаю! – ответил Фунтик, – Это нашей читательнице решать. А в православии так же?

– Нет, в православии нет понятия Чистилища, – пустил-таки струю дыма Гарик, – Но в нашей истории речь шла про католичество? Не так ли?

– Хм… а если будут другие любопытные вопросы читателей, ты готов вот так же… реконструировать?

– Легко! – ответил Гарик и показательно перевернул пустую чашку из-под кофе.

– Да-да! – засуетился Фунтик, – Один момент!

Дорогие читатели! Если у вас есть любопытные вопросы, мы готовы ответить на любой из них! Мы любим наших читателей и подписчиков! Спрашивайте! И да отвечено будет…

Глава 14. Весьма любопытные разговоры

Кошка, раз усевшаяся на горячую плиту, больше не

будет садиться на горячую плиту. И на холодную тоже.

Марк Твен.

Земли, принадлежащие Тевтонскому ордену, замок Мариенбург, 31.07.1410 года, вечер и ночь.

Я скрылся за углом ближайшего здания и остановился перевести дух. И поразмыслить. Признаться, меня не очень обрадовало всё происходящее. Да, я думал произвести впечатление, но не думал произвести фурор! А получилось, как получилось. Плохо получилось, скажем прямо. Мне совсем не улыбалось, если завтра мне будут все окружающие в ноги падать с криком:

– Ангел!!!

Приятно, но для моего дела совершенно излишне. У меня, знаете ли, другие цели! И всякие, путающиеся под ногами, для меня не восторженные почитатели, а лишь досадная помеха. А ещё этот фон Плауэн. Я помню взгляд, которым он меня наградил! Итак: что я могу и как это организовать?

– Вот ты где!

Ну, конечно! Катерина. Похоже, это лукавые боги смеются с небес, раз за разом подсовывая мне подобную «липучку». И не отвертишься! Адвокат сказал, что неспроста мы встретились. И все вокруг решили: неспроста! Давайте же будем содействовать их встречам! Не спрашивая, нравится ли нам это или нет.

Нет, положа руку на сердце, девушка симпатичная. И образованная. И спасла меня в щекотливый момент, когда судья задал провокационный вопрос. Но! Но от неё же самой спасения нету! Сделай шаг – упрёшься в Катерину. Повернись – увидишь Катерину. Пни камушек под ногой – я уверен, камушек попадёт в Катерину! Ну за что мне это, за что?!

– Эй, Андреас! А как ты это сделал?

– Что? – чуть не простонал я.

– Как ты излечился?

– Ну-у-у…

У меня в голове завихрились варианты ответа. Жаль, что я ещё не во всех тонкостях разбираюсь. Ляпнешь что-нибудь сдуру, и опять потащут на эту, как её? ордалию.

– Вот вы где! – голос женский, уверенный, спокойный. Такой голос я бы мог представить у жены фараона, а по местным понятиям, у этой… жены короля… а! королевы! Или у другой женщины, которая облачена властью и свою власть понимает.

– Матушка! – почтительно склонилась Катерина.

У них что, вся семья здесь?! Матушка, брат Гюнтер, ещё братья, сёстры… Ой, что-то здесь не то! Я нюхом чувствую, что не то! Ладно, расспрошу после.

– Ты помнишь, какой сегодня день? – спросила «матушка» у Катерины.

– Четверг[1]… ой!

– Вот именно, «ой»! – слегка пожурила Катерину женщина, которую Катерина называла матушкой, – Банный день! Все уже помылись, ты одна осталась. Беги уже, я распорядилась, чтобы котёл горячей воды для тебя держали… Стой! Возьми-ка с собой «ангела». Вместе и помоетесь. Что смотришь? Погляди, какой он грязный! Самое время ему с себя грязь смыть.

– Но, матушка…

– Что? – женщина чуть прищурила умные глаза.

– Он же мужчина! – чуть не взрыдала Катерина.

– И что? – деланно удивилась женщина. Даже я понял, что это игра.

– Соблазн-то какой… – упала голосом девушка.

– А ты борись с соблазном! – посоветовала женщина, – Борись! И, между прочим, помочь человеку грязь с себя смыть – это христианский поступок. И, кстати, ты что, ни разу в бане не была?..

– Была… – совсем поникла Катерина, – В нашей семейной бане…

– И голого мужчину не видела?

– Виде… я не смотрела туда!

– Ну и сейчас не смотри! – посоветовала женщина, – И вообще! Что это за выходки? Я сказала, что ты должна помыться с этим человеком, значит иди и мойся! Благословляю! А на всякие твои глупости – не благословляю! Ясно? Марш!

– Да, матушка… – грустно согласилась девушка, взяла меня за руку и повела куда-то в сторону. Под пристальным взглядом той женщины.

– Что такое «банный день»? – шёпотом спросил я.

– День, когда все моются. В нашей обители – четверг, – мрачно ответила Катерина.

* * *

Нет, ну вот как это называется?! Бери этого… этого! И идите вместе мыться! И это матушка-настоятельница! Блюстительница целомудрия!

Нет, так-то всё вроде бы выглядит логичным. И помыться Андреасу действительно надо. И наш долг христианский помочь человеку стать чистым. И то, что в общественную баню мужчины с женщинами вместе ходят, тоже правда. Но то миряне! А мы – монашки! Вы не чувствуете разницы? Похоже, матушка Терезия не чувствует. Да и бани у нас отродясь не было, ни в обители, ни, тем более, здесь, в замке крестоносцев. А моемся по десять человек в большой деревянной бадье, чуть не с человека ростом. Нет, не сразу десять! Там и одному не слишком просторно. А по очереди, одна за другой. А очередь каждый раз разная, как матушка установит. Потом воду выплёскивают, бочку ополаскивают, наливают новую воду и очередные десять человек идут мыться.

Кто-то из нас любит мыться первой, потому что вода, дескать, чище. А мне больше нравится залезать в бочку последней. А потому что! Не потому, что я грязнуля. А потому, что после каждой помывки, в бочку подливают объёмистый котелок горячей воды! И чем дальше, тем воды в бочке всё больше и больше и сама вода всё горячее и горячее. Получается, что первая моется в прохладной воде, которой чуть выше половины бочки, иногда даже сидеть на дне приходится, чтобы воды по шею было. А десятой достаётся воды столько, что чуть не плавать можно, и вода горячая-прегорячая! А грязь… не такие уж мы замарашки, чтобы всю воду в бочке испоганить!

Я покосилась на Андреаса. Этот может! Сколько же он не мылся? Действительно, обмыть его – христианский долг. Вот только… А, ладно! Что я, в самом деле, голых мужчин не видела? Да я, помогая доктору фон Штюке, такого насмотрелась! И такого, и такого, и такого тоже! Ага, сама себя уговариваю, а на душе всё одно кошки скребут!

– Жди здесь! – буркнула я, вталкивая Андреаса в ту комнату, где мы всегда ставим бочку для купания, – Я скоро вернусь.

* * *

Я с любопытством огляделся. Еле заметно пахло воском, как от свечей в храме. Приятно пахло. Значит? Здесь много жгут свечей? Это и есть место, где живёт Катерина и её монастырские подруги? Очень может быть… Почти посередине возвышалась большая, пузатая, деревянная бочка. А сбоку была прилажена коротенькая лестница, всего в три ступеньки. Чтобы, значит, залезать в бочку было удобнее. Я шагнул ближе и заглянул внутрь. Бочка оказалась почти доверху полна водой. Тёпленькая. И тоже прилажена лестница, только здесь более широкие ступеньки. Пожалуй, на них даже сесть можно. Ага! Так это и есть та купальня, где меня купать собираются?.. Уже хочу!

Послышались торопливые шаги, и в проёме двери показалась Катерина, которая еле волокла здоровенный котёл, пышущий паром из-под крышки. Ручка котла была перевязана тряпицей, чтобы не обжечься. Я подскочил, перехватил ручку котла из пальцев девушки и вопросительно посмотрел ей в глаза, куда, мол, это предназначено?

– Лей в бочку! – распорядилась Катерина, тяжело дыша и поправляя выбившуюся прядь волос под чепчик. И признательно взглянула на меня.

Поднимать двухведёрный котёл кипятка над собой? Фигушки! Я осторожно попробовал ногой перекладину лестницы. Вроде крепко. И я полез на край бочки. А потом аккуратно вылил содержимое внутрь. Из бочки сразу же пошёл горячий пар.

– Это куда? – уточнил я, показывая на пустой котёл.

– Поставь где-нибудь здесь! – слегка раздражённо ответила Катерина, – Я просила мать Люцию – она сегодня на кухне дежурит – ещё один котёл вскипятить, пока я купаюсь, а она мне в ответ: «Если надо ещё кипятка, то и воды сама неси! Два ведра. А так-то мне не жалко, вскипячу…». Ага! Щас, побежала уже! Кто же меня сейчас в Верхний замок к колодцу пустит? Так что, второй порции кипятка не будет.

– Я не настаиваю! – мирно согласился я, – Пусть будет без кипятка. Эй! Ты чего так смотришь? Словно из лука мне в грудь целишься?

– Отвернись! – свистящим шёпотом приказала Катерина.

Я послушно отвернулся.

– Хоть краем глаза глянешь – убью! – пообещала девушка.

– И не очень-то хотелось! – обиделся я, – Э-э-э… то есть… я не в том смысле, что на тебя глядеть противно… наоборот… но я глядеть не буду… э-э-э… то есть, я с удовольствием глядел бы, если бы ты разрешила… э-э-э…

В общем, окончательно запутался. А что вы хотите? Проведите денёк, как я провёл, я посмотрю, как у вас мысли будут в косички заплетаться!

– Э-э-э… но если ты не разрешила, то я и глядеть не буду… – закончил я мысль.

– Вот и не гляди! – пробурчала сзади девушка, а потом я услышал плеск и потом долгий вздох.

– Эй, ты жива? – встревожился я, – Вода – это дело опасное!

– Конечно жива! – возмутилась Катерина, – Что со мной сделается?! Это я от удовольствия вздохнула. Хорошо-то как!

– Не знаю, не знаю… – разговаривать не видя собеседника было непривычно, – На мой взгляд, вода – это ужасная стихия! Ты это… разговаривай со мной, что ли… Я буду знать, что ты не утонула.

– Про что разговаривать? – с ноткой неудовольствия уточнила Катерина.

– Ну… например, за что со мной так поступили?! Что это вообще было?!

– Ордалия? Это такое испытание. Суд Божий. Ха! Если бы знать, что ты так воды боишься, так фон Плауэн, наверняка, ордалию водой бы выбрал!

– А они бывают разные?

– Конечно! Это просто испытание: будет над тобой благословение Божие или нет. И способов узнать это – множество.

– А конкретнее?

– Основных два. Испытание огнём и испытание водой. Испытание огнём может быть, как с тобой: взять раскалённое железо и через определённый срок смотрят, зажила ли рука. Только обычно это неделя или две. Если, конечно, испытуемый сразу железо не отбросил.

– И что тогда?

– Тогда не прошёл испытание. Виновен. Подлежит сожжению на костре, – спокойно сообщила девушка.

Офигеть! Так вот от чего меня адвокат спас!

– А ещё? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Из ордалии огнём? Могут предложить вытащить металлический предмет из котла с кипящей водой. И рука не должна покрыться волдырями. Могут предложить какое-то время постоять босыми ногами на раскалённой железной плите. Могут предложить пройти через этакий огненный тоннель, между двумя рядами костров. Именно пройти, не срываясь на бег. Если побежал – тебя обратно между костров затолкают.

– Обалдеть! – с чувством сказал я, – А вода?

– Там проще, – беззаботно ответила Катерина, – Основных испытаний два. Могут связанного в реку бросить. Если выплыл, значит тебе нечистый дух помогает. Подлежишь сожжению. Если утонул, значит был невиновен и тебя Господь, в награду, раньше времени в райский сад взял. То есть, умер, но умер очистившись от подозрений! Ну, или протягивают верёвку между двумя берегами реки. Испытуемого тоже связывают, привязывают к верёвке, навешивают груз и медленно тянут от одного берега до другого. Результат тот же: если выжил, значит умеешь под водой дышать, яко рыба. А это верный признак нечистого духа! Если захлебнулся, то тебя Господь оправдал.