Текст книги "Дальняя командировка"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Ребятки, я чего думаю… А ведь там, за оградкой– то, чужой ходит. Он уж не первый раз тут шастает. Я так думаю, что это Сенькин подлец, черная душа. Все ему покою нет, когда другим хорошо. Что делать-то? Кабы гости ваши не столкнулись… Нет, оно конечно, можно спугнуть выйти али рожу набить, да вы ж сами тихо хотели. А?

– Это тот самый поганец, который у вас тут главный в местной милиции? Да? – спросил Филя. – Которого ты, дед, хотел жаканом угостить? Так он же нам и нужен. Где ты его заметил?

– А вот аккурат… – Воробьев объяснил, в каких кустах засел наблюдатель. Не мог же ошибиться старый егерь!

– Работаем, – сказал Денис, быстро натягивая на себя черный свитер и шапочку с прорезями для глаз.

Филипп мгновенно тоже преобразился.

– Если чего, Тихон Платонович, вы постойте на крылечке. Люди подойдут, окликнут, спросите: «Александр Борисович?» – и смело приглашайте в дом, а мы скоро вернемся. И еще одно. Есть тут у вас неподалеку какое– нибудь закрытое строение вот вроде вашего сарая? Куда можно подъехать на машине?

И егерь объяснил, что если выехать из улицы на грунтовую дорогу и отправиться направо, то через десять минут на правой же стороне, почти у реки, они увидят большой старый сарай. В нем когда-то лодки хранили. А теперь там ничего нет. И если кто бывает, то исключительно пьяные бомжи. Ну с ними не страшно, на них стоит только гаркнуть, они и разбегутся. Но на всякий случай поглядеть надо. Туда и машину даже загнать можно.

Уж на что острый слух у Воробьева, даже он не услышал, как произошел захват неизвестного, действительно притаившегося у щели в заборе. А потом за домом, в сарае, загудел двигатель автомобиля, заскрипели петли дверей, и на задний двор выехала темная машина, на которой к нему и приехали эти ребятки от Вячеслава Ивановича, занимающиеся какой-то непонятной, но хитрой работой у себя в Москве. Машина выехала из двора через задние ворота, сделала круг и остановилась там, где ее дожидался «шпион». Хлопнули дверцы, и машина уехала.

А егерь, удивляясь, как быстро управились ребятки, все стоял на крыльце, освещенный светом изнутри. Наконец услышал по улице мягкие шаги. Долетел вопрос:

– Хозяин, добрый вечер! Не подскажете номер вашего дома?

– Заходите, Александр Борисович, – ответил егерь и раскрыл дверь избы пошире, чтоб было светлее. – А ваши сейчас отъехали. Ненадолго, сказали. Тут непредвиденное обстоятельство случилось, шпион объявился, вот они его и… стало быть. Велели вас встретить, чайком угостить, а уж они как управятся, так и подойдут.

Знакомство состоялось быстро. К столу вышла смущенная Нина, стала ухаживать, подавать гостям чашки. Поремский наблюдал за ней с улыбкой, а Турецкий смотрел на Владимира, который, казалось, словно изнывал от желания сделать девушке что-то приятное.

– Я думаю вот чего, – сказал наконец Турецкий. – Вам, Нина, известно, где остановились еще двое наших сотрудников, Володя и Галя?

– А как же, я ж их и устроила у Ленки.

– Это далеко?

– Не очень. А вы хотите туда? – нахмурилась она.

– Нет, я хотел бы их обоих – сюда. Чтобы прикинуть, что уже сделано.

– Я сбегаю! – с готовностью сорвалась она.

– Нет, я предлагаю вам сходить вместе с Володей. Ну а ты, Володя, посмотри там, прикинь что есть и надо ли их дергать среди ночи или пусть отдыхают. Не возражаешь?

– Нет проблем, шеф!

– И девушке будет защита. У вас тут по ночам как, шалят? – Турецкий обернулся к егерю.

– Все бывает. На той неделе, к примеру, сразу семь машин дорогих к ангелам отправились.

– Красиво живете! – покачал головой Александр Борисович.

– Да ведь… и не жалуемся. Оно хоть и город, а все большая деревня.

– А что, Тихон Платонович, пока нет ребят, давайте поговорим. Я читал ваше письмо к Вячеславу Ивановичу. Говорю сразу: Славка – мой друг, причем давний. Поэтому можете ничего не стесняться, говорить как ему. Он, кстати, уже звонил моему Володе, – Турецкий кивнул за дверь, куда ушли Поремский с Ниной, – и обещал быть завтра до обеда. Но тогда у нас будут другие дела. А пока есть время, расскажите мне, что тут произошло на самом деле? Кто виноват во всей этой дикой истории? Если бандиты, так при чем здесь изнасилованные девушки? Вообще кому в голову пришла такая расправа и за что? Если вы это знаете…

– Про что не знаю, говорить не буду, – подумав, сказал егерь, – а вот кто главные злодеи, этого не утаю. И грех на душу не возьму, потому что это не грех, мерзавца мордой в его дерьмо окунуть…

2

Он очнулся от тупой боли в затылке. Вокруг пахло то ли бензином, то ли старой соляркой, ржавым металлом и застарелыми фекалиями.

Он лежал на куске брезента, разостланного либо на утоптанной голой земле, либо на прогнившем деревянном полу. Руки были спеленаты чем-то липким за спиной, точно также связаны были и щиколотки ног. Под головой – это он почувствовал сразу – лежала, видимо, его собственная фуражка.

Узкий луч света от нестерпимо сильного фонаря бил прямо в глаза, слепя и не давая возможности поглядеть по сторонам.

– Что, мусор, очухался? – услышал он равнодушный низкий голос. – Что ж ты, падла, так фраернулся?

Хотел ответить, но только тут понял, что и губы его тоже залеплены. Обычно это бандиты делают с помощью широкой ленты скотча. И тут был, похоже, тот случай. Значит, он в руках бандитов? Но почему?!

На его участке никаких разногласий с бригадой Прапорщика у майора не возникало. Каждый занимался исключительно своим делом. Сенькин получал свой доход от одних предпринимателей, братва – от своих, влияния практически не пересекались, значит, и претензий друг к другу быть не могло…

Но может быть, подумал вдруг майор, это они ему мстят за то, что во время зачистки подполковник Затырин велел взять с десяток бойцов, на которых упало его подозрение в связи со взрывами и поджогами последней недели? Ну так это к Затырину! Он-то, майор, здесь при чем! Пусть сами разбираются! Или они просто не знают и потому взяли его? Так надо это дело быстро исправить!

И Сенькин забился, замотал головой, показывая, что срочно хочет говорить.

Черная рука со стороны резко, с болью, сорвала с его губ липкую ленту. И майор первым делом вдохнул полной грудью.

– Братаны, вы знаете, кто я? – задыхаясь, спросил наконец.

– Головка от …! – грубо ответил тот же голос. – Че пасть раззявил, мусор? Колись по делу, а то хлебало обратно залепим. Кто братанов сдал? За что замели?

Спросили про самое неприятное. Надо выкручиваться. А это значит – валить на подполковника. В конце концов, лично от майора, от участкового, ничего не требовалось при зачистке. Ну назвал адреса, про которые спрашивал подполковник. Так это ж в основном кто? Сволота всякая, которая лично его не уважала и в грош не ставила. А с братвой он конкретных дел не имел никогда. Зачем же ее сдавать?

И вот это все он попытался сбивчиво и, захлебываясь в торопливости, изложить.

Самое поганое, что он не видел, кто перед ним, лиц не мог различить, а от луча фонаря проклятого слезы текли из глаз и еще больше слепили. Но им было наплевать на его страдания.

Последовали новые вопросы, кто придумал зачистку? За что избивали молодежь в клубе? Куда девок всех увезли? Где их насиловали и кто конкретно?

И от новой серии вопросов в голове майора возникло подозрение, что, возможно, и не совсем бандиты его допрашивают, хотя они и разговаривают на матерном языке пополам с феней. И он стал оправдываться, что сам ничего не знал, что и его тоже подставили начальники, сделали крайним, хотя он всегда стоял за своих и не давал местных в обиду. В общем, вертелся ужом, доказывая свою полную невиновность.

– Вот же падла, мусор, – сказал все тот же грубый голос, – это за кого ж он нас держит, брателла? Дай я ему его же пушку в очко загоню?

Майор поизвивался еще, подергался, но привычной тяжести пистолета на боку не обнаружил, – значит, вытащили.

– Ништяк, лучше кабанчика подпалим… Горелку взял?

– Ща…

Через короткое время Сенькин услышал и даже увидел, как чуть в стороне от него зашипела, забила, то стихая, то усиливаясь до свиста, острая, ядовито-синяя струя пламени. И майора затрясло, заколотило так, что тело стало, словно само по себе, уже без его участия и как бы помимо его воли, извиваться, скручиваться и выгибаться, чтобы бессильно опасть и снова напрягаться и дергаться до сумасшествия.

Короткий, плоский удар по лицу сразу привел его в чувство.

– Либо ты колешься, сучара, либо поджариваем тебя, начиная с яиц. Кто придумал зачистку? Кому нужна была разборка?..

Резкое шипенье горелки, поставленной возле уха, подсказывало быстрые и максимально полные ответы. Все стал рассказывать Сенькин, ничего не скрывая, – как приехал к нему Затырин, что пил, чем конкретно занимался с его сотрудницей Люськой, которую он специально для этой цели и держит при себе, как он потребовал список, кого в нем отметил, а потом вызвал ОМОН. Много чего рассказал, пребывая будто в полузабытьи. А после, как ему стало известно на другой день, все, кого в тот вечер забрали в клубе и позже, по домам, сознались в совершении многих преступлений. Там и хранение оружия, и наркота, и проституция, и бандитизм, сознались в поджогах и взрывах, ничего не забыли – «висяков» зараз немерено закрыли, один бог знает сколько…

– Лепит горбатого? – спросил один.

– За фраеров держит, – ответил другой. – Ну сам хотел…

Немного успокоившийся было майор почувствовал, как железные пальцы ухватили его щиколотки и, резко разорвав путы, широко растянули ноги в стороны. А шипенье горелки переместилось с правой стороны к ногам. Он снова забился, дергая связанными руками. Но пламя приближалось к нему, и вот уже сквозь ткань брюк на ширинке он с ужасом почувствовал приближающийся смертельный жар. Из последних сил он истошно завопил, но крик не успел вырваться из его рта, ибо липкая пленка снова больно запечатала губы. Страх наваливался на майора, и одновременно усиливался и жар… Вот уже завоняло опаленной огнем тканью. Еще миг – и у него не выдержал желудок… И казалось, это было не облегчение, а последний, уже бессильный протест, сопровождаемый громким бурлением и ревом в кишках.

И снова что-то ударило майора по голове, отдалось легким взрывом, и сознание тихо покинуло его.

– Ты не сильно его отключил? Не окочурится? – спросил один.

– Как же, дождешься от такого… Нет, это у него от переизбытка чувств реакция. Поплавает в собственном дерьме и оклемается, – ответил второй и брезгливо отшвырнул в сторону безвольные, тяжелые ноги майора, после чего произнес совершенно непонятное для бандитов слово (это если б его мог сейчас услышать майор): – Вот же скунс поганый… Ну, кончаем? Давай его завернем пока в эту брезентуху, а потом выбросим ее. А то рядом находиться невозможно…

– Запись получилась четкая, я послушал, – сказал первый. – И тональность нормальная, с испугом, но без душевного надрыва. А куда его теперь девать? Домой к нему отвезем?

– Зачем, на службу доставим. Надо же сделать приятный подарок сослуживцам. Представляешь, приходят утром на работу, а там этот валяется – весь по уши в собственном дерьме… Приятный сюрприз любящей помощнице!

Связанного уже не скотчем, чтобы не оставлять своих отпечатков пальцев, а обычной тонкой бечевкой, Сенькина привезли к опорному пункту и аккуратно положили на лавочку, прямо под окном его собственного кабинета. Свет от подъезда сюда не доставал, было темно, да и вряд ли дежурному пришло бы в голову бродить среди ночи вокруг здания.

Сенькина укрыли с головой его же курткой, а пистолет засунули в изгаженные брюки, выказав тем самым дополнительное неуважение к офицерскому чину и должности милиционера. И так и оставили – до утра, когда на службу явятся первые сотрудники.

На выходку Дениса и Филиппа Александр Борисович отреагировал сдержанно. Нет, наказывать мерзавцев, естественно, надо, нет слов, но… Словом, детский сад какой-то. Поремский сдержанно посмеивался, не разделяя недовольства шефа. А Нинка, которая ухитрилась подслушать разговор, – та просто взвизгивала от восторга, видать уже представляя, как она станет живописать подругам страдания мерзкого Сенькина. Но Филипп строго-настрого предупредил ее, что об этом не должна знать ни одна живая душа, иначе последствия могут быть самые печальные. Пусть они сами у себя в милиции разбираются, кто его наказал и за что.

Но это все происходило попутно, между делом. Поремский, решив, что, в самом деле, не стоит ребятам бежать ночью с докладом, быстро просмотрел добытые ими материалы на месте и захватил с собой с десяток протоколов допросов пострадавших, а также копии их заявлений в правоохранительные органы, которые туда были переданы, но хода, естественно, так и не получили.

А завтра Галя должна была наконец встретиться со Светой, той самой невестой, над которой издевались милиционеры. Девушка по чистой случайности не покончила жизнь самоубийством, врачи держали ее теперь под постоянным наблюдением, и проникнуть к ней в больничную палату было практически невозможно. Но Гале удалось договориться с матерью Светы, чтобы навестить ее – под видом родственницы. Материал обещал быть, по мнению Гали, совершенно убийственным. Если только девушка согласится говорить.

Турецкий, мельком взглянув, сразу понял, насколько сильны эти документы, в которых женщины и девушки, безумно стесняясь и стыдясь своих собственных страданий, набирались мужества и писали о том, что творили с ними озверевшие от водки и вседозволенности «блюстители порядка». Причем писали, несмотря на то что по дворам регулярно ходил майор Сенькин со своими сотрудниками и всячески угрожал им невиданными карательными санкциями, если о том станет известно тем, кто приезжает сюда якобы защищать пострадавших в милицейской акции. А на самом деле, все будет гораздо проще – гости уедут, и вот тогда на головы жалобщиков обрушится его праведная месть. И уже обычными штрафами и предупреждениями никто не отделается. Он здесь власть! И от него зависит, жить им или влачить жалкое существование. Вот так, и ничуть не меньше.

Подобного рода заявления собирал и Володя Яковлев – от избитых парней. Но с этими лицами у правоохранителей происходило проще. Либо просто били и бросали – якобы за оказываемое власти сопротивление, либо же забирали с собой, били там и предъявляли «найденные» в карманах «улики» – малые дозы наркотиков и патроны. Те, кто соглашались и подписывались в протоколах, отделывались побоями и штрафами, несогласных оставляли в камерах И ВС.

Десятка полтора людей пострадало от действий дорожно-патрульных служб. Картина была фактически аналогичная, а значит, и хорошо здесь отработанная. В багажниках остановленных машин «находили» все те же «улики», после чего составлялись протоколы. Задержания, мордобои, штрафы – короче, полный беспредел.

Подумал Турецкий и решил для себя, что на этом фоне мелкая месть майору кажется вполне справедливой и оправданной.

Вообще-то, порядочно уже зная Филю Агеева и будучи знаком не понаслышке с его боевыми навыками и опытом, наработанным еще во время проведения боевых операций в Афганистане и на первой чеченской войне, Александр Борисович верил, что случайного «перебора» в его действиях не бывает. Все у него всегда выверено, как в швейцарских часах. Страшна ведь не пытка, страшно ее ожидание, подготовка к ней – так он обычно говорит. И даже если жертва станет потом уверять, что испытала жесточайшие физические муки, необходимо и здесь проводить четкую границу: отделять физическую боль, как таковую, от сильнейшего психологического стресса, который обрушивается на человека, когда его допрашивают знатоки своего дела «с особым пристрастием». Здесь куда больше всякого рода страшилок, нежели реальных мучений. Зато после подобных испытаний подверженный им, как правило, стихает, никнет. Не совесть в нем вдруг пробуждается, а появляется реальное ощущение преследующего страха, что его подлость в конечном счете наказуема.

А эти мысли пришли Александру Борисовичу по ходу того, как он прослушивал запись допроса майора Сенькина. Просто изумительный по своей откровенности получился материал, если бы его еще и можно было хоть как-то использовать. Но к сожалению, признательные показания, полученные незаконным образом – с помощью угроз для здоровья и жизни, и уж тем более пыток, – в суде в качестве доказательств приняты не будут.

Правда, майор раскрыл перед ними еще один аспект проведенной здесь зачистки, ее подноготную, – вот, пожалуй, и все. И если этой информацией воспользоваться с умом и точно по адресу, можно попытаться получить и сами доказательства. Так что, наверное, ребята проделали небесполезную работу.

Оказалось, что Галя с Володей Яковлевым и Денис с Филиппом работали в постоянном контакте. Делали, по сути, одно дело. Просто Гале, с ее женской общительностью, обаянием и умением сострадать, было легче разговорить униженных групповым насилием женщин, арестованных во время митинга и пропущенных через кабинеты для допросов в изоляторе временного содержания, а за ними подходила очередь и девушек, которых забрали с дискотеки. А мужчинам, известно, гораздо легче общаться с мужчинами, горящими жаждой мести. И все вместе давало пышный букет информации. И, уже владея ею, адвокат Юрий Петрович Гордеев, который собирался появиться здесь тоже со дня на день, чтобы принять на себя защиту интересов большинства невинно пострадавших от действий властей в суде, мог бы действительно провернуть один из самых громких правозащитных процессов последнего времени. Конечно, впереди еще может быть всякое, однако ведь и судебная власть не кончается на городке Воздвиженске.

Словом, в общем и целом, как говорится, Турецкий был доволен. Фактура набиралась довольно быстро, а как ею распорядиться, это уже дело завтрашнего дня. Но важно было, сказал он, уже прощаясь и благодаря егеря за гостеприимство, продолжать неукоснительно и полностью соблюдать тайну. Никто ничего не должен проведать даже случайно, и кто бы ни спрашивал – не знаем, не слышали, не видели, да и, честно говоря, касаться этого не желаем. Особенно это относилось к Нине, у которой, видел Турецкий, глаза так и пылали нетерпением. И он подчеркнул свой наказ, заявив, что она своей нечаянной болтовней может погубить не только себя, но и всех остальных своих подруг. Кажется, она это поняла.

3

Шум, однако, поднялся небывалый. Даже подозрительным показалось Александру Борисовичу то, как живо и болезненно отреагировали поначалу на ночное происшествие Затырин и компания. Подполковник поутру собрал у себя в кабинете летучее совещание, орал, что все кругом потеряли бдительность, а затем умчался на правый берег, совсем позабыв, вероятно, что у них с Турецким на десять утра назначена очередная встреча.

А в городе, между прочим, уже передавали эту историю как злой и неприличный анекдот. Мол, совершал свой привычный ночной вояж этот козел Сенькин, все запугивал людей, чтоб не писали против него заявлений, а его мужики поймали, связали, сняли портки да выпороли ремнем – как родители наказывают слишком непослушных детей. Только не смог перетерпеть унижения и боли майор, слабаком оказался – обгадился весь с ног до головы, даже оружие свое табельное «унизил». А происходило это действо прямо возле опорного пункта милиции, на лавочке. Почти под окнами его собственного кабинета. Интересно, чем занимался в тот час дежурный и почему ничего не слышал? А может, тихо радовался, когда пороли участкового? Там же, возле опорного пункта, и нашла майора со спущенными, изгаженными портками рано утром, придя на работу, Люська, сотрудница его. Она ахнула, увидев, в каком состоянии пребывает ее драгоценный начальник, притащила поливочный шланг, подключила к крану и долго обмывала майора, прежде чем решилась подойти ближе и развязать ему руки-ноги и вынуть кляп изо рта. Такой вот срам и стыдоба. Другой бы руки на себя наложил от позора, со службы ушел, из города уехал, а этому, видать, никакой стыд глаза не выест. Он собственноручно отмыл под краном табельное оружие и заявил, что обязательно найдет своих обидчиков и сурово накажет. И принялся звонить в управление – жаловаться на свои физические и моральные страдания. Ему бы заткнуться, лишний раз на люди не показываться, а этот ходил гоголем, будто наградили его, – совсем конченый человек. Плохо, значит, выпороли. И даже в народе поговаривали о необходимости повторной экзекуции. А что, раз уже нашлись в районе смельчаки, отчего ж бы и другим не попробовать?..

Затырин, как стало известно, примчался в опорный пункт, устроил поголовный разнос, потом всех допросил, а после заперся с Люськой в одном из кабинетов и добрых полтора часа «снимал с нее показания». А когда вышел, потный и красный от продолжительных и тяжких трудов своих, высказал Сенькину свое твердое мнение, что дело о нападении на должностное лицо при исполнении, скорей всего, возбуждено не будет. Негативная огласка на данном этапе может сильно повредить общей ситуации в городе. Ну а если уж майор узнает тех, кто напал на него, он может сам же и принять соответствующие меры. И с тем гордо уехал.

Ввиду столь важных событий Затырин посчитал, что московский прокурор не будет иметь к нему претензий за невольное опоздание, ведь ему же приходится прямо на ходу принимать ответственные решения. В суть этих «решений» подполковник не вдавался, а Турецкий и не спрашивал, поскольку более чем кто-либо другой был в курсе дела. Он и выслушал от Павла Петровича довольно подробно изложенную им единственную версию ночного происшествия. Но ожидаемого сочувствия к пострадавшему не проявил. Напротив, Турецкий высказал мысль о том, что случай этот, конечно, по-своему показательный и вряд ли стоило бы держать на посту участкового оперуполномоченного в большом районе человека, к которому народ испытывает не уважение, а исключительно презрение и даже ненависть, выливающуюся в такие вот неожиданные и некрасивые формы. Однако это было личное мнение самого Александра Борисовича, и настаивать он на нем вовсе не собирался.

Перешли к делу. Турецкий сказал, что беседовать они будут по-прежнему под протокол, так что можно это понимать и как допрос свидетеля, а поэтому он снова напомнил Павлу Петровичу о необходимости точно формулировать свои ответы. А речь у них теперь пойдет о разгоне несанкционированного митинга, во время которого получили серьезные травмы некоторые сотрудники отдела внутренних дел.

– Это когда была задержана редактор газеты «Новости» Котова, – уточнил Турецкий. – Об обыске в редакции газеты, разгроме помещения и изъятии без соответствующих актов дорогостоящей компьютерной аппаратуры мы поговорим отдельно. И к Котовой мы тоже вернемся. У меня, кстати, есть вопросы и к тому следователю, который проводил то незаконное изъятие… Как же его фамилия? Что-то, кажется, картежное… – Турецкий уперся взглядом в Затырина. – Не напомните?

– Валетов, – неохотно подсказал подполковник. Он напрягся – этот москвич, кажется, был чрезмерно информирован.

– Да-да, Валетов… И прокурор Керимов… Его сотрудник?

– Его, – ответил Затырин и поспешил сменить тему. – Но митингующие, если вы уже в курсе, первыми напали на представителей правоохранительных органов, когда мы предложили им разойтись и не нарушать общественный порядок.

– Значит, по-вашему, получается, что сотрудники милиции действовали исключительно в целях самозащиты при наведении общественного порядка?

– А как же?! – с жаром подтвердил подполковник.

– А указание жестко действовать в целях самозащиты им кто отдал, вы, Павел Петрович? Или, может, вы сами его получили – от кого-то свыше, скажем?

– Было распоряжение… городской администрации, чтоб навести порядок.

– Ну администрация – это понятие растяжимое, конкретно-то кто дал такое указание?

– У нас, чтоб вы знали, без слова Савелия Тарасовича никакие дела не делаются.

– Теперь понятно. Значит, лично вам отдал приказ мэр, а уж вы довели его до своих сотрудников, я правильно понял? После чего они и предприняли меры… э-э… самозащиты, так?

– Получается, так.

– Хорошо, записываем… И заявления от пострадавших у вас имеются?

– Все есть, все… – Затырин раскрыл папку с пухлой кипой исписанных бумаг – сплошь заявления пострадавших от рук митингующих.

– Это хорошо, это правильно. Ас обратной стороны имеются? От той же Котовой, например?

– Есть… где-то, – пожал плечами Затырин. – Но мы его еще не рассматривали, времени не хватает, Александр Борисович, – пояснил он.

– Но от своих-то вы успели рассмотреть? И, поди, уже приняли по ним соответствующие решения, да?

– А вот, собственно, на следующий день, когда началась та же катавасия, то же несанкционированное, понимаете, безобразие, но только уже с применением, как мы квалифицировали, вспомогательных средств и битьем окон, вот тут нам и удалось вычислить окончательно и даже изолировать группу зачинщиков из наиболее активно действующих против милиции преступных элементов.

– Понятно, так и укажем, – кивнул Турецкий, записывая. – Хочу уточнить: вы имели в виду женщин, да?

– А чего – женщины? Они дрались, между прочим, так, что не всякий мужик устоит! Врачи потом зафиксировали у пострадавших многочисленные ссадины, порезы и целый ряд других следов насильственных действий.

– Простите, врачи где это фиксировали? – без тени улыбки, почти наивным тоном спросил Турецкий. – Прямо там же, на столах следственных кабинетов в И ВС, где ваши молодцы насиловали тех женщин, да? Или уже когда женщин отпустили, пригрозив им публичным позором? Уточните, пожалуйста.

Турецкий опустил глаза к протоколу, готовый записывать ответ, и услышал напряженное сопение подполковника.

–Да, Павел Петрович, и еще, не сочтите За труд, списочек тех лиц, которые конкретно допрашивали женщин, тоже мне представьте. Уж они-то вам хорошо известны. А то рассказывают, будто ваши доморощенные дознаватели в последнее время работали исключительно в масках, и потому трудно определить, кто из них отличился больше других. Однако с достаточной определенностью сегодня уже можно сказать об одном, довольно рослом сержанте с золотыми фиксами во рту…

Турецкий в упор, открытым и бесхитростным взглядом уставился на Затырина и успел заметить метнувшуюся у того в глазах растерянность.

Этот тип, которого накануне видел здесь, в кабинете, Александр Борисович, снова всплыл в заявлениях, полученных Турецким от Гали Романовой. Он оказался наиболее активным участником насилий в И ВС, куда доставили женщин, задержанных на митинге под окнами администрации, и затем также верховодил, когда с девчонками «разбирались».

– Так вот, – продолжил Турецкий, сделав вид, что ничего не заметил, – этот сержант зафиксирован в нескольких заявлениях от женщин. Надо понимать, так он, видимо, мстил за свою стертую об асфальт физиономию, да? Ладно, и о нем поговорим отдельно. А теперь давайте, Павел Петрович, о делах, которые с вашей подачи возбудила прокуратура. Я слушаю вас. И записываю…

Собственно, писать было нечего. Это Турецкий таким образом изводил подполковника.

Побывавший еще вчера у Керимова Володя Поремский уже сообщил, что прокурор межрайонной прокуратуры выбрал хитрую и в некотором смысле не слишком опасную для себя тактику. В отличие, скажем, от Затырина, человека, вероятно, излишне самонадеянного и недальновидного, Керимов не выбрасывал заявления граждан в корзину, а приказал складывать их в одну папочку. Уголовные дела по ним не возбуждались, потому что у «якобы пострадавших» пока не хватало убедительных доказательств, подтверждающих факты учиненного над ними насилия.

Врачам, например, местной клиники, как уже знал Турецкий из показаний, собранных правозащитницами госпожи Тимофеевой, было категорически предписано руководством города не фиксировать следов избиений и вообще ранений у населения, относя их к обычным бытовым травмам. Шел, споткнулся, упал. Необходимую врачебную помощь оказывать можно сколько угодно, однако какие-либо официальные документы на этот счет выдавать на руки пострадавшим категорически запрещалось. А нет документа – нет и дела.

Кроме того, и с собственными свидетелями у этих «мнимых пострадавших» было туго. Большинство из таких свидетелей сами оказывались в той или иной степени причастными к беспорядкам и, значит, не могли нарисовать следствию объективную картину происшедших событий. А те полтора десятка мужчин, которые были задержаны в момент их «безобразных бесчинств при нападении на здание администрации», – с ними никаких трудных проблем не возникло. Еще во время стычки были профессионально зафиксированы с помощью видеозаписи камни в их руках, палки, остервенелые лица и прочее, что являлось наглядным доказательством их вины. А виноватый где должен находиться? Правильно, в следственном изоляторе.

Вот так мило и доходчиво объяснял Иннокентий Мурадович молодому следователю-москвичу ситуацию в городе. И показывал папки с возбужденными делами по целому букету статей Уголовного кодекса. Тут тебе и предварительный сговор, и хулиганство, и организация массовых беспорядков, и призывы к активному неподчинению законным требованиям представителей власти, и умышленное причинение разной степени тяжести вреда здоровью. Уголовные дела в отношении этих граждан расследуются, всем им, без исключения, уже выдвинуты соответствующие обвинения. Так что здесь события происходят в жестких рамках российской законности.

Формально Керимов был прав. И он чувствовал эту свою правоту. А вот Затырин подобным отношением к делу похвастаться не мог. Именно поэтому и выбрал его своей мишенью Александр Борисович.

Турецкий отчетливо представлял себе этот тип людей – наглых и самоуверенных, по причине абсолютной их веры в полную поддержку со стороны начальства, и жалко трусливых, когда такая уверенность вдруг способна в одночасье разрушиться. Вот тут полная катастрофа, но загнанный в угол зверь может оказаться опасным для других и продемонстрировать необычайную ярость. Значит, надо держать его в таком напряженном состоянии, чтобы у него постоянно возникали только мысли о спасении собственной шкуры, но никак не о встречном нападении. И снаряды тоже должны ложиться все время рядом, в самой непосредственной близости, но не точно попадать по цели, оставляя при этом надежду, что, мол, глядишь, и пронесет. Вот это ощущение «глядишь – пронесет» как бы исподволь и поддерживал в подполковнике Александр Борисович. И не столько обвинял его и сотрудников милиции в нерадивости, сколько сетовал на то, что «так получилось». Вроде это и ему совершенно ни к чему, но раз уж так легли карты, никуда не денешься, приходится копаться, выказывая при этом определенное сочувствие людям, подобным господину подполковнику.