Текст книги "Продана (СИ)"
Автор книги: Фиона Марухнич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)
Глава 8. Кассиан
—Crepate tutti (итал. – Сдохните все)! – шепчу я, глядя на безжизненное тело отца, которое уже уносят.
В душе зияет такая пустота, будто образовалась чёрная дыра, засасывая не только чувства, но и всю мою личность, все воспоминания, всё, что ещё несколько минут назад казалось незыблемым.
Кое-как встав на ноги, я осматриваюсь.
Красивые кусты роз, ухоженный газон, идеально подстриженная живая изгородь – всё такое… совершенное, всё как он любил на фоне виллы, сделанной в изысканном стиле, таком же, как и на нашей исторической родине… в Сицилии.
Но внутри… внутри этого великолепия столько гнили, сколько не сыскать и в зловонной сточной канаве.
Кровь впиталась в плитку, в эту, мать её, дорогую плитку, её так много, будто была бойня, будто резали свинью, а не убили отца. А запах роз, сладкий, приторный, кажется мне издевательским, как насмешка над всем произошедшим. Я никогда не любил сладкое, а теперь… я его просто ненавижу!
Перевожу взгляд на Энрико он, кажется, сейчас рухнет в обморок, слабый, беспомощный, как всегда, не способный собраться в нужный момент, но, чёрт возьми, я его понимаю… Я сам сломан, сломан нахрен, уничтожен на тысячи осколков.
Маленькая Элли ревёт прижимаясь к матери, а мать… холодная королева, ни единой истерики, только шок и застывшее лицо. Конечно… она всегда была такой, и даже сейчас не в состоянии выразить нормальные, человеческие эмоции, будто проявление скорби и неподдельных слёз будет выше её, будто она сломается, если от горя заплачет, а не прольёт свои лживые, притворные слёзы.
Раздаётся звонок на мой телефон. Я дрожащими руками поднимаю трубку.
– Слушаю… – каждое слово даётся с невероятным усилием, словно вырываю его из собственного нутра.
– Кассиан Росси, дон Бальзамо уже знает, что случилось, и ждёт вас на аудиенцию. Немедленно!
Дон… Конечно, он всегда знает всё из первых уст. Это его работа, его обязанность.
Окидываю взглядом своих солдат. Их было катастрофически мало, непозволительно мало. Большая часть, да что там часть, практически вся грёбанная армия была передана Дону, для укрепления синдиката, но я намерен вернуть это всё, вернуть, чтобы объявить этому рыжему дьяволу – Лисовских – войну. И ему, и его шлюхе-жене, из-за которой эта мразь покусилась на моего отца.
Дон поддержит меня, он просто обязан меня поддержать. Иначе… иначе я сам отправлюсь к этому ублюдку, доберусь до него и перережу ему глотку голыми руками, медленно и мучительно.
Ярость вскипает во мне, подгоняя кровь по венам, накаляя каждый мускул до предела.
– Я буду, – чеканю едва слышно каждое слово.
Трубку тут же сбрасывают.
Я действую на автопилоте, разум затянут пеленой ярости и отчаяния. Не помню, как оказался в бронированном Мерседесе, как личный водитель, всегда такой собранный и немногословный, бесшумно занял своё место за рулём. Мир за окном проплывает размытой картинкой, не трогая меня. Нью-Йорк, кажется, замер, а может, это я выпал из реальности, оставив там, в саду, истекающее кровью тело отца.
Не замечаю, как мы прибываем к вилле Дона Бальзамо – ещё более помпезной и вычурной, чем наша. Каждая деталь здесь кричит о власти и богатстве, о той самой кровавой цене, что заплачена за благополучие. Но сейчас меня не заботят ни роскошь, ни чужие амбиции. Передо мной только одна цель – отомстить. Уничтожить Лисовских. Вырвать их с корнем, чтобы даже память о них не смела оскорблять прах моего отца.
Ярость клубится во мне, поднимаясь волнами, обжигая изнутри. Кажется, ещё немного, и я взорвусь, превратившись в неуправляемую стихию, всепоглощающий огонь, сметающий всё на своём пути.
Я не помню, как оказался внутри дома Дона. Лакеи, стражники, приглушённые голоса – всё это пролетает мимо моего сознания. Я сосредоточен только на одном – на встрече с Доном, на его поддержке, на той силе, что он может мне дать, чтобы обрушить свою ненависть на семью врага.
Наконец, меня подводят к его кабинету. Огромная дубовая дверь открывается, и я вижу Дона Бальзамо. Он сидит за массивным столом, как восседая на троне, окутанный дымом дорогой сигары. Его лицо непроницаемо, но я чувствую, как он оценивает меня, взвешивает мои шансы, просчитывает выгоду.
– Заходи, Кассиан, – его голос спокоен и властен, как всегда. В нем нет ни капли сочувствия, только холодный расчёт.
Я чувствую, как во мне нарастает ярость, как она подступает к горлу, готовая вырваться наружу.
– Мне нужны мои солдаты, – выпаливаю я, стараясь держать себя в руках.
Дон приподнимает бровь, изображая удивление. Он прекрасно знает, что я имею в виду.
– Кассиан, мальчик мой, я понимаю, ты потерял отца… – он тянет слова, будто испытывая меня на прочность. – Потеря невосполнима. В собственном доме, средь бела дня… это удар. Сильный удар.
– ВОТ ИМЕННО! – Я не выдерживаю, срываюсь на крик.
Эмоции захлёстывают меня, я чувствую, что теряю контроль. Подбегаю к столу Дона, хватаюсь за край, сжимая его до побелевших костяшек.
– Я ДОЛЖЕН УНИЧТОЖИТЬ, УНИЧТОЖИТЬ ВСЮ ЭТУ ГРЁБАННУЮ "БРАТВУ" ЛИСОВСКИХ! Всех до одного… всех, блядь, до одного!
Я – концентрат ненависти, сгусток чистой, испепеляющей злобы. Если бы я мог превратиться в огонь, то спалил бы всё вокруг дотла. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о мести. Я вижу перед собой лица Лисовских, их улыбки, их лживые рукопожатия, знаю их слабости, знаю, как им больно будет терять всё, что они так тщательно создавали.
Их богатство, их власть, их репутация – всё это рухнет в одно мгновение, погребённое под пеплом моего гнева. Его шлюха-жена, его дети – никто не избежит расплаты. Я не позволю им дышать тем же воздухом, что и я. Я сотру само их имя с лица земли.
– Я хочу видеть их мертвыми, Дон. Я хочу видеть, как они страдают. Я хочу, чтобы они заплатили за то, что отняли у меня отца. Я поклялся себе отомстить. Кровь за кровь.
Дон выдыхает, окутывая меня облаком дыма своей дорогой сигары. Затягивается, и я вижу, как в его глазах пляшет отблеск огня. Я дышу тяжело, каждый вдох рвёт мне грудь, в висках пульсирует адская боль, но я стараюсь не отводить взгляда от Дона, сосредоточиться на нём.
В кабинет неслышно входит какой-то его помощник. Мой взгляд невольно приковывается к нему. Он подходит к огромному шкафу из тёмного дерева и достаёт оттуда коробку. Щелчок замка, тихий шелест – и он надевает одноразовые перчатки.
– Стой на месте, – спокойно говорит Дон, продолжая покуривать сигару.
Стою. Не двигаюсь. Мой обезумевший взгляд падает на мои руки. Господи, это отвратительное зрелище! Они полностью в крови отца, липкой, багровой, запёкшейся. Чёрт, да я, наверное, выгляжу как мясник, заляпанный кровью с головы до ног, как грёбанный маньяк.
Стараюсь перевести взгляд на свою одежду, на свои светлые брюки, некогда кремового цвета, а теперь – утопленные в крови моего отца. Моя белая рубашка, тоже окровавленная, превратилась в тряпку. А главное… Вспоминаю о своём пулевом ранении на плече. Как я мог совсем забыть о нём?
Перевожу туда взгляд – рана выглядит ужасно, с рваными краями, из неё сочится кровь. Только сейчас понимаю, что адреналин тогда бил ключом, заглушая все чувства, и я ничего не заметил.
Этот помощник, как ангел смерти, достаёт из коробки медицинские инструменты, спирт, бинты. Без единого звука подходит ко мне.
Дон следит за мной неотрывно. Это что, какая-то проверка на прочность? Испытание моей воли?
Этот тип берет ватный тампон, смачивает его в спирте, и этими самыми пальцами, без предупреждения, без капли сочувствия, залезает мне в открытую рану на плече.
Адская боль взрывается в моей голове. Я чувствую, как холодный пот покрывает мою кожу, как всё тело сводит судорогой, а зубы сжимаются до скрежета.
Но я продолжаю смотреть на Дона неотрывно, стараясь не выдать ни единой эмоции, ничто не должно выдать ту агонию, в которой я сейчас нахожусь. Ни единым движением, ни единым криком, ничем. Я превращаюсь в статую, в каменное изваяние.
Тем временем, помощник деловито обрабатывает мне рану, вычищает её, заливает спиртом, жжёт плоть, а затем, столь же хладнокровно, начинает накладывать швы. Игла входит в кожу, пронзая её, выходя наружу. Всё закончено.
Дон смотрит на меня с едва заметным одобрением. Это что, действительно была какая-то проверка? Проверка моей выдержки, моей преданности?
– Как ты уже понимаешь, Кассиан, – начинает Дон, его голос наполнен снисходительностью, – ты слишком молод для возглавления своего клана. Семнадцать лет… этого недостаточно для того, чтобы принимать важные и взвешенные решения.
Слышать это от него – это удар в солнечное сплетение. Ярость, как дикий зверь, рвётся на свободу. Каждое его слово – плевок в мою душу, сомнение в моей силе, в моей способности отомстить за отца. Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но я стараюсь держать себя в руках.
– В смысле недостаточно? – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос был ровным, без единой нотки ярости или отчаяния, хотя внутри всё кипит. – Я чувствую в себе силу, я обязан уничтожить врага…
Меня перебивает взмах его руки. Дон поднимает руку, призывая меня замолчать, и с силой тушит недокуренную сигару о пепельницу, продолжая сверлить меня нечитаемым взглядом.
– Твой отец должен был готовить тебя ещё, как минимум, несколько лет, пока тебе бы не исполнилось хотя бы двадцать два года. Ты слишком молод. Импульсивен. Вражда с "Братвой" нам сейчас ни к чему, нам нужно укреплять позиции синдиката.
С каждым словом Дона я чувствую, как контроль ускользает от меня, как ярость готова захлестнуть все мои чувства. Как усидеть на месте, когда его слова – наглая ложь? Я уже не молодчик, я – убийца, сын своего отца, мужчина.
– Вы вообще слышите, что говорите?! – мой голос срывается на крик, я больше не могу себя сдерживать. – Вы понимаете, что он может сделать так с каждым капо, с каждым, блядь, капо?
И снова его жест останавливает меня. Жест руки, призывающий молчать.
– Я понимаю, поэтому месть должна быть холодной, подготовленной, выдержанной, а не такой, какой ты сейчас её видишь.
Это не то, что я хотел услышать. Я не хочу ждать, не хочу планировать, я хочу действовать.
– Ты молодой волк, дерзкий, самоуверенный, горячий. Но этого недостаточно, чтобы быть капо. Ты должен быть готов, ты должен доказать свою значимость синдикату, свою преданность, – он делает короткую паузу. – А ещё, раз ты так рвёшься стать капо, ты должен сначала выжить! И только тогда… когда ты станешь достаточно сильным, я помогу тебе осуществить свою месть, точно, холодно, безжалостно. А сейчас… я вижу только мальчишку… волчонка, который может навлечь проблем на весь синдикат!
Ярость душит меня, но слова Дона немного приводят в чувство. Он медленно встаёт из-за стола и подходит ко мне.
– Мне действительно жаль, что такое случилось с твоим отцом, он был преданным капо, одним из лучших! – его рука ложится на моё здоровое плечо, сжимая его.
К моему горлу подступает ком. Ложь? Сочувствие? Или манипуляция? Я больше не знаю, кому верить.
– И я в ярости, что этот ублюдок сотворил с ним и с тобой…
Я чувствую его руку, тяжёлую, властную, давящую на меня и одновременно поддерживающую.
– Но мы не можем поддаваться сиюминутному порыву, мы должны всё просчитать до мелочей. Запомни, наш синдикат не прощает предательства, и "Братва" заплатит за это сполна. Они захлебнутся кровью.
Я киваю, неотрывно следя за Доном. Кажется, он действительно в ярости, но он так мастерски может скрывать свои эмоции за холодным расчётом, что я невольно ему завидую. Хочу стать таким же, таким же холодным и безжалостным. Превратиться в камень, чтобы никто и никогда не смог прочесть мои мысли.
– И как я могу послужить на благо синдикату? – вырывается у меня, всё ещё ощущая на своём плече тяжелую руку Дона.
Эта рука – символ власти, символ силы, которой мне пока не хватает.
– Ты неплохо контролируешь свою боль…
Он, наконец, опускает руку с моего плеча и неотрывно следит за мной, потирая щетинистый подбородок. В его глазах – огонь, тот самый огонь расчёта, который я так мечтаю разжечь в себе.
– У меня есть к тебе предложение…
– Я готов на всё, чтобы заслужить право на месть! – бросаю я, не задумываясь.
Сейчас я – лишь оружие, жаждущее исполнения. Пусть использует меня. Пусть ведёт меня. Я – его тень, его клинок, его верный пёс...
Глава 9. Милана
За день до аукциона
Вдох. Глубокий выдох. Мой взгляд прикован к мишени. Палец мягко касается спускового крючка. Выстрел. Пуля точно в «яблочко». Повтор. Вдох, глубокий выдох. Снова выстрел. Словно в замедленной съёмке, вижу, как свинец прорезает воздух, неотвратимо летит к цели. И снова – центр мишени. Дерево изрешечено дырами, словно его прогрыз ненасытный жук. Это не просто прихоть, это необходимость. Инстинкт самосохранения, вбитый в меня с детства. Без этих умений я не выживу. Просто перестану существовать, превратившись в пыль под ногами тех, кто сильнее.
– Доброе утро начинается не с кофе?
Резко поворачиваю голову. Алекс. Моя сестра. Как всегда, она возникла словно из ниоткуда, бесшумно, как дикая кошка. Кажется, её призвание – подкрадываться.
– Какое кофе в нашем мире, Алекс? – отвечаю с лёгкой, натянутой улыбкой. В нашем мире настоящая бодрость приходит только от осознания того, что ты ещё жив. Нужно всегда быть начеку, всегда быть готовой к удару.
– Смотри, как нужно!
Алекс приседает на корточки. Движение отточено до автоматизма. Из закреплённой на лодыжке кобуры, искусно спрятанной под джинсами, она мгновенно извлекает нож. Лезвие блеснуло сталью в тусклом свете тира. Идеально сбалансированный, острый, смертоносный инструмент.
– Это оружие намного опаснее, – хитро улыбается Алекс, играя ножом между пальцами. – В нем больше неожиданности. Никто не ждёт, что ты умеешь так бить точно в цель!
Резкий взмах. Клинок с молниеносной скоростью вырывается из её руки. Свистящий звук рассекает воздух, и нож с невероятной точностью вонзается в центр мишени, покачиваясь от силы удара.
– Вуаля! – она улыбается, вскидывая брови. В её взгляде – чистый азарт.
Шутливо толкаю её в плечо и подхожу к мишени. Выдергиваю нож. Его рукоять приятно холодит ладонь. Становлюсь на то же место, повторяю за Алекс движение. Нож свистит в воздухе, но летит мимо цели, вонзаясь в дерево чуть правее.
– Видишь? Видишь? Нужно больше тренировок! – хвастается она, неотрывно наблюдая за мной.
– Ты позёрка!
Заливаясь смехом, наблюдаю за тем, как Алекс с гордостью выпячивает грудь. Её голубые глаза, точь-в-точь как у меня, искрятся озорством и весельем. Рыжие волосы собраны в высокий хвост, открывая её милое, овальное лицо. Когда она гордится, румянец проступает на её бледной коже, а россыпь веснушек становится ярче.
– Если честно, я пришла за другим! Отец ждёт! Звал нас на завтрак!
Веселье как рукой снимает. Отец. Я прекрасно знаю, что мы будем обсуждать за завтраком. Как всегда. Мою помолвку с Никитой Швец. Мужчиной, старше меня на двадцать лет. Отцу плевать на эту разницу. Главное – деньги, влияние и те связи, которые принесёт ему этот союз. Меня передёргивает от одной мысли о нем.
Никита Швец… Он как хищник, затаившийся в тени. Невысокий, плотный, с вечно сальным взглядом, скользящим по мне, словно ощупывающим. От его приторных комплиментов и нарочито нежных прикосновений по спине мурашки бегут. Он смотрит на меня так, словно я – кусок мяса, выставленный на продажу. И я вижу, как в его глазах загорается алчный огонёк, когда он вспоминает, что я до сих пор невинна.
Отец… Он тщательно оберегал меня и Алекс от мужского внимания, ограждал от любых контактов, будто боялся, что мы "опустимся до уровня матери". Его болезненная одержимость "чистотой" дочерей превратилась в тюрьму для нас. Кажется, он считает, что девственность – лучшая гарантия моей покорности в браке с Никитой.
Обхватив мою ладонь своей, Алекс потянула меня за собой, и я безвольно последовала за ней. Её хватка была удивительно сильной, словно в любой момент она была готова защитить меня от невидимой опасности.
– Он будет в ярости, если мы опоздаем, – шепчет она, ускоряя шаг и лавируя по бесконечным коридорам нашего особняка.
Иногда мне казалось, что это не дом, а настоящий стратегический объект, какой-то огромный муравейник, наполненный комнатами, каждая из которых скрывала свои секреты. Здесь всегда было полно людей отца, его приближенных из «Братвы». Куча мужчин – солдаты, телохранители, криминальные типы – они все постоянно ощупывали нас взглядами, оценивая с головы до ног, но никто не смел подойти ближе, заговорить или, тем более, прикоснуться. Они прекрасно знали: стоит лишь коснуться пальцем дочерей босса русской мафии, и ты – ходячий мертвец.
Да и, честно говоря, у меня не возникало особого желания, чтобы эти типы ко мне приближались. Их лица казались настолько необремененными интеллектом, что я просто не представляла, о чем с ними можно разговаривать. Единственное, что, казалось, их занимало, – это животный секс. Но даже эта перспектива не вызывала во мне ни малейшего интереса. Порой мне казалось, что отец намеренно окружил себя самыми отталкивающими мужчинами на свете.
И этот Никита… Меня пробирает дрожь при одной мысли о нем. Я надеюсь, что после свадьбы у меня получится сбежать и начать новую жизнь, где-нибудь далеко, где меня никто не знает. Пусть он и дальше думает, что я покорная, смирилась со своей участью, что я тихая и послушная девочка. Он глубоко ошибается.
Наконец, Алекс протискивается со мной в огромную кухню-гостиную, выполненную в каком-то вычурном стиле, демонстрируя богатство, но начисто лишённое вкуса. Дорогая мебель, картины в позолоченных рамах, хрустальные люстры – всё кричало о деньгах, но не создавало уюта.
– Чего так долго? – тихий рык отца прерывает тишину.
Он сидит во главе длинного стола, заваленного остатками завтрака. Его взгляд прикован к нам, неотрывно, прожигая в нас дыру. Рыжие волосы, с пробивающейся сединой, зачёсаны назад, открывая высокий лоб, изрезанный морщинами. Голубые глаза горят неистовым огнём, выдавая бурю эмоций, бушующих внутри него.
– Я тренировалась, – произношу я как можно более спокойно, не выдавая того отвращения и негодования на отца, что сидит внутри меня.
Я ненавижу своего отца, его жестокость, его аморальность, весь его облик – сплошное отторжение, и мы не забыли, что он сделал с матерью. Поэтому, стискивая зубы, мне приходится брать себя в руки и выдать дежурную улыбку.
– Опять занимаетесь хернёй, вместо того, чтобы готовиться к свадьбе!
Выплёвывает он слова, чем раздражает меня ещё больше. Его тон заставляет мою кровь закипать, но я стараюсь не показывать этого.
– Мы можем полагаться только на себя, – вступается за меня Алекс, отвечая на его презрение таким же презрением в ответ.
Я стискиваю руку Алекс, призывая её замолчать, не накалять обстановку. Но она, как обычно, рвётся в бой, забывая о последствиях. Её импульсивность всегда была нашей проблемой.
– Мы опоздали не больше, чем на пять минут, я думаю, отец, ты в силах пережить это, – наконец произносит она и одаривает его самой ехидной улыбкой, на какую только способна. В её глазах пляшут черти, и я чувствую исходящее от неё напряжение.
Отец кривит губы и тихим, угрожающим голосом произносит:
– Если бы я не договорился уже о вашем выгодном замужестве, ты бы сейчас так сильно не распиналась передо мной, Александра!
Голос отца полон угроз, и мы обе знаем, что это значит. Любое насилие, физическое наказание – это тот самый метод устрашения, которым он умело пользуется. Но Алекс не вздрогнула, она стоит прямо, с вызовом глядя отцу прямо в глаза. Её упрямство граничит с безрассудством.
– Благодари только своего будущего жениха за это!
Он взмахивает рукой, призывая нас присесть. Мы подчиняемся его жесту, но Алекс не отводит от него взгляда, будто пытается прожечь дыру в его лбу.
– Сколько раз я просила не называть меня Александрой? – шипит она, наконец, отводя от отца взгляд.
Я вижу, как она под столом стискивает руки в замок, как ярость душит её. Она ненавидит своё полное имя. Это имя означает одно – её связь с отцом, со всем русским, что у неё есть, со всей его криминальной империей, которое он построил. И пытаясь называть себя сугубо американским именем, она пытается бежать от своего наследия, но это так же, как и бежать от самого себя. Это не работает. И отец знает об этом, и наслаждается её бессильной злобой.
Отец медленно качает головой.
– Александра… Александра… Александра.
Я вижу, как кровь приливает к щекам Алекс, и хватаю её за руки под столом, тихо шепча ей на ухо:
– Успокойся, прошу, он испытывает тебя… Не дай ему этой победы.
Алекс с трудом берёт себя в руки. Я вижу, как постепенно расслабляются мышцы её лица, и тихо радуюсь этой маленькой победе. Мы не должны открыто демонстрировать свою ненависть и презрение, ведь если отец догадается о том, что мы намереваемся сбежать от своих будущих мужей, он удвоит охрану или, что ещё хуже, отправит свою охрану нашим будущим тестям. Этого мы допустить не можем.
В гостиную-столовую входит прислуга и ставит перед нами поднос с типичным английским завтраком: яичница с беконом, тосты, запечённые бобы и жареные колбаски. И две чашки ароматного кофе. Мы безмолвно принимаемся за еду, стараясь не выказывать отвращения, но аппетита нет ни у меня, ни у Алекс. Пытаемся есть неспешно, под пристальным взглядом отца.
– Я вас позвал, чтобы предупредить, что сегодня вас отправят к гинекологу, чтобы подтвердить вашу девственность.
Он произносит это так обыденно, словно мы – породистые суки, которых он с нетерпением хочет отправить на вязку. Меня передёргивает, но не успеваю я и слова вставить, как Алекс вскакивает со стула и с силой бросает вилку на стол. Серебряный прибор, ударившись о фарфоровую соусницу, с грохотом разлетается на осколки, перемешанные с клюквенным соусом.
– Ты издеваешься, отец? – Я вижу, как Алекс задыхается от гнева. Я и сама в ярости, готова убить мерзкого старика на месте, но Алекс, как обычно, не в силах сдержать эмоции. – Мало того, что ты выдаёшь нас замуж за своих… уродов… – она кривится от этого слова, вспоминая варианты, которые подбирал нам отец. – Так ещё и это унижение! Им нужна девственница? Да пусть их члены отсохнут!
С этими словами она с силой опускается обратно на стул, всем своим видом показывая своё несогласие. Лицо её пылает, а руки дрожат. Отец невозмутимо наблюдает за её вспышкой. Его взгляд скользит по обломкам соусницы, не выражая ни малейшего сожаления о разбитой посуде.
– Это обязательно? – наконец, произношу я ледяным тоном.
Мой взгляд скрещивается с отцовским, его губы трогает кривая, едва заметная улыбка. Я стараюсь сохранять спокойствие, но внутри всё кипит.
– Это одно из условий вашей помолвки… увы, отказать я не могу, да и не собираюсь! – Он пожимает плечами, как будто вопрос этот ничего не значит. – Вы должны быть безупречными, а не такими, как ваша шлюха-мать!
В комнате повисает тяжёлое молчание. Слова отца ударяют в самое сердце: болезненно, унизительно. Я сжимаю кулаки под столом, стараясь сдержать рвущуюся наружу ярость. Мать. Он всегда попрекал нас ею, называя нас дочерями шлюхи. Но мы-то знаем правду. Она была единственным светлым пятном в его тёмном мире. И он уничтожил её.
